Маленькая роскошь

Оззи понял это не в моменте — не по одному жесту и не по одной тарелке. Скорее по сумме мелочей, которые сначала казались безобидными. Физз всегда соглашался поесть. Ни разу не отказывался. Никогда не говорил «не хочу». Он просто… клал себе мало. Настолько мало, что это выглядело почти как вежливость — будто он не хотел быть обузой даже за столом. Пару ломтиков. Несколько ложек. Аккуратно, с краю тарелки, оставляя остальное нетронутым. — Хочешь ещё? — Асмодей спрашивал это раз за разом, но ответ всегда оставался одинаковым: — Я наелся, — слишком быстрый и уверенный. Очередная заученная фраза, которая постепенно начинала раздражать и сводить с ума. Глупо было отрицать, что его забота чисто функциональна. Асмодей уже смирился с тем, что это странное чувство где-то в центре груди — не проявление гормонов и не про желание обладать. Тогда грех промолчал. Как и десятки раз до. Опыт показал, что прямое столкновение с омегой кончается пустой истерикой. А его истерики... Оззи не любил их. Не потому что они раздражали, а из-за того, что он не выносил вида слез Физзаролли. Особенно, если причиной для плача, становился он сам. Сразу хотелось извиниться, прижать, исправить ситуацию. Уязвимость. Неприятное, склизкое чувство, что появлялось рядом с омегой. Чувство, которым тот мог бы воспользоваться, если бы узнал. А Асмодей ненавидел, когда им пользовались. И всё же он продолжил наблюдать. Замечал, как бес иногда машинально проводит рукой от талии вниз, будто проверяя, не виден ли живот. Живота, разумеется, не было — только острые рёбра и впадина между ними. Замечал, как медленно Физз ел. Долго жевал. Часто делал паузы, отвлекался на разговор, вставал за водой, возвращался — и доедал уже холодное. Иногда откровенно «забывал» про перекусы. Иногда с улыбкой отодвигал тарелку: — Если съем ещё, усну прямо тут. Когда Мёрфи в очередной раз напомнил про вес, Физз покивал, пообещал «стараться», а потом всю дорогу домой шутил так, будто речь шла о новом хобби, а не о собственном теле. — Представляешь, — хмыкнул он, — мне официально прописали жрать. Оззи не улыбнулся. Через пару недель вес действительно пополз вверх. Медленно. Почти неуверенно. Как будто Физз соглашался на это только наполовину, всё время ожидая подвоха. И подвох всегда находился: бессонная ночь, стресс, важный приём — и цифры снова откатывались назад. Однажды Асмодей попытался поговорить об этом осторожно. — Ты не боишься… поправиться? — спросил он как можно нейтральнее, будто речь шла о погоде. Физз фыркнул, не поднимая взгляда от чашки. — Да ладно. Мне с моим метаболизмом это не грозит. — Это не ответ. Бес пожал плечами. — Я просто не люблю тяжесть в теле. Когда оно… медленное. Непослушное. Он сказал это легко, но пальцы на кружке сжались чуть сильнее. Оззи понял тогда ещё одну вещь: Физз не морил себя голодом из ненависти. И не из желания исчезнуть. Скорее — из страха измениться. Стать «не тем». Потерять контроль над единственным, что всегда было полностью его — собственным телом. — Ты ведь знаешь, что тебе не нужно оставаться таким, чтобы я?.. — начал Оззи и осёкся. Физз наконец посмотрел на него. — Я знаю. — И добавил тише: — Но иногда это не про тебя. После этого разговоры стали чаще. Короче. Не всегда успешными. Физз всё ещё ел мало. Всё ещё отшучивался. Но иногда — совсем редко — позволял себе добавку. И каждый раз после этого выглядел немного напряжённым, словно ждал, что кто-то сейчас укажет пальцем и скажет: «Вот. Уже слишком». Оззи не указывал. Он просто был рядом. Следил. И впервые в жизни понимал, что ненавидит то, насколько же Физз изломан и зашуган. Но теперь это стало его ответственностью, и стоять в стороне или раздражаться было глупо. И, поскольку разговоры не помогали, Асмодей решил прибегнуть к своему самому сильному оружию. Однажды грех оказался слишком близко. Физз стоял у зеркала, возясь с застёжкой на поясе и недовольно хмурясь — брюки вдруг сели плотнее, чем раньше. Совсем немного. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы он задержал дыхание и втянул живот рефлекторно. И именно в этот момент Оззи подошёл сзади. Ладонь легла не на талию — ниже. Спокойно. Уверенно. Без паузы, будто это всегда было позволено. Тёплые пальцы скользнули по коже и остановились, ощутив мягкость, которой раньше там не было. Физз напрягся. Всё тело резко сиало жёстче, но не из страха, а скорее от дискомфорта. Он уже хотел отшутиться привычно, но Асмодей не позволил. Наклонился и буквально утонул в нём: поцелуй в плечо, в шею, в висок, ещё и ещё, не давая времени на мысль, только на ощущение. — Боги… — выдохнул он почти с улыбкой. — Ты тёплый. Физз моргнул. — Ч… что? Руки Оззи медленно прошлись по талии, обрисовывая форму, не сжимая — подтверждая. Потом опустились ниже, мягко, почти лениво, ладони сомкнулись на ягодицах, и грех замер на секунду, будто прислушиваясь к собственному ощущению. Хоть он и не врал, это была манипуляция чистой воды: через тело, через внимание. — Они округлились, — произнёс Асмодей спокойно, без шутки. Физз дёрнулся было, но его тут же поймали за подбородок, развернули к себе — не резко, а так, как разворачивают, когда хотят, чтобы смотрели в глаза. — И знаешь, — продолжил Оззи, тихо, — на их фоне талия выглядит меньше. Омега растерянно моргнул. Один раз. Второй. Такие ситуации всегда заставали его врасплох: когда его партнёр без причины демонстрировал внимание, даже если и направленное на тело. — Ты… — он сглотнул. — Ты сейчас издеваешься? — А похоже? Оззи снова прижал его к себе, не сжимая, а удерживая. Руки опустились — ниже. Ладони сомкнулись на ягодицах уже без колебаний, уверенно, собственнически. Он сжал их чуть сильнее, чем раньше, и на секунду замер, будто наслаждаясь тем, как они ложатся в руки. — Вот это… — выдохнул Оззи. — Мне нравится. — Что?! — Это, — спокойно повторил Асмодей и снова притянул его к себе. — То, как ты сейчас выглядишь. Как ощущаешься. Он наклонился, целуя его уже в губы — не глубоко, но настойчиво, с лёгким нажимом, как будто проверял, не исчезнет ли реакция. Не исчезла. Оззи снова скользнул ладонью на живот, прижимая к себе. Он не гладил — он держал. Долго. Намеренно. — Ты стал мягче здесь, — пояснил он тихо, почти интимно. — И от этого ты… ужасно притягательный. Физз замер. Щёки вспыхнули. Он не втянул живот — просто не успел. А потом не стал. Это было так глупо: само воплощение Похоти находило его привлекательным. Несмотря на шрамы, отсутствующие рога и многие другие изъяны. Но, когда большие горячие руки сжимали тело вот так, а губы шептали всякие жаркие комплименты, хотелось верить. К тому же, Асмодей редко ограничивался словами. — Ты… серьёзно? Оззи улыбнулся и вновь поцеловал его в уголок рта, в щёку, в висок — медленно, будто отмечая каждый миллиметр. — Я не стал бы так трогать то, что мне не нравится. Его руки снова сжали ягодицы, на этот раз чуть дольше, чуть плотнее. Он наклонился, шепча почти в ухо: — На их фоне ты вообще выглядишь безумно изящным. Физз сглотнул. Плечи опустились. Он не отстранился — наоборот, сам подался ближе, позволяя удерживать себя, позволяя нравиться. Альфа это почувствовал. И не отпустил. Вес добирался медленно, почти незаметно — пару килограммов тут, ещё немного там. Зато тело откликнулось сразу. Сон стал глубже, без резких пробуждений. Запах выровнялся — не скачущий, не тревожный, а ясный, устойчивый, с тёплой нотой, в которой Оззи теперь безошибочно угадывал его даже с другого конца помещения. Энергии стало больше: Физз меньше замирал, чаще двигался, смеялся, жестикулировал — как будто перестал экономить себя. И выглядел… опасно хорошо. Оззи ловил себя на том, что всё чаще просто не может пройти мимо. Рука сама тянулась, перехватывала за талию, за бёдра, притягивала ближе. Он прижимался носом к шее, вдыхал, выдыхал и шептал с хриплой улыбкой: — Вот теперь идеально… чёрт. Я правда хочу прикоснуться к тебе без одежды. Можно? Физзаролли каждый раз смущался одинаково — краснел, опускал взгляд, а потом неуверенно кивал. И Оззи будто ждал именно этого. Руки скользили под шорты легко, без спешки, словно он изучал заново знакомую форму. Ладони обхватывали бёдра, ощущая упругость, задерживались, сжимали, отпускали, снова гладили. Большие пальцы проходились по линии, где раньше было только напряжение — а теперь появилось живое тепло. Омега тихо выдохнул, почти задыхаясь от того, как естественно это ощущалось. Грех не торопился. Он явно наслаждался тем, как тело откликается — не сжимается, не уходит, а принимает. Ладони прошлись туда-обратно, сжали ягодицы без всякой осторожности. Пальцы Асмодея слегка проникли за линию трусов, и он тихо рассмеялся куда-то в ухо: — Ты знаешь, какие они теперь… отзывчивые? И почти сразу — лёгкий шлёпок. Скорее жест, чем удар. Физз уже набрал воздуха, чтобы возмутиться — и замер. Ощущение оказалось другим. Не глухим, не резким. Мышцы отозвались мягкой волной, тёплой, тянущей, с лёгким покачиванием, от которого по спине прошла дрожь. Он резко втянул воздух и покраснел до кончиков ушей. — …Ещё раз, — выдохнул бес, сам удивляясь своему голосу. — Я… хочу кое-что проверить. По лицам греха растеклась довольная улыбка. Он притянул омегу ближе, почти вплотную прижимая к себе, и начал похлопывать — неравномерно, играя с ритмом. То совсем легко, то чуть ощутимее. Не больно. Чувственно. Физз тихо заскулил и тут же прикусил нижнюю губу, утыкаясь лбом в плечо Оззи. Не от боли — от неожиданности, от нового ощущения собственного тела, которое вдруг перестало быть хрупким и стало… живым. Примерно тогда же стало очевидно, что изменения затронули не только отражение в зеркале. Всё вдруг стало… проще. Проще двигаться. Проще позволять. Проще не думать. Тело больше не отзывалось резкими вспышками дискомфорта, не требовало осторожности в каждом движении. Мягкость, появившаяся там, где раньше были только острые линии и напряжение, принимала прикосновения — распределяла их, гасила резкость. Не нужно было подбирать углы, искать мягкие поверхности или старательно выбирать позу. Оззи заметил это почти сразу. И — увяз. Он стал трогать Физза чаще, дольше, жаднее, будто не мог насытиться тем, как тот теперь ощущается под ладонями. Руки ложились уверенно, сжимали без страха, скользили так глубоко, что у обоих перехватывало дыхание. Иногда Асмодей зажимал его где-нибудь в коридоре, забывая, куда вообще шёл, и только тихо выдыхал: — Чёрт… ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Физз фыркал, краснел, но не отстранялся. Иногда — наоборот, специально проходил мимо так, чтобы задели. Проверял. Ловил реакцию. И порой эти провокации становились чересчур очевидными. Физз закинул ногу на ногу, будто ничего особенного не происходило. Лимузин мягко тронулся, за стеклом приглушённо зашуршал город, но пространство внезапно стало слишком тесным. Кожаные шорты. Чулки. Та самая линия бёдер, которую Оззи теперь видел иначе — не резкой, а живой, притягательной до невозможности. Он понял, что смотрит слишком долго, когда Физз медленно повернул голову и их глаза встретились. — Ты завис, — заметил он тихо. Слишком спокойно. — Опять. — Ты это надел нарочно, — отозвался грех, не отводя взгляда. Бес лишь пожал плечами. — Мне нравится, как ты реагируешь. Это стало последней каплей. Оззи притянул его к себе одним движением — не резко, но без обсуждений — и усадил на колени, так, что омега сначала тихо выдохнул от неожиданности, а потом застыл, чувствуя под собой тепло и уверенность. — Оззи… — Тсс, — он наклонился ближе, губами к уху, почти касаясь. — Я слишком долго держался. Ладони легли на бёдра сразу. Пальцы залезли под чулки, чуть спуская их. Медленно. Грех не торопился — он словно изучал, запоминал, убеждался. Давление стало чуть сильнее, и Физз невольно подался навстречу, уткнувшись затылком ему в плечо. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Оззи с лёгким обвинением. — И пользуешься этим. Физз сглотнул. — У меня складывается ощущение, что мой зад тебе теперь нравится больше, чем я целиком. — Это клевета. Я просто… слишком хорошо вижу результат. Оззи скользнул руками выше, затем снова вниз, задержался, словно не мог решить, куда именно хочется сильнее. Он прижимал его к себе, не требуя, не торопя — просто удерживая, как нечто слишком ценное, чтобы выпускать. — Ты изменился, — тихо продолжил он. — И я… не готов к тому, как сильно мне это нравится. Физзаролли поднял голову. Его щёки были красными, дыхание сбилось, но взгляд оставался дерзким — до определённого момента. — Тогда держи крепче, — шепнул он. — Раз уж начал. И Оззи держал. Не как лорд. Не как грех. А как супруг, который внезапно понял: его привязанность давно перестала быть спокойной — и это уже невозможно развидеть. И именно в этот момент грех поймал себя на ещё одной мысли — куда менее приятной. Физзу всегда нравилось, когда на него смотрят. Он был актёром, шоуменом, существом сцены — и внимание для него было не бонусом, а воздухом. Раньше это была толпа. Арена. Камеры. Теперь — один зритель. И Физзаролли работал на него так же, как когда-то работал на зал. Тонко. Почти незаметно. Он медленно изучал реакции, запоминал, что задерживает взгляд, от чего дыхание Оззи сбивается чуть сильнее, какие жесты вызывают мгновенный отклик. И давал именно это — ровно столько, чтобы хотелось ещё. Это пугало. Потому что при желании Физз мог бы не просто получать внимание — он мог бы им управлять. Как это делали многие омеги. Со своими альфами. И с чужими. Но и это не было самым страшным. Теперь, когда омега в полной мере осознал свою сексуальность, сдерживаться стало в несколько раз сложнее. Оззи понял, что сам начинает хотеть Физза иначе. Сильнее. Глубже. Подкормок — прикосновений, поцелуев, контроля — уже не хватало. Не потому что они не насыщали, а потому что Физз кружил перед ним в коротких шортах, позволял трогать себя, позволял смотреть — и быстрого поверхностного секса становилось мучительно мало. Мысль вызывала скрип зубов. Хотелось узнать, как омега теперь ощущается внутри, как ягодицы лежат в руках и слегка покачиваются при равномерных движениях, как было бы приятно брать его на столе, у стены, под всеми возможными углами, и Физзаролли больше не боялся бы этого, а жадно стонал, выгибаясь и мурлыча. Асмодей с запозданием понял, что он не удерживает баланс. Он уже стоит на краю — и прекрасно это осознаёт. Они доехали почти в тишине. Не неловкой — насыщенной. Физз так и остался у него на коленях, устроившись боком, будто это было самым естественным положением в мире. Оззи держал его одной рукой, второй лениво водил по бедру, иногда останавливаясь, словно проверяя: всё ещё здесь, всё ещё можно.