Докричаться до Небес

За стенкой кто-то перебирал гитарные струны. Мелодия была до жути знакомой — будто из глубокого колодца памяти поднимался обрывок колыбельной, которую пела мать. Но в то же время в ней таилась чужая, нездешняя грусть, от которой по спине бежали мурашки. Илья проснулся не от звука, а от наваждения, что принесла эта мелодия. Он лежал, вглядываясь в потолок, пока сознание цеплялось за обрывки сна: ледяные пальцы на лбу, тишина после бури, крепкая рука. Он слепо прищурился, заозирался по сторонам. В комнате стоял сизый полумрак — он проспал целый день, а может, и больше, пытаясь переварить чудовищный груз боли. Желая смыть с себя липкий налёт кошмара, он прошёл в подсобку, где на грубом столе стояли глиняный таз и оловянный кувшин с застоявшейся водой. Единственная сальная свеча в железном подсвечнике мигнула и загорелась, отбрасывая на бревенчатые стены уродливые тени. Илья машинально потянулся к кувшину и вдруг замер, уставившись на свою правую руку. На ней был окровавленный жгут. Аккуратный, плотный, наложенный умелыми руками. Память услужливо подсказывала: осколок, боль, кровь на половицах. Но дальше — провал. Неужели в бреду он смог сделать себе такую перевязку? И тут же, словно фантом, возник образ. Не лицо — смутный силуэт на фоне тьмы, холодное сияние бледной кожи, тень от длинных ресниц. Разум не мог вспомнить точные черты, но тело помнило: ледяное прикосновение к ране, неестественную лёгкость, с которой его подняли, и всепоглощающую тишину, что шла от этого существа. Сердце забилось чаще, настойчиво твердя: «Ты его знаешь. Ты его звал» Руки слегка дрожали, когда он снимал бинты. Под ними кожа была чистой. Ни шрама, ни царапины, лишь бледная полоска. Он поворачивал руку перед лицом, как любопытный младенец, который нашёл на своём теле чужую печать. Это было невозможно. Это было… не от мира сего. Приведя себя в порядок, он спустился вниз, в полутемную общую столовую. Воздух пах похлёбкой и сыростью. Его взгляд упал на плетёную хлебную корзинку — на ней лежал конверт. Бумага была плотной, дорогой, с лёгким тиснением по краю. Такие не валяются в приюте для бедняков. Сердце ёкнуло: Франклин. Илья взял конверт. Под пальцами бумага была прохладной и гладкой, как шёлк. Внутри лежало письмо, написанное каллиграфическим почерком. Буквы местами плясали, будто рука писавшего дрожала от усталости или волнения.

«Целитель Яцкевич,

Ваш дар не остался незамеченным. Требуется Ваше присутствие на особом приёме у лорда Алексея Фаркуада.

Вас просят прибыть завтра, с наступлением темноты, к северо-восточным воротам королевского замка. Вас встретят и препроводят с полной осторожностью и уважением.

P.S. Умоляю, проигнорируйте гротескные слухи о его светлости. Его эксцентричность — лишь дымовая завеса для самого искреннего отчаяния, которое мне доводилось видеть. Он не опасен. Он — в агонии.

Ф.Й.»

Снизу была печать — стилизованные когти совы, сжатые вокруг скипетра. Илья глубоко вздохнул. Видимо, настала его очередь исцелять душу принца. Он медленно сложил письмо. У него был целый день, чтобы попытаться снова выстроить хрупкие стены внутри себя. Стены, которые, он уже знал, не выдержат и первого взгляда на того, кого называли принцем.

✧༺†♡†༻✧

В замке всё было обставлено с поражающим великолепием. Гобелены, в которые было вплетено чистое серебро, тяжелые бархатные портьеры, канделябры из литого золота — здесь, казалось, было всё для самой изысканной и комфортной жизни. Но аура этого места была густой и мертвенно-серой. Не просто горе, а что-то иное вонзилось в каменные стены. Воздух пах застоявшейся печалью, смешанной с тонким ароматом увядающих лилий — цветов, которые здесь меняли ежедневно, но они всё равно умирали за несколько часов. Илья следовал за слугой, одетым в ливрею горчичного цвета. Его зрачки непроизвольно расширялись, впитывая сияние роскоши. Он впервые был в королевском замке, и это непривычное величие давило на него почти так же сильно, как и скрытая боль. — Прямо до конца коридора, комната слева, — слуга остановился на последнем повороте, и учтиво поклонился, не решаясь сделать ни шага дальше. В его глазах промелькнул плохо скрываемый страх. Илья кивнул. Костяшки пальцев побелели от того, как крепко он сжал ручку своего потертого чемоданчика. Оставшись один, он пошёл вперёд. Его шаги отдавались в тишине глухим эхом. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Из щели струилась густая, лиловая тень. Илья сделал последний, самый тяжёлый шаг. Виски пульсировали в такт тихому, неровному сердцебиению, доносящемуся из-за двери. — Господи, Вы пришли! Лорд, до этого момента казавшийся скульптурой скорби у кровати, подскочил с места. Тень, падавшая от высокого окна, на миг исказила его черты, сделав почти гротескными. — Франклин мне рассказал… что Вы видите то, чего не видят другие. Что Вы лечите не тело, а душу. Он, наконец, отпустил хрупкую кисть принца и подошёл к зарешечённому окну, за которым в предрассветном тумане тускло желтел фонарь. Его фигура, обычно уверенная, сейчас казалась сломанной. — Саша... Точнее, принц Парадеев умирает. Не от лихорадки и не от яда. От чего-то… что сидит в углу его покоев и смотрит. И я… — голос лорда, всегда ровный и властный, дал трещину. В его глазах, обращённых к Илье, мелькнул не аристократический гнев, а беспомощный страх. — Я могу купить полкоролевства, но не могу… не могу прогнать тень от его кровати. Он снова бросился к ложу, схватив почти прозрачную ладонь принца и прижав её к своим губам. Тот лежал, утопленный в трёх персидских одеялах, на шёлковых простынях, стоивших целое состояние. Грудь под тонкой рубашкой едва поднималась, а на лице, обрамлённом белыми волосами, застыла пустота. Глядя на них — на этого могущественного человека, беспомощно цепляющегося за ускользающую жизнь, и на того, кто уже почти ускользнул, — Илья почувствовал, как сердце делает мучительный кульбит. Двое влюблённых, чьё счастье было отравлено чем-то, что не купишь ни за какие стерлинги. Ему стало до физической боли жаль их. И в этой жалости родилось то, что было страшнее любого долга или приказа: тихое, яростное решение. Он поставил свой чемоданчик на пол. Он посмотрит в тот угол, куда боится смотреть даже лорд. Потому что если не он, то кто? — Ваше Высочество, — прошептал Илья, чтобы не разорвать хрупкую тишину. — Вы можете описать свою боль? Парадеев вяло повернул голову на подушке. Казалось, он был высечен из мрамора и лунного света: острые скулы, пухлые губы, волосы цвета парного молока, рассыпанные по шелку. А завораживающие зелёные глаза... Они были пустыми. Илья не мог оторвать взгляд, чувствуя, как его собственная душа наклоняется над этой пропастью. — Она... везде. — Голос принца был сухим шелестом опавших листьев. — Как будто я падаю... и падаю. Она смотрит, — его остекленевший взгляд уставился в пустоту. — Из угла. И когда она смотрит... всё внутри меня перестаёт быть мной. Это и было самым страшным. Боль ещё можно вынести. Потерю себя — нет. Илья медленно перевёл взгляд с принца на тёмный угол комнаты. Его собственное сердце забилось в такт этому немому визгу. Чтобы исцелить это, ему придётся не принять боль. Ему придётся заглянуть в ту самую бездну, что пожирает принца изнутри. — Вы... сможете нам помочь? — спросил обеспокоенно Алексей. — Конечно. Как всегда, — горько усмехнулся Илья. На этот раз он решил провести другой, более мощный ритуал. Из чемоданчика он достал засохшие фиалки, сверкающий лазурный порошок, небесно-голубую воду и серебряную чашу. — Лорд, Вам нужно выйти. — Илья даже не посмотрел на него. — Ваши чувства... они для него как колокольный звон. Алексей замер, его пальцы вцепились в руку принца. Отпустить — словно отрезать часть себя. Но в глазах Ильи он увидел не просьбу, а приговор. Медленно он разжал пальцы и отступил к двери, не в силах отвести взгляд. Илья рассыпал лазурь по полу. Порошок лёг холодным сияющим кольцом, отсекая их от мира. Засохшую фиалку — под сердце принца, на тонкую рубашку. — Держитесь за что-то светлое, — его голос стал монотонным, как заклинание. — Запах травы после дождя. Тёплый камень на солнце. Держите, как путеводную нить. И не отпускайте. Он окунул пальцы в ледяную, голубую воду и провёл ими по векам. Мир отвердел и очистился, как стекло после мороза. Звуки ушли, но внутреннее пространство наполнилось гулом — тихим, настойчивым, будто шум крови в ушах перед обмороком. Чаша была поставлена между ним и углом. Он сел спиной к принцу. — Ваше Высочество, смотрите в окно. Думайте о своём свете. Зажгите его для меня. Илья глубоко вдохнул и отпустил внутренние защиты. Он перестал сопротивляться дару. Вода в чаше вскипала, выпуская струйки ледяного пара, и в её глубинах клубилось нечто, лишённое формы. Книги с полок падали с глухими ударами. Люстра звенела, бросая по стенам судорожные пляски света и тени. Принц Парадеев выгнулся на кровати, рот его был открыт в беззвучном крике. Пустота, что пожирала его изнутри, теперь стекала с кончиков пальцев серой, мерцающей пылью и тянулась к Илье. Илья чувствовал это. В его разум вливались чужие страхи: детский ужас перед тёмным коридором, отчуждённый холод королевского долга, всепоглощающая тоска по человеку, до которого нельзя дотронуться. И поверх этого — ползучее ощущение падения в бесформенную пустоту, где нет ни верха, ни низа. Только вечное смещение. Щупальца из угла дрогнули и разом отпустили принца. Они нашли нового, более восприимчивого хозяина. Сгусток тьмы из чаши рванулся вверх и вонзился Илье прямо в солнечное сплетение. Он не закричал. Воздух вырвался из его лёгких тихим, страшным всхлипом. Всё внутри медленно переставало быть им. Ритуал удался. Связь с принцем была перерезана — и пересажена на него. Принц Парадеев обмяк на подушках. Его грудь впервые за неделю поднялась в глубоком, свободном вдохе. Слабый румянец жизни начал возвращаться к его щекам. Алексей, услышав тишину, ворвался в комнату. Он увидел бледное, но спокойное лицо возлюбленного — и рядом, на полу, фигуру Ильи, согнувшуюся пополам. Целитель трясся, его пальцы впивались в собственные предплечья, оставляя багровые полосы. Его широко раскрытые глаза смотрели сквозь мир, видя только внутренний ад, который он только что добровольно впустил. — Что Вы... что с Вами? — прошептал лорд, опускаясь рядом. Илья резко вскинул голову. Его взгляд был диким, нечеловеческим. В нём плескался ужас принца, смешанный с его собственным. Он отшатнулся от протянутой руки, как от раскалённого железа. — Не... трогайте, — выдавил он хрипло. — Всё... во мне. Она... во мне. Он встал. Движения были резкими, механическими. Он не взял свой чемоданчик. Он просто побежал. Выбежал из покоев, сломя голову по звенящему эхом коридору, сбивая с ног остолбеневшего слугу. Он бежал не от боли. Он бежал вместе с ней, пытаясь физически убежать от того, что теперь жило у него внутри. Но куда бежать от самого себя? Невидимые лезвия царапали глотку. Сердце, разрываясь, пыталось перекачивать густую, тёмную субстанцию — смесь его собственной крови и той безликой пустоты, что теперь была его верной спутницей. Город за стенами замка встретил его предрассветным холодом и пустынными улицами. В его искажённом восприятии с крыш сползали тени, из переулков доносились шепоты. Животный инстинкт пронзил его сломанный разум: — Беги. Иначе они догонят тебя. Он посмотрел на сползающие тени и повиновался. Он бежал, не видя дороги. Редкие прохожие казались ему искажёнными, подозрительными. В голове — какофония шепотов: «Бесполезный... Твоё сердце нужно проткнуть колом... Доктор не поможет... Отмаливай свои грехи, нерадивый сын Господа!» Церковь. Золотые маковки сияли, как единственное спасение. Тишина, запах ладана, тусклый свет лампад. На мгновение — облегчение. «Святое место. Сюда они не войдут» Он прижался лбом к ледяному дереву скамьи, судорожно глотая святую воду, пытаясь выжечь изнутри чужое присутствие. Но вода была просто водой. А тени — уже тут. У алтаря, в дверных проёмах. В ужасе он швырнул в них флягу, и вода брызнула жалкими каплями. Тени не исчезли. Они жадно впитали её, словно дешёвый виски. Они сгущались, колебались и издавали звук — ледяной, беззвучный смех, который он слышал внутри черепа. Защиты нет. Никогда и не было. Есть только он — и дыра в мире, что зовёт домой. Он выбежал из церкви. Легкие горели, ноги подкашивались. Он выбежал за город, к старым полуразрушенным складам, на пустырь у леса. Он споткнулся о корень и упал на промёрзшую, грязную землю. Силы кончились. Вокруг — тишина. И из этой тишины на него наползла тень. «Сейчас они выйдут наружу и заберут всё», — он закрыл глаза. Илья лежал, не в силах пошевелиться. Вокруг него начали материализовываться фигуры — бледные, искажённые, полупрозрачные. Это были настоящие тени, привлечённые его болью и слабостью. Они тянулись к нему. И тут из-за деревьев вышел не спеша Александр. Его появление заморозило всё. Тени замерли, почувствовав старшего, более древнего и мощного хищника. Александр не искал его. Он чувствовал. Всплеск абсолютного, животного ужаса и отчаяния был таким ярким, что привлёк его, как маяк. Он шёл на этот сигнал с тревогой. Он подошёл и опустился на колени в грязь, бархат его плаща поглотил черноту земли. Положил ледяную руку ему на лоб — тот самый жест, печать, воспоминание. Простым, почти грубым движением разорвал связь между Ильёй и паразитирующими тенями. Потом, не отводя взгляда от его бледного лица, он начал говорить. Голос был низким, ровным, не оставляющим места для сомнений. — Не ходи больше в лес. Он погубит тебя. А сейчас успокойся. Вампиры никогда не тронут тебя. Тени за его спиной рассыпались, как пепел, унесённый внезапным порывом ветра, которого не было. — Никто из моих... «коллег»... — в его голосе прозвучала лёгкая, смертельная усмешка, — не посмеет к тебе прикоснуться. Пока я этого не позволю. А я... не позволю. Илья не нашёл сил ответить. Он просто поверил. Ведь в тот же миг голову покинул шум, будто вынули раскалённый гвоздь. Давление спало. Шепоты умолкли навсегда. Тени исчезли. Осталась только ледяная тяжесть руки на лбу и эти слова, вмёрзшие в морозный воздух между ними. Александр молча поднял его и понёс к себе, в своё убежище. Потому что оставлять его одного сейчас — значило обречь.