Докричаться до Небес

Вороны кружили над замком. Их карканье не долетало сюда, словно окна были из толстого льда. Тучи сгущались над этой аномальной зоной, но дождь не лил. Вместо него метался ветер, бился о стены смертоносным ураганом, который ощущался кожей, но не слышался ушами. Илья вздрогнул всем телом, словно его ударили под дых. Он поднялся, и его пальцы утонули в неестественной мягкости кремовых простыней. Его глаза, большие, лишённые понимания, по-детски испуганные, забегали по комнате. Сумерки здесь лежали плотным слоем. Сначала Илья подумал, что брёвна в камине перестали гореть, но... Их там и в помине не было. В топке лежали гладкие, молочно-белые камни. На прикроватной тумбочке из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева, он заметил единственный признак чужого присутствия — сложенный пополам лист бумаги.

«Я нашёл Вас в лесу, без сознания. Счёл небезопасным оставлять. Вы в моём доме.

Карета будет подана к восточному крыльцу, как только Вы выглянете в окно. Кучер знает, куда Вас отвезти.

Полагаю, Вы будете голодны. Увы, в моём скромном жилище Вы не найдёте того, что могло бы утолить ваш голод. На кухне (дверь в конце коридора) есть вода и немного сухарей — всё, что я могу предложить со спокойной совестью.

Не трогайте книги в кабинете. Они старые и не любят чужих рук.

Александр»

Илья впитывал строки, водя подушечкой пальца по прохладной, идеально ровной бумаге. Буквы были выведены с хирургической четкостью, будто вырезаны пером из самой реальности. Усилием воли поднявшись с постели, он пугливо толкнул дверь. За ней скрывался поглощающий свет коридор. Жёлтые блики от редких подсвечников боролись с тенями, отвоевывая островки зыбкого сияния в океане темноты. Илья шёл, нащупывая ладонями путь, как слепой. Камень под пальцами был гладким, холодным и безвозвратно чужим. За витражными мозаиками виднелась искажённая реальность. Но именно в искажении она обретала смысл. Снаружи мир был серым, плоским, мёртвым. Сквозь цветное стекло он становился красочным, глубоким, пугающе притягательным. По массивным ступеням он спускался, держась за тяжёлую, бархатную тесьму. Каждый шаг отдавался приглушённым звуком, словно ковёр поглощал след его присутствия. Основной зал на первом этаже казался олицетворением величия. Мрамор, позолота, портреты в рамах. Но если в королевском замке стены кричали болью и страхом, то здесь... Илья улавливал лишь отголоски. Всё было стерто, сглажено, законсервировано этим вечным ожиданием. Оставался только муляж спокойствия. Воздух был тяжёл не эмоциями, а их полным отсутствием. Это было место, где душа приходила не чтобы чувствовать, а чтобы разучиться это делать. Внезапно тишину разрезало. Вибрация шла сквозь пол, через каменную кладку, прямо в кости. Мелодия. Она с первой же секунды вытягивала из сердца ритм, подчиняя себе. Тихая, скулящая боль сочилась, как грунтовые воды, медленно заполняя всё тело холодной, тяжёлой сыростью отчаяния. Илья, словно марионетка на невидимых нитях этой печали, поплыл на её зов. Ноги сами несли его по ковру, поглощавшему даже звук его шагов. В столовой, залитой сизым светом из высоких окон, стоял рояль. Чёрный, громоздкий, похожий на катафалк. На стуле перед ним никого не было. Но клавиши жили. Они поднимались и опускались сами по себе, будто по ним ходили невидимые пальцы. Симфония, что они извлекали, была выдохом вечной муки хозяина этого места. Каждая вещь в доме, казалось, пыталась найти спасение для того, кто сам себя давно спасением не считал. И Илья услышал. Услышал кожей, нервами, тем самым проклятым даром, который теперь встрепенулся не от чужой, а от родственной боли. Он подошёл. Его собственная рука потянулась к клавишам. Кончиками пальцев он едва притронулся к слоновой кости, которая была холоднее, чем должна быть. — Всё сквозь боль… — прошептал он, и его голос слился с эхом рояля. Его пальцы сканировали клавиши, считывая историю, выбитую в них тоской. — Мне тяжело понять вас… но я чувствую. Я чувствую всю тяжесть вашего молчания. То, что вы хотите донести… Оно просто есть. Как эти стены. Как этот холод. В этот момент он понял страшное: этот дом пытался исповедоваться ему. И принимая эту исповедь, Илья снова, как в покоях принца, становился сосудом. Только теперь ему вверяли тихую, всепоглощающую пустоту, в которой тонула всякая надежда. Он стоял, слушая беззвучный плач неживого инструмента. Ему нужно было вернуться. Но отпустить это место сейчас значило предать — не хозяина, а саму боль, которая наконец-то обрела слушателя. На кухне он нашёл то, что искал: обломок гусиного пера, засохшие чернила в хрустальной чернильнице и тонкий лист бумаги — всё стояло на полке с безупречной точностью, будто ждало этого момента. Он написал, выводя буквы с непривычной твёрдостью.

«Александр,

Не знаю, как отблагодарить Вас за спасение. Слова кажутся слишком малыми для такого долга.

Простите дерзость, но я должен высказать то, что стало для меня очевидным. Вы больны. Не телом — душой. Вы утратили возможность испытывать чувства. То, что осталось, — не жизнь, а её безупречная копия из мрамора и тишины.

Я не могу это оставить без внимания. Не как целитель, а как человек, который понимает цену такой потери.

Я буду ждать Вашего решения. Вы знаете, где меня найти.

Илья»

Он вложил письмо между страниц одной из «старых книг, не любящих чужих рук» в кабинете. Туда, куда ему было запрещено заходить. Туда, куда точно заглянет хозяин. А после, не оглядываясь, вышел к восточному крыльцу. Карета уже ждала, кучера не было видно в тени. Он сел внутрь, и в тот момент, когда дверца захлопнулась, рояль в столовой из последних сил взял один-единственный, высокий, чистый аккорд — словно прощальный вздох или... вопрос. Письмо осталось лежать в книге. Теперь всё зависело от того, захочет ли вечная зима Александра допустить хоть один луч весны.