Кто то есть
30 декабря 2025 г., 09:51
Он услышал нескромный вопрос своего разведчика, сравнимый с предложением об обмене должностями между рядовым и генералом из-за секретности этой информации. План по перемещению в городе прибыл к ним пару дней назад в конверте с множеством знаков и сургучной печатью, которая, помимо своей долгой истории, уходящей корнями во времена Наполеона, была украшена гербом Франции.
Но это был не обычный герб, а одно из первых его изображений: щит, обрамлённый двумя кругами орнамента и узкими лентами с двух сторон.
Это придавало копированию подобной печати значительную сложность, так как любая попытка вскрытия почти всегда разрушала её. Глядя на официальный документ, он понимал, что самым сложным элементом для фальсификации с целью обмана врага была именно печать.
На репродукцию уйдёт недопустимо много времени лучших фальсификаторов из столицы из-за одного простого факта. Дело в том, что единственная и неповторимая версия штампа находится в главной бухгалтерии и имеет охрану не меньше, чем у лидера государства. Этот штамп, хоть и был сделан из не особо дорогого материала, имеет политическую ценность из-за рисунка. Только вот один из солдат, имевший привычку читать чужие письма, подслушал разговор старших и вмешался в него.
— Всё понимаю, мистер Люсьен, но я могу помочь! Имел когда-то привычку читать чужие письма с подобными печатями... И скажу одно: есть один старый, как эта методика, способ снять такую печать без вреда. (Je comprends tout, M. Lucien, mais je peux vous aider! J'avais autrefois l'habitude de lire les lettres des autres avec des sceaux similaires... Et je dirai une chose, il y a un vieux comment cette technique est un moyen d'enlever un tel sceau sans mal.) *Сказал солдат, слегка поклонившись в ожидании отказа.*
— Валяй, только не повреди конверт, это будет стоить нам голов. (Ne fais pas de mal à l'enveloppe, ça va nous coûter des buts.) *Произнёс глава лагеря, понимая, что по-другому им не обойтись, если на кону стоят их жизни.*
Смелого солдата провели в палатку, где под светом лампы, висящей по центру потолка, сидели радисты и шифровщики.
Они не ожидали увидеть на правах гостя обычного военного, чья нога и на метр не должна была приближаться к ним из-за большой важности их работы. Только вот солдат сел за приставной длинный стол, примыкавший к столу главы лагеря, на котором стояла свеча. Он достал из ножен тонкий трофейный нож с деревянной ручкой, имевшей фактически гладкий переход к лезвию, ограниченный мини-гардой.
Подойдя к стоящей под лампой буржуйке, что служила и обогревом, и плитой, солдат открыл створку и положил туда лезвие. Но, понимая всю хирургическую точность этой работы, а особенно с печатями подобного вида, он не мог избавиться от мысли о трибунале. И взяв достаточно горячий нож, солдат с лёгким трепетом в руках нащупал пальцем край печати из ещё свежего воска, что было ещё опаснее.
Это не стабилизировало ситуацию: на месте печати могли остаться куски посадочного слоя или же повреждения бумаги. Подставив горячий нож к сургучной печати, влиявшей в данный момент на всю его жизнь, он начал её срезать. Под горячим лезвием воск, подобно маслу, таял, пропуская лезвие всё дальше и дальше в руках опытного любителя читать чужие письма.
Все находящиеся в комнате с изумлением смотрели на то, как легко с виду обычный солдат снимает печать с очень важного документа. Когда через некоторое время печать была снята без повреждения бумаги или, что хуже, оставшихся кусков воска, на конверте остался лишь тонкий след.
Тонкий след от воска позволил открыть документ без порчи печати, при этом печать осталась целой, с ровным срезом, который уже застыл. Солдат вытащил из конверта, словно архивный отчёт, два листа: один с нарисованной в мельчайших деталях картой города и второй с расписанным планом расположения войск и постов, сменяющих свой состав каждые два часа, подобно городской охране.
— Меняем улицы: где стоит меньше — пишем больше, а где больше — меньше. А посты распишем так, что они будут думать, будто их не встретят... Ну, как вам предложение? (Nous changeons les rues, où il y a moins d'écrire plus et où il y a plus de moins. Et nous signerons les messages pour qu'ils pensent qu'ils ne les rencontreront pas... Et votre offre?) *Сказал глава лагеря, посмотрев на агента.*
— Вполне хорошо. Но враг тоже не дурак, так что надо будет пока всех ставить по этому плану... Ведь тут тоже хватает «кротов» у вас, наверное... (Très bien. Mais l'ennemi n'est pas non plus un imbécile, il sera donc nécessaire de mettre tout le monde sur ce plan pour le moment... Comme il y a aussi assez de taupes que vous avez probablement.) *Произнесла спокойным голосом Хигучи, посмотрев на главу лагеря и желая поскорее это закончить.*
После этого, когда якобы обычная немецкая медсестра, пробывшая в лагере французов несколько дней, вернулась обратно с уставшим видом, её подвергли допросу. Её недолгое отсутствие настолько напрягало временного начальника, что у него возникали мысли о предательстве и промывке мозгов.
Но она прошла все допросы и психологические пытки, и ей поверили. Изучив якобы настоящий план передвижения по городу, подлинность которого подтверждали их люди в рядах французов, командование откинуло все подозрения и стало настраивать солдат на выдвижение в город под громкие лозунги. Однако французы тоже были готовы к битве, настраивая своих солдат к обороне, что всё-таки пала из-за верности Франции и прибывшей помощи.
Эта помощь позволила Акутагаве и Хигучи снова вернуться в Орден, где они, сами не поняв как, начали встречаться. Внешне они не были похожи на пару из-за одного важного момента — их различий. Она была искусной владелицей своего спорного даже по меркам Ордена навыка, что был на уровне с низкими, а он — обладателем опасного дара, дающего великолепную точность, подобно ястребу, летящему на скорости к своей цели.
Но им это не мешало, а только дополняло их образ двух учеников, чья сила, казалось, больше не имела потенциала. Это дало им редкий шанс, когда лично Огай предложил им заочно закончить обучение, основываясь на решении совета, постановившего, что они достигли своего максимума.
Теперь они могли жить нормальной жизнью, не имея больше возможности попадать по своей воле в пространство Ордена.
На что они согласились из простых побуждений: создать семью, жить как все и не думать о том, что одна пара — как годы там. Да и их силы не были чем-то уникальным, что давало им лишь минимальные перспективы в дальнейшей жизни из-за новых законов.
Теперь они снова были никем — просто потерянными людьми, чьи пожитки ушли в небытие, и им надо будет строить жизнь с нуля. Ведь они не маги и не кто-то подобный, а всего лишь воровка, не умеющая ничего другого из-за ограничений своего дара, и меткий, как никто другой, стрелок, способный обыграть любого человека в дартс и в стрельбе на любое расстояние.
А пока пара вспоминала своё необычное прошлое, где-то далеко за километры от них в королевстве трущобы горели от слухов и сплетен. И где-то в стороне от всего этого, одинокая в толпе, бродила Хигуро — поседевшая, но не утратившая красоты женщина в своём костюме. Этот костюм напоминал ей о том, что было и что не произошло из-за её наивности по отношению к человеку, с которым у неё не было даже дружбы. Да и что она могла тогда понять, если её одинокое женское сердце увидело похожего на её мужа человека, но тот не понял её слов?
Это разбило её и так битое сердце ещё глубже, затронув самое больное для любой женщины — непонимание чувств. Чувства, идущие в одну сторону, полной положительной и полной надежды энергетики из влюблённых глаз с ночными словами в подушку. Но вся эта энергия столкнулась с зеркальной стеной безразличия с горькой ноткой непонимания такого интереса в его сторону.
Пережив боль неразделённых чувств, Хигуро дала обет безбрачия и приняла твёрдое решение избегать сближения с людьми. С годами это переросло в привычку вечно держаться чуть дальше от толпы, где кто-то, с учётом её внешности, мог захотеть познакомиться. Несмотря на свой возраст, она выглядела достаточно молодо и, несмотря на седину, была интересна мужчинам.
Однако все они получали в ответ отказ без лишних слов, подобный решению судьи в зале заседаний, чей удар молотка символизирует твёрдость убеждений. Эти убеждения прошли проверку на множестве кандидатов, которые надеялись получить всё, а в итоге оставались лишь с пропавшим кошельком.
— О, Хигуро! Хочешь попробовать новый отвар? Говорят, он штырит подобно траве ведьм вперемешку с чёрной ромашкой. *Спросил мужчина в балахоне, торговавший местным наркотиком, глядя на женщину.*
— Пожалуй, откажусь, цирик. Ты лучше скажи, что там происходит в городе? Ты вроде имеешь своих людей там. *Произнесла тихим голосом Хигуро, смотря на торговца с неким холодом.*
Торговец запрещёнными отварами, которые в этом мире имели статус наркотика и за которые могли убить на месте, с различными эффектами, открыл витрину.
Информация, которой он обладал, могла принести ему проблемы с охраной. Её источник был одновременно и открыт, и скрыт, а стража и так не признавала его деятельность законной. В отличие от своего отца, продававшего отвары всем подряд невзирая на возраст, он не был сторонником грязных методов.
Он не хотел наживаться на жизнях людей из закрытых трущоб, которые и так потеряли всё. Он не собирался разрушать судьбы молодых, которые начинали свой путь в нелучшем месте, усугубляя их положение зависимостью. Зависимость была ещё не худшим исходом судьбы таких молодых распивателей, у которых ещё были шансы выйти в люди.
Самым же страшным вариантом для этих и без того покалеченных судеб был передоз или смерть от «взрыва мозга». Взрыва в прямом смысле этого слова: от большой дозы отвара, влияющего на мозг, давая эффект транса, где мозг не выживает. И такого наркомана находят хоть и в спящем состоянии, но с вытекшей через ноздри серой жидкостью и заметной лёгкостью головы.
Даже без вскрытия черепа с помощью зубила и верного, как жена монаха, молотка, было понятно, что внутри красовалось склизкое месиво. Из остатков тканей мозга, похожих на склизкую трубку, на поверхности которой можно увидеть остатки серой жидкости с цельными кусками мозга. И бил в нос сильный запах: нотки ванили вперемешку с отвратным шлейфом потреблённого товара. Обычно этот товар имел либо запах, похожий на лечебный отвар из болотных трав с нотками медицинского спирта, либо очень редкий (как и хороший вкус) аромат трав, отдающих кладбищем и полевыми растениями, приправленный смолой.
Такая политика продажи не имела ничего общего с принципами этого торговца, который имел репутацию добросовестного человека.
Он продавал только хорошие товары, что играло ему на руку в плане знакомств, которые, несмотря на бдительность охраны, приносили нужное.
— Проще говоря, два королевства устроили войнушку, что, вероятно, после праздника перерастёт в серьёзную войну. В ней, по традиции, будут участвовать герои... Только вот я не могу спокойно ждать, пока они перетирают друг другу кости... *Произнёс торговец, оперевшись об одну из стен телеги.*
— Войнушка говоришь... А есть такая чуйка у всех, кто остался тут, что героями будут наши дети... Осичини передавал мне записку, типа он предчувствует прибытие сына... А прошло... Прошло четыре века... Его сыну под семьсот лет уже... *Произнесла тихим голосом Хигуро, откинувшись на спинку стула и тяжело вздохнув.*
Выпив под задушевные разговоры с поминанием их прошлых подвигов с торговцем по стопке некрепкого отвара, она ушла, раздумывая о жизни.
Жизнь, которая когда-то начиналась с образа героя, приковавшего к себе всё внимание толпы — от изумлённых детей до гордых взрослых, — привела её в трущобы. Сюда, где каждый день слышна стрельба из старинного оружия банд, делящих территорию. Сюда, где каждый второй живущий здесь человек — это бывший или же сбежавший во время периодических бунтов заключённый.
Или же это потерявший всё из-за зависимости от отваров сброд, продавший за новую дозу своё будущее, перебиваясь от дозы к дозе и от долга к долгу. И где-то на фоне всего этого низшего слоя живёт ещё, возможно, действующий герой, спасавший этот город в своей молодости когда-то. А сейчас — просто человек, носящий из привычки и желания раствориться в толпе свой костюм героя ради успокоения души. Души, где уже не осталось ничего, кроме алкоголя и табака, заменившего ей редкий разговор с кем-либо, связывая это с нежеланием сближаться.
Это превратило её жизнь в одну сплошную сценку, где в конце каждого цикла актёр делает ошибку и всё происходит заново каждый раз. Она шла по улице с гнетущей атмосферой, полной запахов не очень свежей рыбы и табака, заменявшего собой местами кислород. У каждого заведения стояло по несколько попрошаек с ироничной табличкой, где было написано «Дайте на еду», хотя все всё понимали.
Но люди всё равно не переставали кидать этим бедолагам, не имевшим будущего, монетки, заработанные в городе на чёрной работе. Попрошайки стояли у любого заведения, несмотря на его предназначение — будь то очередной бар или единственная аптека, где жители, наскребавшие деньги на подработках, покупали лекарства в этом заброшенном даже верхушкой месте.
Эти лекарства стояли недёшево: их завышенная цена равнялась двухнедельному пропитанию для обычного человека. Пропитанию без таких изысков, как лишняя кружка пива, такого же посредственного качества с добавкой спирта или же без большого мешка лежалой картошки с небольшим количеством пожелтевшей от хранения и воздуха соли.
Из-за этого многие отказывались от аптечных лекарств, которые хоть и помогали, но требовали слишком большую плату за облегчение. Если ты живёшь один и ешь мало, что в этих краях считается нормой, то сможешь прожить на пресной картошке с мешком лука. Но если у тебя была жена или, боже упаси, дети, что были зачаты из-за реакции одного из партнёров, не успевших вытащить, когда нужно…
…и вы не последовали совету каждого второго человека, даже не имевшего толком образования, избавиться от него, думая, что всё будет хорошо, — вот вам реальность. Реальность, где воздух, похожий на сборник всех возможных болезней, заражает хрупкий организм ребёнка, как вода, попавшая на губку. Это вынуждает вас либо принять то, что ваш ребёнок умрёт от болезни, терзая вас своим видом и состоянием здоровья, либо, скрепя сердце и обливаясь слезами, отдать его на «переливание» — по сути, в доноры крови, — что, возможно, поможет кому-то другому.
Впоследствии это превратит ваше дитя в то, что может дать другому человеку жизнь, несмотря на разные виды крови и санитарию в клинике, которая построена настолько давно, что на её камерах и стенах всё ещё висят плакаты прошлой власти и старая версия флага королевства.
Этот флаг сменил свой дизайн более ста лет назад, с образованием Ордена, который дал новый уровень развития. Только вот это развитие, подобное второму пришествию, не свершилось в единственной больнице всей трущобы, где живут тысячи людей. И единственные врачи, что работают в этом филиале ада на земле, — это работники морга и родильного отделения.
Они же являются и хирургами, которые проводят кесарево и аборты под спиртовым наркозом и с такой же дезинфекцией. Они нередко работают при освещении множества ламп с инструментами, прошедшие не одну сотню стерилизаций и переточек. Часто это приводит к успешной операции по предотвращению родов, срок которой определяется на глаз по размеру живота. Или же к удалению ребёнка из утробы матери из-за смертельной опасности процесса естественным путём, гробящей двоих сразу.
Так как раньше голодавшие и обессиленные женщины умирали фактически в конце от изнеможения. Да и если всё прошло хорошо, то счастливчиков встречала жестокая реальность с долго заживающим швом. Это являлось самым лучшим раскладом для женщины, прошедшей подобные вмешательства, где швы расходились.
Или, что ещё хуже, страдали от осложнений, если хирург решил в этот раз не перетачивать скальпель и резать таким. Такой скальпель оставлял рваный разрез с микроповреждением сосудов, что приводило к адским болям, сводящим женщин с ума и доводившим до самого худшего. Это превращало жизнь всей семьи в ад и мучения, перерастающие в пьянки и приводящие к «приятной» и самой частой смерти — отравлению спиртом, который содержался во всём алкоголе этого места, кроме обычного вина.
Но, не нарушая традицию этих гиблых мест, оно делалось из плохого, а если очень не повезёт, из неподходящего сорта винограда. Либо же при его недобросовестном изготовлении нарушались условия, и на каком-либо этапе в вино попадало что-либо лишнее или такой же спирт, дающий градус. Так как при создании произошла очередная проблема, превратившая благородный напиток в что-то кислое и невкусное. Тогда в вино, чтобы дать ему хоть какой-то градус, добавляли половину объёма спирта, оставляя лишь нотки кислоты и привкус этой настойки.
