Сказ о другом мире 2

      Да и солдаты, попавшие под эпицентр огненной волны, получали достаточно обширные ожоги, неизбежно повреждая конечности. В их положении любая отвлекающая боль была отрицательным фактором для солдата, стоящего на более укреплённых позициях. Только вот эти взрывы, кроме парализующего эффекта, нарушали и все организационные процессы по подготовке позиций к прямому бою, поражая тем самым уверенность находящихся на рубежах солдат, не ожидавших настолько значительного превосходства в боевой мощи у врага.       В то же время они с самого начала понимали, что не смогут оказать сопернику какую-либо отдачу в виде минимальных жертв из ряда рядовых.       Их потеря, по сути, не имела значения и не давала весомого плюса из-за принципа замены погибших другими людьми, которые будут лежать здесь с честью. При этом с их стороны никто не задумывался о том, что, может, того или иного завербованного работягу ждут дома жена и дети, молящиеся о его возвращении. Что попали, скорее всего, на службу к жадным до моральных принципов охранникам, пригрозившим им смертью или же жертвами. Или же, пользуясь своей властью, жену того или иного мужичка уже используют в обустроенных палатах захваченного храма как девушку на ночь. Она из желания замолить грехи утром работала среди монахинь с надеждой попасть не в ад, а в рай как мученица. Только реальность говорила о том, что утренняя святость сменялась принудительными утехами для изголодавшихся по вниманию охранников.       Чья смена, которая даже в мирное время длилась круглые сутки с минимальными перерывами на сон, обязывала подписывать суровые условия службы. Среди них был полный запрет на браки и любое имущество, кроме личного оружия — копья или винтовки, — которое часто меняло владельцев. Поэтому их аморальные действия в сторону девушек в ходе начала войны свелись к тому, что солдаты удовлетворяли свои потребности из прошлого. Они разрушали личные границы замужних женщин и молодых девушек, достигших нужного возраста, по ночам за дни воздержания.       И это утро в монастыре, уже привыкшем к тому, что его новые служительницы приходят на работу с опозданием и с зареванными глазами, не было исключением. Девушки читали одну и ту же молитву часами с желанием очиститься от того унижения, которое они испытывали каждую ночь от тех, кто должен был их защищать от врага. — Сестра, доброе утро. Я вижу, ты в отчаянии, и глаза у тебя слегка покраснели... Пойдём со мной в комнату откровений, тебе надо выговориться... *Обеспокоенно говорила монахиня, видя девушку на коленях.* — Хорошо... Только не осуждайте меня, пожалуйста... Я не могу так жить больше... Не хочу думать о таком раскладе судьбы, но не могу откинуть эти мысли... *Произнесла тихим голосом девушка, стараясь спрятать синяки на руках.*       Они шли по пустым коридорам храма, на стенах которого, между витражными окнами, висели рукописные гобелены и кресты. Исторически, много тысячелетий назад, вместе со строительством существующих ныне королевств зарождалась и вера. Её принцип смог сплотить тогда разные по своим устоям общины, жившие на этом острове, с помощью одной общей и удобно поданной идеи.       Впоследствии здесь было собрание работ, висевших на стенах в виде фресок и гобеленов, выполненных на настолько хрупких материалах, что только храм и мог их сохранить. От чего и само строительство этого храма было делом недолгого времени, выбирая место настолько тщательно, что всё рассчитали заранее. Его возвели неподалёку от центра тогда только зарождавшегося королевства, на границе между строящимися зданиями нового типа. Своими витражными окнами, созданными общим трудом, он встречал строителей и новых жителей из числа гостей. А именно тех, кто пришёл в строящееся королевство, глядя на будущие перспективы с горящими от понимания величия глазами. Но этот огонь уже погас, когда они увидели, во что при злом короле превратились былая свобода, порядок на улицах и в правительстве.       Они видели и ту картину, в которую превращался их дом из-за развязанной больным на голову королём войны, понимая, что они проиграют. От чего только те гобелены и барельефы напоминали о тех годах, когда улицы были безопасны, а в окнах домов отражались огни. Теперь же ночные улицы напоминали тёмные закоулки с дрожащими в своих кроватях мирными жителями, которые спали без света и сидели без освещения, выключив лампы ради безопасности. Они боялись ночных охранников, способных из-за страха смерти забрать всё, что им нужно.       Дойдя до конца коридора, излучающего чистую эстетику, девушки подошли к старой деревянной двери с кованой серебряной ручкой и дёрнули её.       После этого взору потерянной женщины предстало помещение, окружённое окнами фактически со всех сторон. Что были на самом деле блокированными к внешнему прониканию звука наружу, создавая ощущение, что ты один и никто тебя не осудит. В это время, слыша еле разборчивую правду, сидящую в душе человека, стоящего в коробке, монахиня молилась Всевышнему. Она прекрасно понимала, что, услышав очередную сидящую душевную правду, вероятно, сегодня не сможет нормально уснуть, утопая в мыслях. В некоторых случаях эти мысли не выходят из головы так долго, что некоторые монахини сходят с ума и принимают обет тишины. Под этим подразумевается добровольное согласие спуститься в подвал под храмом с одной лишь свечой и пайком из воды и хлеба.       При этом они не должны были забывать, что им предстоит в течение недели находиться в выделенной комнате с твёрдой койкой и одним только столом. В это время они обязаны молиться под своё же эхо, которое разносится по комнате, как пронизывающий звон, под свет одной только свечи. Находясь фактически в полной темноте, человек ощущает, как просыпаются все его накопленные эмоции от помощи людям, потерявшим границы. Даже если в подвале уже находится другая монахиня, спустившийся должен проводить время в одиночестве, чтобы очиститься.       И вот женщина, зайдя в кабинку с минимальным шумоподавлением и закрыв глаза с руками у груди, начала рассказывать, что у неё на душе.       Дрожащим голосом она в деталях поведала свою историю, начав с того, как в её дом, где она была одна, пришли охранники. Несмотря на то что она замужем и верна своему воюющему мужу, ту без жалости изнасиловали, без малейшей жалости отведя в храм. Там ей на шею повесили приметный с виду кулон на завязке с небольшим звеном цепи, который обозначал, что женщина не имеет воли. Это давало возможность использовать ту каждую ночь, как им вздумается, задаром, чтобы закрыть свои потребности в личной жизни.       Но а монахиня, слушая эту историю, полную отвращения и ужасного отношения к тем, кто такого не заслуживает, молилась. Хотя глубоко в душе она настолько соболезновала, что её уже больное от выслушанных историй сердце сжималось, понимая, что та пережила.       И то, о каких мыслях та говорила, что не может их откинуть, несмотря на их направленность и возможные последствия. Закончив молитву и сделав спокойное лицо, монахиня открыла коробку с сидящей девушкой, озарив ту солнечным светом. — Как себя чувствуешь, сестра? Стало легче твоей измученной душе? *Спросила монахиня, глядя на девушку.* — Да, сестра, мне стало гораздо легче, и позвольте мне раньше начать молитвенный вечер... Я боюсь, меня могут с вечера забрать просто... *Произнесла девушка, смотря на ту, что помогла ей успокоиться.*       Когда она покинула помещение, полное негативной энергии, коридор, ведущий обратно в главное пространство храма, показался ей более ярким. Так как долгое отсутствие солнечного света в условиях тёмной коробки без малейшей щели повлияло на её зрение, которое теперь привыкало к свету. Когда-то ничем не примечательный коридор выглядел по-настоящему светлым, и этот эффект заряжал девушку энергией.       Пока в то же время пехота обходила разобранную границу первого кольца защиты, оставив только обыденные улицы города с пустыми дорогами. Если приглядеться, то улицы имели достаточно удобное расстояние для того, чтобы посмотреть, как выглядит защита кольца.       Это интересовало их очень сильно: если они будут контролировать два кольца, то враг сместится назад. Из-за этого они будут терять время с тем, чтобы снова перетащить мешки на новое кольцо, имея возможность увидеть центр города вдали. Это давало понять, что они уже не могут остановиться и отказаться идти дальше, дожимая тех, кто и так ждёт, что сегодня или завтра словит пулю. А те, кто хочет сбежать, будет, используя уже предательство в виде убийства своих, уходить через окольные дороги и дома к дырам в стенах. Чей отход за территорию стен не прерывается и не останавливается теми, кто стоит за стенами, контролируя территории у входов издали.       Тем временем отряд солдат пробирался через пустые улицы. В редких руинах домов стояли солдаты врага, ища там остатки тел. Пробираясь по улочкам толком неизвестного им города с оружием наперевес, они оглядывались по сторонам, подобно совам. Поэтому, идя по очертаниям карты местности в их головах, они вышли к переулку, ведущему прямо к линии защиты, в одном проулке от врага. И, понимая всю опасность, группа, затихшая до минимального уровня, стала ждать, пока враги отвлекутся, пытаясь по разговорам определить их число. — Не знаю, как там мой дом... Да и ходит слушок, что охранники любят там поразвлечься... Один как-то вёл напоенную девушку в грязной одежде, с явными следами жестокого обращения, до храма... Чья-то жена, может быть... *Говорил с комом в горле солдат, смотря в чашку с водой.* — Да, это ужас... Мне мерзко представлять, что они там делают с этими женщинами... Хоть я прекрасно понимаю, что именно там творится по ночам... Э! Кто в... *Не успел закончить солдат, словив в голову пулю из пулемёта.*       После этого на группу из пяти солдат навалился отряд из двадцати человек, начавший резню с ничего не понимающими работягами. Даже их попытки что-то предпринять или использовать оружие привели лишь к тому, что всё полетело в воздух. После них осталось только побоище: застывшие в испуге и боли солдатики, истекая кровью, лежали на каменной дороге. А их оружие, покрытое кровью, валялось на земле, давая понять, что их соперник не умеет использовать то, как это положено из-за значения.       Жизнь этих солдат, как бы это ни звучало, не имела большей ценности, чем жизнь пушечного мяса, чья цель — просто тянуть время для тех, кто стоит в центре. Но, не теряя времени, отряд, держа ухо востро, начал двигаться дальше по внутренней части баррикады, встречая врагов. Следуя приказу, они убивали всех на месте, независимо от того, сдавались те или нет, так как опасались выстрела в спину. А солдатики же всё в большем и большем количестве наполняли своими телами баррикаду, напоминая собой море из крови, стекающей с убитых солдат, заливая полости каменной кладки, темнеющей на солнце от грязи и свертывания в дорогах города. Раньше эти дороги, если и менялись, то только из-за редких дождей, смывавших скопившуюся в выбоинах грязь и пыль от обуви прохожих. И даже хлынувший внезапно дождь не будет способен очистить все красные дорожки, облитые кровью тех, кто не хотел умирать именно так.       Но тем же временем другая группа, ворвавшаяся с другой стороны, шла через трупы и перестрелки, подобно стяжке, сжимая кольцо. Только вот не без проблем: чем ближе к центру, тем выше была плотность солдат, уже готовых к тому, чтобы встретить врага в спину. При этом не учитывался тот момент, что через дома и пролёты в сторону центра шла третья группа, разделившая силы на три направления. Чья цель была более сложной, но не менее важной: создать перестрелку с врагом на центральной дороге ради внимания. Это было необходимо для того, чтобы два других отряда, словно группы поддержки, смогли под огнём пройти прям в бок к врагу неожиданно.       И в один момент тревожного движения в три направления со стороны врага, сидевшего на центральной части круга, начался огонь. Что был специально мельком, с намеренной порчей мешков, чтобы создать у противника ощущение реального боя со свистом пуль и рвущимися мешками. — Сколько нам так подыгрывать им? Терпения надолго не хватит, хочется уже закончить эту сценку... *Спросил солдат, смотря на командира.* — Сколько надо. До того, как не услышим условный сигнал с двух сторон в виде взрывов. После этого начинаем выкашивать по одному и потом всех сразу. Это после их прибытия. *Произнёс командир, ведя не особо точную стрельбу по врагу.*       Эта сценка, иллюстрирующая то, что враг может ещё кое-как ответить на атаку врага прямо на их дороге, длилась достаточно долго. Тем временем группы встречали уже нарастающее сопротивление из солдатиков, начинающих уже использовать оружие и ножи в бою на линии. От чего даже возникли единичные потери, что вынудило нападающих применить старую тактику под названием «фантан» — поливать врага очередями. Избегая того, что на них будут нападать, всаживая в своё тело очередь, рвущую фактически любую пехотную броню.       В то же время в центре города люди готовились к тому, что им придётся спать в убежищах, заменив его на мягкие кровати и хоромы. Король понимал, что все обычные люди уже начинают готовить бунт из-за того, что их отправили на смерть, подобно заключённым. Он осознавал, что любой мужчина, сидящий сейчас за баррикадами, вместо ужасной смерти от вражеской пули мог бы принести пользу трону: строить те же баррикады, разносить продукты на передовую или по своим навыкам сделать что-то полезное. Так как каждый второй человек, стоявший за баррикадами, имел достаточные навыки с деревом или же сильные руки для тягания тяжёлых грузов.       Среди них были и писцы, получившие возможность стоять в последних рядах, и знающие хорошо математику в наводку войск на линии. Только вот даже если каким-то чудом часть этих умельцев выживет, они не смогут и за сто лет восстановить разрушенное. Ведь даже дома в новой части города строились так долго, что их стали делить на «молодые» и «старые».       А подобное разделение возникло оттого, что всю новую часть города застраивали от центральной дороги до самой границы полей. При строительстве первых домов нового типа, когда ещё были заряжены на качество, всё делали по стандарту и в соответствии с изначальной задумкой. Но когда заканчивали уже не первый десяток домов, качество постройки снижалось из-за сжатых сроков и нехватки ресурсов. Из-за спешки и «набитой руки» хорошее дерево заранее заменяли на более старую древесину. А камень заменялся на более распространённую породу, лишь бы успеть за планом, который вёлся с постройки первого дома и составления списков на заселение.       Но а король, подобно параноику, который знает, что его собираются свергнуть, избрал радикальный способ — поражение с последующим подписанием сделки. Подписание этого договора собственной рукой ударит по его уверенности в себе и его величию прямо на фоне горящих, разрушенных и окровавленных улиц. Только если враг дойдёт до полного проникновения в центр, он знал: прислуга пойдёт на него и будет всячески подставлять его как активистов. — Исполнить приказ, указанный и подписанный моим пером! Действуйте по указанию, которое я вам обеспечу, а не чтобы воевать. Ходите по трупам и делайте всё остальное, но боритесь до конца, во что бы то ни стало и невзирая на последствия! *Произнёс король, смотря на слугу, который записывал его слова пером.* — Ваша записка будет передана в большой город, мой король. Моя стрела попадёт в нужное место, будьте уверены! *Сказал слуга и под страхом смерти поставил жирную точку, завершая запись слов короля.*       Когда чернила высохли, специально обученный человек, чья цель была максимально простая и в то же время сложная — доставить послание с помощью стрельбы из лука, — приступил к делу. Стрела, которая должна попасть в определённое здание, принимающее письма с трудом детей, помогая выстроиться.       Спустя недолгое время воин в доспехе и кожаной броне, с большим луком наперевес, вышел на балкон замка, с которого открывался вид на размытый город. Город был ему, по сути, не нужен; он отметил для себя лишь несколько зданий, в которые можно было попасть идеально, безопасно и точно. Лучник понимал, что указ короля не должен попасть в голову случайного прохожего, пропитавшись кровью, испортив текст, одной только ошибкой высоты или ширины.       Если стрела попадёт в нужный дом, то обученный человек с умным видом начнёт читать указ с датами и причинами вещей. Натянув с характерным звуком тетиву, воин указал кончиком стрелы в место, куда должна прилететь стрела, и отпустил её. И пронзающая воздух стрела с обмотанным на ней плотно свитком, перевязанным верёвкой, полетела прямо в нужный дом, а именно — в доску, висевшую на его стене.