Ромашки

Прошло несколько недель. Хан и Минхо стали неразлучны. Их дни были похожи на одну сплошную, небрежную игру. Они постоянно находили себе приключения, которые были совершенно бессмысленны, но дарили обоим массу эмоций. Однажды, Минхо застал Хана на том самом поле. Джисон, как обычно, собирал ромашки на закате. Он был сосредоточен, его мягкие черты лица выглядели умиротворенно. — Ну и чего ты с ними возишься? — Минхо плюхнулся рядом, раскинув руки. — Они красивые. Тихие, — Хан осторожно собирал цветы. — Ты их так любишь? — спросил Минхо. В его голосе не было насмешки. — Да. Минхо молчал несколько секунд, глядя на закат. Небо горело самыми дикими оттенками, которые только можно представить. — Давай, я тебе помогу, — неожиданно сказал Минхо. И вот они вдвоём, вдвоём, как два странных деревенских придурка, собирали ромашки. Хан чувствовал, как внутри него что-то тепло разливается. Минхо был не такой, как все: небрежный, колючий, но в эти моменты — удивительно искренний. — Ты правда любишь розы? — спросил Хан, вспомнив слова Минхо. — Да. Они колючие и пахнут классно. Как я, — Минхо засмеялся. — Ты не колючий. Ты просто… придурок. — А ты — Белка, которая любит ромашки. Отлично. Следующее, что они придумали, было совершенно идиотским. Они сидели в старом сарае Минхо, где пахло пылью, деревом и старым железом. — Знаешь, что мы сделаем? — Минхо вытащил из кармана две старые, засохшие шариковые ручки. — Мы сделаем себе парные татуировки. — Из ручек? Это же не смыть, — Хан недоверчиво посмотрел на него. — Не смыть, да. Но не навсегда, — Минхо хитро улыбнулся. — Зато будет весело. Он достал лезвие и аккуратно снял кожух с одной из ручек, обнажая стержень. Затем нашёл гвоздь. — Я тебе сделаю солнце, а ты мне — луну. Потому что ты сияешь, как солнце, а я люблю быть на крыше ночью, — сказал Минхо. Это был один из самых милых комплиментов, что когда-либо слышал Хан. — Я не сияю. — Сияешь, сияешь. Когда злишься, как фонарь, — Минхо снова засмеялся, но взгляд его был мягким. Солнце на лодыжке Хана и Луна на запястье Минхо получились кривыми, размазанными и неряшливыми, сделанными чернилами из старых ручек. Их дружба переросла в нечто большее, естественно и без громких слов. Однажды, после того как они целый день гоняли друг друга по полю, дразнясь и смеясь, они сели на крыльце Минхо, пыльные и уставшие. — Я голоден, — сказал Минхо. Он достал новую пачку лимонных конфет. И, не говоря ни слова, лёг на колени Хана. — Эй! — Хан слегка смутился, но не стал сопротивляться. — Удобно, — Минхо закинул конфету. — Попробуй так. Он протянул конфету Хану, заставив его наклониться. Их лица оказались близко. Очень близко. Минхо резко сократил расстояние и поцеловал Хана. Это был первый поцелуй. Вкус лимонной конфеты, немного колы, пыли, и чего-то совершенно нового. Их отношения начались так же неожиданно как и их знакомство. Поцелуи стали частью их обычной жизни. На закате, посреди поля, в сарае, в момент, когда Минхо дразнил Хана или они просто делили последнюю конфету. Это были долгие, неторопливые, искренние поцелуи, полные юношеской страсти. Однажды, они снова бегали по лужам. После дождя всё село было усеяно грязными, но весёлыми водяными ямами. Минхо, как всегда, наслаждался тем, что пачкался. Хан, более аккуратный, всё равно не смог избежать брызг. — Твои кроссовки, — Минхо указал на грязную, коричневую, липкую массу, которой стала обувь Хана. Хан посмотрел на них, вздохнул и даже не попытался оттереть. Он просто продолжил идти. Небрежность Минхо начала передаваться и ему. — Ты и такой грязный мне нравишься, — сказал Минхо, улыбаясь. Его кошачьи глаза светились. — Я тебя и таким люблю. Это была правда. Он любил его за его пугливость, за его ромашки, за его искренность и за то что он просто есть.