«Zerstörer»

Долго ли, коротко — Париж встретил их низким серым небом и промозглой мелкой изморосью, которая смешивалась с грязным снегом на булыжной мостовой. Ланда припарковался у мрачноватого старого дома с облупившимся лепным фасадом, выключил урчащий мотор и повернулся к Дитеру. Тот выглядел значительно веселее — по крайней мере, бодрее, чем сонным утром в заснеженных Альпах. Ланда по пути старался его развеселить: травил какие-то пикантные байки из своей жизни во Франции, рассказывал о забавных жестоких случаях на допросах (само собой с подробностями), даже пару раз заставил скованно улыбнуться. Сработало. Дитер практически забыл о предстоящем душном приёме, о вездесущем Геббельсе, о своей роли безмолвной мебели с пистолетом. — Адрес? — спросил Ланда вкрадчивым тоном, чисто из аристократической вежливости — он уже знал, куда едет, но негласные правила есть правила. — Улица Оберкампф, — ответил Дитер онемевшими губами, глядя на тускло освещенный знакомый подъезд. — Сейчас поднимемся, я переоденусь и… — Ну-ну, не суетитесь, мой мальчик. У нас есть достаточно времени, — перебил его Ланда, легко выходя из машины. Он обошёл облепленный снежинками капот и церемонно открыл дверцу со стороны пассажира. Надо же, нацистский полковник, а ведёт себя как галантный кавалер. — Целых два с половиной часа. Успеем. Дитер выбрался наружу, судорожно прижимая к впалой груди чемодан с новым, пахнущим тканью, мундиром. Ледяной колючий ветер ударил в лицо, и он болезненно поёжился — не столько от физического холода, сколько от липкого предчувствия. Вокруг дома бродили одичавшие собаки. Бездомные, неопрятные, с поджатыми тощими хвостами и запавшими голодными глазами. Их было подозрительно много — десятка полтора, не меньше. Они деловито шныряли у тёмного подъезда, обнюхивали переполненные мусорные баки, переругивались утробным глухим рычанием. Дитер брезгливо поморщился. Он не любил бездомных псов. Именно они напоминали ему о том, какой беспросветной может стать жизнь, если равнодушно выбросить живое существо на холодную улицу. — Пошли, — мягко сказал Ланда, по-хозяйски беря его под острый локоть. — Не обращай внимания. Они вошли в тёмный подъезд. Лестница была скрипучей, с выщербленными каменными ступенями, пока они поднимались откуда-то едко шлейфило кислой кошачьей мочой. Дитер шёл первым, тяжело ступая, Ланда за ним, деликатно стараясь не задевать тяжёлым чемоданом облезлые стены. Квартира была на третьем этаже. Дитер открыл дверь своим дрожащим ключом, и они вошли в настороженную тишину. — Ник? — негромко позвал он, но в ответ — тишина. Небрежно брошенные вещи друга лежали на застеленном покрывалом диване — раскрытый чемодан, поношенная куртка, пара потрёпанных книг, включая эдакую фашистскую Библию — «Mein Kampf». Самого Николаса не было нигде. — Наверное, вышел за куревом, — предположил Дитер неуверенным голосом, ставя неподъёмный чемодан на скрипучий пол. — Он курит… невыносимо много. Пойдём тоже пойдем перекурим, а? — Курить безумно вредно, — назидательно заметил Ланда, хотя обычно сам дымил как паровоз. Он прошёл к запылённому окну, выглянул на вечернюю улицу, потом резко обернулся. — Дитер, дорогой мой, по вашему, сколько его нет? — Не знаю… — Дитер растерянно пожал плечами. — Может, час, может, два. Ничего страшного, мы подождём немного, я переоденусь, наверное, пока мы тут будем. Но тягучий час шёл за часом. Ник не возвращался. Дитер начал тихо нервничать: беспокойно ходил по тесной комнате, смотрел на настенные часы, снова порывисто подходил к тёмному окну. Ланда сидел в глубоком кресле, лениво листал какую-то случайную книгу, но тоже был подспудно напряжён. — Надо спросить у мадам, — сказал Дитер сорванным голосом. — Она всё видит, всё знает. Назойливо торчит у окна сутками. Они спустились на прокуренный первый этаж и настойчиво постучали в деревянную дверь квартиры мадам Дюбуа. Дама открыла не сразу. Она стояла на пороге, цепко придерживая дверь сухонькой рукой и глядя на них с неприкрытым подозрением. Увидев перед собой берлинскую мумию в чёрной форме Гестапо — она поморщилась, но благоразумно промолчала. — Мадам, — начал Хеллстром, стараясь говорить подчёркнуто вежливо, — парень, который остановился у меня… он случайно не приходил сегодня? Мадам Дюбуа недовольно поджала тонкие губы. — Тот светловолосый? Беспечный такой? — Она осуждающе покачала головой. — Ночью не приходил. И вообще сегодня не возвращался. Я тут сижу, вяжу, не выхожу. И у меня из-за вас кофе остывает. — Простите, — примирительно вмешался Ланда обволакивающим голосом. — Может быть, вы слышали что-то необычное? Подозрительный шум? Крики? — Глухо как в сгоревшем танке, — грубо отрезала мадам. — Вяжу и слушаю радио. Война, герр офицер. Неприятное всякое бывает. Ланда сдержанно поблагодарил, и они вышли обратно на тёмную лестницу. — Ничего страшного, — лживо-бодрым голосом сказал Дитер, медленно спускаясь. Он пытался говорить беспечно, но сам выглядел смертельно понуро. — Может, он в каком-нибудь баре, познакомился с девицей… Ник жутко общительный… Я так хотел тебя с ним познакомить, Ланда. Он замечательный. Простоватый, но искренний. Мы с ним ещё со школы… ты бы ему непременно понравился… Ланда внимательно слушал, понимающе кивал, шёл чуть впереди размеренной походкой. Они спустились на первый этаж. Ланда направился к машине через грязный двор — нужно было проверить кое-что в багажнике, а точнее глянуть, есть ли там полная канистра с бензином. Всё-таки ему завтра ехать в Нормандию. Дитер машинально шагнул к выходу из подъезда и вдруг оцепенел. — Дитер, ты чего молчишь? — рассеянно спросил Ланда, не поднимая головы от тёмного багажника. Дитер не ответил. Он издал сдавленный нечеловеческий звук. Он смотрел влево, за острый угол дома, где подтаявший снег был не девственно белым, а густо-багровым. Там лежало изуродованное, растерзанное тело. Человек в разодранной серо-зеленой форме Вермахта — истерзанный, с неестественно вывернутыми хрупкими конечностями. Знакомые подозрительно светлые волнистые волосы — были безобразно слипшимися от запёкшейся крови. Ник. Дитер бросил полный первобытного ужаса взгляд на бездомных псов, равнодушно бродивших неподалёку Клыкастые пасти у них были в чём-то омерзительно красном. Его едва не вырвало. Он конвульсивно согнулся, зажимая трясущуюся руку в чёрной перчатке ко рту, но невыносимо горячие слёзы уже безудержно текли по впалым щекам, нещадно обжигая воспалённые свежие шрамы под плотными бинтами. Майор беззвучно, надломленно плакал, не в силах вымолвить ни единого слова. Ланда оглушительно хлопнул тяжёлым багажником и неторопливой походкой подошёл к нему сзади. — Милый мой, все в порядке? Майор поднял на него затравленные, красные от ужаса глаза — и едва слышно одними губами прошептал: — Н-нет… Пожалуйста… Ланда перевёл похолодевший взгляд за угол. Увидел и мгновенно всё понял. Он не стал истерично кричать, не стал громко звать на помощь. Он осторожно взял Дитера за острые, сотрясающиеся плечи, властно развернул к себе и крепко прижал — не давая смотреть туда, где на пропитанном алым снегу остался кто-то, кто совсем недавно был живым, глупым, смеялся и легкомысленно обещал ждать хоть вечность. — Не смотри, — сказал Ланда надтреснутым голосом. — Не нужно терзать себя. Дитер судорожно всхлипнул, беспомощно уткнувшись горячим лицом ему в плечо. Измождённое тело его тряслось крупной нервной дрожью. Ланда держал его стальной хваткой и нечитаемым взглядом смотрел на разорванное молодое тело, лежащее на грязном снегу. В расчётливой светлой голове уже крутились холодные варианты дальнейших действий: полиция, скандал с соседями, расследование, нужно будет предупредить истеричку-Геббельса. Никто не поедет на вечерний приём. Сейчас самое главное — быстро убрать Дитера отсюда. Подняться наверх, вызвать французскую полицию, коротко сообщить рейхсминистру, что майор совершенно не в себе, что у него тяжёлый нервный срыв, острый психоз — что угодно, лишь бы не заставляли его никуда ехать сегодня. — Пойдём, — сказал он командным тоном, бережно обнимая Дитера за сутулые плечи. — Пойдём наверх. Я всё улажу. Ты только дыши, мой хороший. Дитер заторможенно кивнул — не глядя, не открывая опухших глаз. Ланда повёл его обратно в сырой подъезд, прочь от трупа. В спины им смотрели безмолвные голодные псы с перепачканными чужой кровью пастями. Третий этаж дался мучительно тяжело. Хеллстром спотыкался на каждой ступеньке, его ватные ноги не слушались, а ослабшее тело сотрясала беззвучная, надрывная нутряная дрожь. Он пытался что-то сказать — может быть, дорогое имя, может быть, бессильное проклятие в адрес проклятых собак, может быть, просто бессвязный сбивчивый набор звуков, — но каждый раз жалко срывался на горький плач. Едкие слёзы текли по промокшим марлевым бинтам, смешивались с липкой антисептической мазью, застывали на нежных щеках неприятной холодной солёной коркой. Ланда терпеливо вёл его, надёжно поддерживая под костлявый локоть, а иногда и за тонкую талию, когда непослушные ноги Дитера окончательно переставали держать истерзанное тело. В свободной руке он машинально держал тяжёлую кобуру майора, которая успела ненароком отстегнуться. Полковник грубо втащил Дитера в квартиру, с силой закрыл дверь и устало прислонился к ней широкой спиной, тяжело и часто дыша. Не столько сколько от физической усталости (хотя Дитер был непосильно тяжёлым для своей хрупкости) — скорее от чудовищного внутреннего напряжения. Майор стоял посреди тёмной комнаты, шатаясь, как надломленный маятник. Его глаза болезненно покраснели, искусанные губы дрожали. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из сдавленного горла вырвался лишь сдавленный, хриплый надсадный всхлип. — Т-т-там… — выдавил он, показывая трясущейся изящной рукой в сторону холодного окна. — Там… Ник… он… — Я знаю, — нежно сказал Ланда. — Я своими глазами видел. Он осторожно подошёл к убитому горем Дитеру, уверенно взял его за узкие плечи, насильно усадил на продавленный велюровый диван. Дитер покорно сжался в жалкий комок, судорожно обхватил себя длинными руками и безмолвно замер — только острые плечи его нервно вздрагивали, а из впалой груди вырывались глухие, прерывистые болезненные звуки. Он плакал как побитый ребёнок, которого несправедливо ударили по самому больному незаживающему месту. Ланда стоял недвижимо рядом, глядя на него долгим взглядом. И вдруг отстранённо понял. Майор весь окончательно раскис в его присутствии. Позволил себе быть открыто слабым, позволил себе навзрыд плакать, позволил себе… быть обнажённо настоящим. И как же это ему, Ланде извращённо нравилось. Не то, что Дитеру физически больно — вовсе нет. Лишь то, что Дитер перестал быть сопротивляющимся конкурентом, перестал прятаться за оскаленной маской непробиваемого железного гестаповца. Он стал просто одним-единственным больным человеком, и Ланда вдруг почувствовал, как в груди разливается что-то горячее, собственнически нежное. — Я сейчас вернусь, — сказал он вкрадчиво. — Посиди смирно, хорошо? Он подошёл к чёрному эбонитовому телефону. Сначала короткий звонок в продажную полицию — сухо, предельно чётко: труп во дворе, солдат Вермахта, звериное нападение собак или ритуальное убийство, пусть разбираются. Раздражённо положил трубку. Потом театрально замер, глядя на допотопный аппарат, и набрал другой, заветный номер. — Алло? — раздался сухой металлический голос на том конце. — Герр рейхсфюрер? — Ланда заговорил тем самым медовым, едва ли не мурлыкающим тоном, который Дитер уже хорошо слышал сегодня промозглым утром. — Это штандартенфюрер Ланда. Добрый вечер. — Ланда, — Гиммлер говорил отрывисто, но без явного раздражения. — Что-то экстренное случилось? Вы уже в Нормандии? — Нет ещё, герр рейхсфюрер. Я сейчас в Париже. Был вынужден непредвиденно задержаться по… щекотливым личным обстоятельствам. Но завтра ранним утром буду у вас. Торжественно обещаю. — Тогда зачем звоните в столь поздний час? Ланда сделал выразительную многозначительную паузу, виртуозно подбирая нужные слова. Дитер, сквозь мутную пелену слёз и ужаса, заторможенно поднял голову и посмотрел на него благодарным взглядом. Штандартенфюрер стоял у канцелярского стола, чуть ссутулившись, и говорил — и голос его был таким… убаюкивающе ласковым. Как у сына, который просит строгую маму привести неблагополучного уличного друга в гости. — Герр рейхсфюрер, — сказал Ланда проникновенным тоном, — у меня к вам небольшая, но судьбоносная просьба. Разрешите ли Вы присутствовать завтра в условленном месте… ещё одному особому человеку? Штурмбаннфюрер Гестапо — Хельстром. Дитер Хельстром. Майор испуганно замер. Остатки слёз на его бледном лице ещё предательски блестели, но плакать он мгновенно перестал. Он смотрел на Ланду расширенными глазами так, будто тот только что предложил ему недосягаемую луну с чужого неба. — Он, увы, сейчас в крайне тяжёлом психологическом состоянии, — продолжал Ланда, заговорщически понизив голос. — Произошло чудовищное несчастье… его единственный друг зверски погиб. Он физически не сможет сегодня присутствовать на помпезном приёме у Геббельса. А завтра… Я не имею ни малейшего желания оставлять его одного в этом гиблом месте. Вы же понимаете, герр рейхсфюрер? Тяжёлая фронтовая психологическая травма. Ему жизненно необходима мужская поддержка. А я… я мог бы за ним лично присмотреть. На том конце провода напряжённо молчали. Дитер почти не дышал. — Хельстром, — медленно повторил Гиммлер задумчивым голосом. — Тот самый, которого облили кислотой? — Вы как всегда поразительно правы, mein Herr. Тот самый несчастный. — И его друг убит, как я понимаю? Сегодня? — Так точно. Буквально недавно, похоже, сегодня или максимум глухой ночью. Мы его случайно нашли во дворе дома, где штурмбаннфюрер снимает квартиру. Безжалостно растерзан. Собаки, возможно. Или не только они. Гиммлер помолчал ещё секунду, потом сказал безэмоционально: — Привозите. Я лично поговорю с ним. Посмотрю, в каком он реальном состоянии. Если он потенциально ценен — восстановим. Если абсолютно нет… — Гиммлер многозначительно не закончил. — Искренне благодарю вас, герр рейхсфюрер. Вы невероятно великодушны. — Не льстите так сладко, Ланда. Завтра утром. Без опозданий. — Несомненно, герр рейхсфюрер. Ланда аккуратно положил трубку и плавно повернулся к Дитеру. Тот сидел на диване, нервно вытирая мокрое лицо грязным рукавом, и смотрел на него с таким непередаваемым выражением, в котором смешались и собачья благодарность, и робкое недоверие, и какая-то стыдливая, ещё не проснувшаяся надежда. — Вы… сказали ему… обо мне? — запинаясь, спросил он осипшим голосом. — Сказал, — удовлетворённо кивнул Ланда. — И он лично согласился вас принять. Вместе со мной. — Зачем? — почти беззвучно спросил Дитер. — Я вам абсолютно никто. Обожжённая обуза. — Ну же, милый мой, не говорите откровенных глупостей, — Ланда устало сел рядом, на скрипнувший диван, и тяжело положил горячую руку ему на напряжённое плечо. — Вы — очаровательный. И я не привык бросать людей, которые стали мне… необъяснимо дороги. Дитер судорожно сглотнул. В пересохшем горле стоял колючий ком. — Я и не знаю, как вас благодарить, — потерянно прошептал он. — Вот и не надо, — устало сказал Ланда. — Лучше… постарайтесь немного поспать. У нас будет тяжёлая долгая дорога. Завтра мы едем к рейхсфюреру вдвоём. Дитер медленно кивнул. Он всё ещё был смертельно бледен, всё ещё мелко дрожал, но слёзы уже высохли. Он посмотрел в тёмное окно — там, внизу, уже собралась сонная французская полиция, мелькали синие фонарики, слышались недовольные голоса. Но он не смотрел туда. Он смотрел на спасшего его Ланду. — Вы… вы правда поедете со мной? — с мучительной надеждой спросил он. — Не бросите? — Правда, — успокаивающе заверил его Ланда. — Ни за что не брошу. Дитер обессиленно закрыл глаза, безвольно откинулся на спинку дивана чувствуя, как теплая рука Ланды лежит у него на плече. За окном полицейские оттирали бурую кровь с заледенелой брусчатки, где-то там, в непроглядной темноте, бродили вечно голодные бездомные псы, но здесь, двум фашистам, было обманчиво тепло. Геббельсу так никто и не позвонил…