«Zerstörer»

Дитер поднялся к себе в комнату и начал неторопливо собираться. Сборы не заняли много времени — вещей было преступно немного, а потёртый чемодан уже стоял наполовину упакованный. Он сложил подарки — компактный складной зонт, тягучий альпийский мёд, тёплые шерстяные носки, ароматный лавандовый чай, яркие ликёры. Бережно уложил всё это поверх остальных, скучных повседневных вещей. Через десять коротких, сжатых минут он уже был готов. Дитер спустился вниз, но в полутёмной прихожей его тут же перехватил Ланда. — Ваше здоровье прежде всего, мой нетерпеливый, — сказал штандартенфюрер мягким, не терпящим возражений тоном, кивая на кожаный диван в малой гостиной. — Садитесь. — Ланда, бинты ещё чистые, — попытался возразить Дитер усталым голосом. — Я только вчера... — Вчера вы уснули в кресле, лицом в спинку — бесцеремонно перебил Ланда, раскладывая на полированном столике свежие бинты, пахучую густую мазь и жгучий антисептик. — И, судя по тому, как вы судорожно вертели головой, шею вы отлежали основательно. Бинты сместились. Я всё видел. Дитер тяжело вздохнул, но спорить не стал. Сел на скрипнувший диван, позволил Ланде сесть непозволительно рядом и приготовился угрюмо терпеть. Полковник осторожными, ласковыми движениями снял старые, пожелтевшие бинты. Под ними открылась картина, которая за последние дни стала пугающе привычной — но каждый раз вызывала у Ланды непрошенное сжатие где-то глубоко в груди. Левая половина лица Дитера была покрыта неровной, бугристой коркой заживающих ожогов. Воспалённые края ран уже не кровоточили, но были ещё пугающе влажными, розово-красными, с тёмными, спекшимися пятнами запёкшейся крови по краям. Самая глубокая часть — на выпирающей скуле — затянулась тонкой, блестящей корочкой, похожей на оплавленный воск. Под ней, Ланда знал, формировался уродливый, стягивающий кожу рубец. Шрам останется навсегда. Ожог спускался на незащищённую шею, захватывая уязвимую левую сторону, и дальше, под крахмальный воротник рубашки. Там кожа была пугающе бледнее, почти фарфорово-белая — следствие того, что Дитер успел рефлекторно прикрыть лицо рукой, но едкая кислота всё равно попала на незащищённые участки. Левое веко всё ещё было болезненно опухшим, но уже не так сильно, как в первые критические дни. Глаз чуть приоткрывался, и Ланда удовлетворённо заметил, что Дитер начал различать смутные свет и тени — значит, повреждённое зрение возвращалось. — Заживает, — коротко констатировал Ланда, обрабатывая рваные края ран антисептиком. — Быстрее, чем я ожидал. Доктор Менге будет чрезвычайно доволен. — Он будет доволен, а я буду ходить с перекошенным лицом как у Франкенштейна, — глухо буркнул Дитер. — Шрамы украшают мужчину, — философски заметил Ланда, накладывая свежую, прохладную мазь. — Особенно таких, которые работают в Гестапо. Будете нагонять на партизан страх. — Вы думаете, Геббельсу нужен зловещий вид? Ему нужна послушная мебель с пистолетом. Ланда многозначительно промолчал. Он аккуратно наложил свежие бинты, закрепил их — плотно, но не туго, чтобы Дитер мог свободно поворачивать голову. Потом устало откинулся на высокую спинку дивана и окинул свою работу придирчивым взглядом. — Готово. Теперь можно ехать. Они поднялись. Ланда взял свой небольшой, элегантный кожаный саквояж, явно собранный заранее — он тоже готовился к внезапному отъезду, Дитер — свой тяжёлый чемодан. Вместе они направились к массивной выходной двери. Но в прихожей столкнулись с неожиданным и пушистым препятствием. Люцифер тоже находился в этой комнате, прямо посредине, поперёк дубового порога. Он лежал, царственно вытянув передние лапы, положив нахальную морду на перевязанную лапу, и жалобно смотрел на них огромными, изумрудно-зелёными глазами. И протяжно, душераздирающе мяукал. — Мя-а-а-а... — заунывно тянул кот. — Мя-а-а-а-а... Ланда глубоко вздохнул глядя на этот живой пушистый капкан. — Лютик, мы уезжаем. Ненадолго. Франц останется, Грета останется. Ты не будешь один. — Мя! — возмущённо возразил кот. Дитер присел на корточки и примирительно протянул руку. Люцифер тут же жадно придвинулся, трясь мягкой мордочкой о его пальцы, шершаво лизнул, легонько укусил и снова замяукал. В его хитрющих глазах читалось: «Вы оба — бессердечные предатели. Уезжаете, а меня бросаете. И вообще, у меня лапа болит, а вы даже не спросили, как я себя чувствую». — Он будет скучать, — тихо сказал Дитер. — Он будет методично терроризировать Франца, — поправил Ланда. — И капитана, если тот не успеет позорно сбежать. Но по нам — да, будет. Ланда наклонился, бережно подхватил тёплого кота на руки. Люцифер благодарно прижался к нему, вибрируя заурчал, но продолжал жалобно мяукать — для пущей убедительности. — Мы вернёмся, — сказал Ланда коту. — А ты — не смей больше лезть на ёлку. Кот конечно ничего обещать не мог. Ланда аккуратно поставил его на прохладный пол, взял саквояж. Дитер открыл тяжёлую дверь. Холодный, колючий утренний воздух ворвался в прихожую, и Люцифер, инстинктивно не любивший сквозняков, недовольно фыркнул и отступил в сторону. — Прощай, Лютик, — сказал Дитер, виновато оборачиваясь. — Мя, — грустно ответил кот. Они вышли, дверь глухо закрылась. Люцифер стоял неподвижно несколько секунд, потом решительно развернулся и пошёл на кухню — выяснять отношения с Францем. В конце концов, люди уехали, а кормить его кто-то должен. А на улице Ланда и Дитер сели в прогретую машину. Ланда за руль, Дитер — на просторное пассажирское сиденье позади, с чемоданом на коленях. — Готовы? — спросил Ланда, заводя мотор. — Готов, — обречённо ответил Дитер. Машина плавно тронулась. Величественные Альпы скоро останутся позади. Впереди был суетный Париж. Служебное авто мягко катилось по заснеженной, петляющей альпийской дороге, оставляя за собой два чётких следа. В салоне тепло, работала печка, и мягкое, убаюкивающее урчание мотора действовало успокаивающе. Но не Дитера. Он сидел, напряжённо выпрямившись, прижимая чемодан к коленям и сжимая кожаную ручку так, будто проверял, насколько быстро она соизволит отвалиться. Остекленевший взгляд его был устремлён куда-то далеко, за бескрайний горизонт, где уже бледно маячили огни. Ланда уверенно вёл машину, спокойно поглядывая на дорогу и изредка — на своего взвинченного пассажира. Он знал, что ехать им долго. Из французских Альп в столицу — это не час и не два. Но у них будет время заехать к Дитеру домой, чтобы тот мог переодеться и оставить громоздкий чемодан. Гости будут ночью, у Геббельса был примерно тот же режим филина, что и у фюрера — он тоже не спал ночами, предпочитая работать в тишине, а днём по большей части отдыхал. Так что пара часов задержки не играла роли. Но Дитер, кажется, не думал о расписании. Он думал о другом. — Они будут смеяться, — вдруг сказал он, нарушая звонкую тишину. — Я это уже вижу. Как зайду — и все перешёптываться начнут. А он, — Дитер брезгливо скривился, — он будет сидеть во главе длинного стола, фальшиво улыбаться и делать вид, что я не мебель, а почётный гость. Но я-то знаю. — Кто — они? — подчёркнуто спокойно уточнил Ланда, не отрывая глаз от дороги. — Все! — Дитер нервно дёрнул плечом. — Богатенькие напыщенные французы, которые терпеть не могут, что их прекрасную страну оккупировали. Мелкие подвывалы Геббельса, которые считают меня наглым выскочкой. И он сам. Он замолчал на долгую секунду, потом выдохнул с неподдельной горечью: — Знаете, Ланда, я не люблю французов. Не люблю их жеманные манеры, их журчащий язык, их культуру и их врождённое высокомерие. Но Геббельса... — Он запнулся. — Геббельса я просто... люто ненавижу. Хотя видел его всего два раза в жизни. Это ненормально, да? Ненавидеть человека, с которым почти не общался? — У него редкий талант, — криво усмехнулся Ланда. — Вызывать сильные эмоции. — Талант?! — Дитер чуть не подскочил на сиденье. — Да он абсолютная бездарность! Мелкий истеричка, который думает только о том, как бы повыгоднее себя продать! Он использует меня, Ланда. Использует, как грязную тряпку. А потом выбросит, когда я стану не нужен. Ланда молчал. Он знал, что сейчас взбешённому Дитеру нужно не возражение, а просто выговориться. — И как же он, по-вашему, вас использует? — спросил он вкрадчиво. — Как приманку! — выпалил Дитер. — Как жалкий экспонат из кунсткамеры. «Смотрите, дорогие иностранцы, что делают с нами жестокие враги! Пожалейте нас, дайте денег!» Ему плевать на меня, Ланда. Ему глубоко плевать, кто я и что я чувствую. Ему нужно только моё лицо. Он коснулся бинтов заметно дрожащей рукой. — Моё изуродованное, страшное лицо. — Дитер, — укоризненно повторил Ланда, — шрамы украшают мужчину. — Да?! — Дитер резко повернулся к нему. — А мне почему-то кажется, что Геббельс считает за украшения только то, кого он собственноручно «украсил»! Ланда переваривал услышанное. Потом, не выдержав, коротко прыснул. — Вы, майор, сегодня полны убийственно метких выражений. — Я зол, — отрезал Дитер. — Я зол на весь прогнивший мир. На Геббельса, на непробиваемого Мюллера, на того безумного ублюдка с кислотой, на себя, на вас, даже на кота, хотя... он не виноват. — На меня? — Ланда удивлённо приподнял бровь. — За что? Я же вас везу, кормлю, пою, бинты меняю. — Вот именно! — Дитер почти кричал. — Вы меня везёте туда, где я никому не нужен, где меня ждёт публичное унижение, где я буду стоять в пыльном углу и делать вид, что меня не существует! И вы делаете это с таким... с таким невыносимым оптимизмом! Ланда тяжело вздохнул. Он сбросил скорость, повернул голову и посмотрел на Дитера долгим, пронзительным взглядом. — Хотите, я скажу вам неудобную правду, майор? — спросил он. Дитер угрюмо кивнул. — Я не хочу, чтобы вы туда ехали. — Ланда говорил тихо, почти проникновенным шёпотом. — Я знаю Геббельса. Знаю, как он относится к людям, которые перестали быть ему полезны. И я боюсь, что после этого помпезного приёма вас спишут в утиль. Или, что хуже, отправят на грохочущий фронт. Туда, где ваше лицо никого не интересует, а нужны только пушечное мясо. Дитер замер, здрасьте приехали... Его, майора Гестапо, — и на грязный, кровавый фронт? — Но вы не можете этого изменить, — продолжил Ланда. — И я не могу. Поэтому я делаю то, что в моих скромных силах. И надеюсь, что когда-нибудь вы скажете мне простое человеческое спасибо. Он отвернулся и снова уставился на убегающую дорогу. Дитер сжимал чемодан и смотрел на точёный профиль Ланды, на его сильные руки, лежащие на руле, на голые заснеженные деревья за окном. — Я не хочу, чтобы вы меня везли, — внезапно тихо сказал он. — Я хочу... я хочу, чтобы мы остановились где-нибудь по дороге и просто выпили горячего кофе. Или чаю. Или... или ничего не делали. Просто сидели и молчали. Ну... не развалится «Великий Рейхсминистр», если мы опоздаем. Ланда бросил на него тёплый взгляд. — У нас будет немного времени. — Он помолчал. — Обязательно. Машина вдруг резко вильнула в сторону, и Дитер, не успевший даже вскрикнуть, вцепился в чемодан мёртвой, панической хваткой. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле. Он уже представил, как они врезаются в вековое дерево, как летят в глубокий кювет, как стекла разлетаются острыми вдребезги — словом, всё, что рисует параноик с богатым воображением в первые доли секунды неожиданного манёвра. — Кстати, вот, — невозмутимо произнёс Ланда, будто ничего не случилось. Он ловко перегнулся назад и протянул Дитеру тяжёлый армейский зелёный термос. — Это крепкий чёрный чай, без сахара. Там, кстати чабрец. Дитер нервно сглотнул, дрожащей рукой принял термос и уставился на него с таким выражением, будто это было взрывное устройство. — Вы... вы что, уводили машину в сторону, чтобы передать мне чай? — сдавленно выдавил он. — Я не уводил. Я перестраивался, — без тени смущения ответил Ланда. — Пейте, пока совсем не остыл. Дитер открыл тугую крышку — термос работал исправно, чай был обжигающе горячим, густо ароматным, с лёгким травяным оттенком. Он сделал осторожный глоток и почувствовал, как живительное тепло разливается по груди. И немного отпустило. — Вкусно, — нехотя сказал он. — Я знаю, — довольно усмехнулся Ланда. — Пейте, пейте. Нам ещё ехать и ехать. Дитер сделал ещё глоток, потом ещё. Машина снова плавно катилась по бесконечной заснеженной дороге, мотор успокаивающе урчал, печка грела. В этом ритмичном, убаюкивающем движении Дитер вдруг подумал о том, о чём раньше как-то не задумывался. Ганс Ланда за рулём. Он получил повышение до штандартенфюрера не так давно. Ещё в сорок первом, кажется, был всего лишь оберштурмбаннфюрером. Подполковник. А теперь — полковник. Весомое звание, которое даёт право на многое. Например, на служебную машину с личным водителем. На то, чтобы не отвлекаться на дорогу, а думать о более важных вещах. — Вы ведь недавно повышение получили? — спросил Дитер, задумчиво глядя на дорогу. — Да, — Ланда удивлённо покосился на него. — А что? — И раньше вы ездили на мотоцикле? Ланда помолчал, а после в привычной манере постарался увести внимание. — Я поражен вашей неожиданной внимательностью, Хеллстром. — Но водить машину вы... — Дитер замялся, подбирая слова. — Вы привыкли, что вас возят. — Вы хотите спросить, есть ли у меня права? — Я хочу понять, как мы доедем до Парижа живыми. Ланда рассмеялся. Громко, искренне, откинув голову — той самой обаятельной улыбкой, которая превращала его из опасного хищника в почти нормального человека. — Не бойтесь, майор. Права у меня есть. Получены ещё в тридцать пятом, в автошколе НСДАП. И я, знаете ли, весьма неплохой водитель. — А то, что вы сейчас едва не влетели в дерево, чтобы передать мне чай — это считается «неплохой водитель»?! — возмутился Дитер. — Дерево было очень далеко, — лениво парировал Ланда. — И я специально выбрал пустой участок, где нет встречных машин. Не драматизируйте. Дитер скептически фыркнул, но спорить не стал. Он отпил ещё горячего чая, поставил термос между сиденьями и уставился в морозное окно. Лысые альпийские вершины сменились пологими предгорьями, потом дремучими лесами, потом бескрайними полями. Париж приближался. Время ускорялось, хотя машина ехала с прежней постоянной скоростью. — Ланда, — сказал Дитер. — Да? — Вы... вы часто так делаете? Экстренно тормозите, чтобы передать человеку чай? — Вы первый.