Без названия

Пока человек жив, у него есть воображение. У кого-то оно более «активное» или «яркое», чем у других, но каждый ребёнок начинает с того, что играет и притворяется. Они оживляют своих кукол и придумывают трагические истории для своих фигурок. Они создают воображаемых друзей, чтобы им всегда было с кем поиграть и поговорить. И даже когда эти друзья умирают или забываются, люди продолжают рассказывать себе истории. Некоторые из этих историй — ложь, и мы лжём себе, чтобы оставаться счастливыми и здравомыслящими, пока не перейдём черту и не впадём в заблуждение. Но воображение есть у каждого, если только общество, одно негативное слово или самый смертоносный убийца из всех — время — не разрушили его. Воображение Чонгука не умерло, но было подавлено настолько давно, что он не рассказывал Юнги сказки на ночь. Это была работа Юнги. Иногда Чонгук вообще не мог понять, откуда у его сына берутся такие слова. Его лицо, голова, всё его тело были такими маленькими, но при этом он фонтанировал идеями, которые были совсем не для его возраста, и Чонгук давно перестал пытаться заставить его замолчать, чтобы он мог лечь спать в разумное время. Лучшие идеи у Юнги возникали по ночам, и теперь, когда у него была школа, он всегда просыпался уставшим, но Чонгук предпочитал иметь дело с сонным Юнги, который рассказывал папе истории, а не с тем, кто этого не делал. У Чонгука было сильное подозрение, что его сын будет рассказывать истории, даже если его никто не слушает, и он предпочёл бы быть тем, кто будет слушать их как можно дольше. Поэтому, хотя иногда Чонгука это и беспокоило, видя, каким одиноким был его ребёнок, каким грустным он казался, когда возвращался домой из школы, как ему никогда не о ком было рассказать, он также знал, что Юнги никогда по-настоящему не был одинок. Чонгуки никогда бы этого не допустил. Он позаботился бы о том, чтобы у Юнги всегда была семья, к которой можно обратиться. Во-первых, именно поэтому он так много работал. Пока Юнги спал, он работал. Пока Юнги был в школе, он работал. Чонгук работал до тех пор, пока его костяшки буквально не начинали кровоточить, потому что если он будет работать до изнеможения, то его сын сможет рассказывать ему невинные и забавные истории, когда Чонгук будет укладывать его спать. Чонгук будет защищать это всеми силами.  Его друзья из спортзала стали для него практически семьёй. Все они знали и любили Юнги, потому что у них были глаза и сердце, и они не могли не любить его, а мальчик наконец-то проникся к ним симпатией.  Он вежливо здоровался с миссис Картер за стойкой, слегка кланяясь, что, казалось, всегда забавляло даму, а иногда даже садился рядом с ней, чтобы сделать домашнее задание. Это было в новинку с тех пор, как он пошёл в школу, ведь раньше, сколько бы раз администратор ни приглашала Юнги сесть рядом с ней, мальчик всегда отказывался. Чонгук подумал, что теперь ему это на пользу: если он не мог что-то понять, ему было проще спросить у неё, чем у отца. Другие тренеры и инструкторы знали Юнги достаточно хорошо, чтобы шутить с ним на понятные только им двоим темы. Они знали, с кем из них он чувствовал себя комфортно, когда они забирали его или дурачились с ним. Инструктор по джиу-джитсу, мистер Кларк, каким бы милым он ни был, всё равно казался Юнги слишком большим и пугающим, как бы мужчина ни старался понравиться мальчику. Чонгук не мог винить своего ребёнка: мистер Кларк даже его самого пугал. А Чонгук — Чонгук много лет назад понял, что, когда ты сражаешься или готовишься к бою, одно отвлечение может обернуться катастрофой. Если ты хоть на секунду отведёшь взгляд от противника, это может стать концом поединка или твоей жизни. Когда он был в спортзале, особенно когда он кого-то обучал или тренировался с ним, он концентрировался именно на этом. Он следил за тем, чтобы у Юнги было всё необходимое, когда приходил к нему по выходным, но не проверял его, пока тот не заканчивал. Он всегда так делал. И это всегда срабатывало. Юнги с раннего возраста усвоил, что нельзя выходить на татами, когда там тренируются другие, и никогда, никогда не выходить на ринг, если там кто-то есть. Мальчик был таким идеальным и послушным, что у них никогда не возникало проблем. Он так хорошо умел развлекать себя сам, что Чонгуку никогда не приходилось о нём беспокоиться. Но в торговом центре что-то произошло. Несмотря на то, что в субботу Юнги, как обычно, сидел со своими книгами, раскрасками и перекусами, пока Чонгук готовился к тренировке, Чонгук весь день поглядывал на сына, явно не обращая внимания на себя, своих учеников и коллег. И как только кто-то действительно ударил его, Чонгук понял, что что-то не так. Дело было не в нём и не в Юнги. Это был тот парень из торгового центра. Адреналин зашкаливал, поэтому в тот момент он не придал этому значения, но парень показался ему знакомым. Он его где-то видел. А любой, кого Чонгук мог узнать, но не мог вспомнить, где видел, вызывал у него беспокойство. Когда Чонгук нашёл Юнги, тот выглядел нормально, хотя и отказывался вставать практически до конца дня, но в парне, который его нашёл, всё равно было что-то подозрительное. Чонгука научили разбираться в таких вещах.   У Сокджина не было специальной подготовки. Ты либо рождён шпионом, либо нет. Называйте это инстинктами, если хотите использовать термин, который могло бы использовать агентство, но некоторые люди просто хорошо чувствуют, кому можно доверять. У некоторых людей просто есть шестое чувство, которое всегда предупреждает об опасности. Некоторые люди просто рождены идеальными, и это действительно несправедливо по отношению к остальным людям, которые не являются Ким Сокджином. Сокджин не окончил колледж. Он много работал, знакомился с нужными людьми и производил впечатление на начальство, пока не добился успеха. Он не был шеф-поваром и никогда им не станет — он любил готовить, но крики и суета на кухне были не для него, — но, учитывая, что он ежедневно следил за тем, чтобы у поваров в каждом ресторане было всё необходимое, он считал себя важнее всех остальных. И это справедливо: в конце концов, даже самый искусный мастер ничего не стоит без своих инструментов. Короче говоря, все знали, что Сокджина лучше не злить. Хотя не заметить было сложно. Сокджину нравились люди, даже если он был не таким общительным, как его сын. И люди, как правило, отвечали ему взаимностью. Если не считать инцидента с одним су-шефом — пожалуйста, посмотрите его блог, чтобы узнать эту захватывающую историю, — у Сокджина никогда не возникало серьёзных проблем с персоналом в ресторанах. Все они были не против того, чтобы он брал с собой Чимина, когда ему это было нужно, и Чимин, конечно же, тоже был не против. Он чувствовал себя как дома, сидя на барной стойке или стуле, и с радостью пробовал всё, что ему предлагали. Было забавно наблюдать, как он путает термины, но ещё забавнее было, когда он что-то называл правильно.  Итальянский ресторан Scrolla la Pasta, в котором он работал, был его любимым в одном отношении: повара скинулись и купили Чимину поварской халат и колпак, которые мальчик с гордостью надевал каждый раз, когда они приходили. Одна из тысяч фотографий, на которых Сокджин запечатлел мальчика в этом наряде, сейчас красовалась на экране его телефона, на случай, если кому-то интересно. Сокджин иногда удивлялся тому, каким милым может быть Чимин. Тот сидел на табурете в закусочной «Серебряная ложка», где работал Сокджин, и покачивал ногами, потягивая молочный коктейль и наблюдая за входящими и выходящими людьми. Самое лучшее в этом ресторане — пространство и посетители. Это было самое спокойное из трёх мест, где он работал, и ему нравилось, что менеджер никогда не паниковал и не винил его, если у них неожиданно что-то заканчивалось. В итоге Сокджин проводил там большую часть времени, потому что мог сидеть и работать в одной из кабинок, хотя даже там его часто отвлекали люди, которые приходили и уходили, или шеф-повар, который приносил ему что-нибудь попробовать. Это было так мило — то, как они хотели произвести на него впечатление и получить его одобрение. И Сокджин всегда был рад его дать — если они этого заслуживали. Вероятно, именно поэтому с точки зрения кухни его любимым местом для пополнения запасов было Gimme Galbi. Там было не так вкусно, как у его мамы, и они действительно продавали только то, что можно было бы назвать «уличной» или «мусорной» едой для студентов, засиживающихся допоздна за учёбой, пьяниц или пьяных студентов, засиживающихся допоздна за учёбой, но когда ему хотелось корейской еды, он обычно выбирал именно такую. Обычно ему не нравилось водить туда Чимина, даже несмотря на то, что работники были весёлыми и дружелюбными, но, к счастью, ему редко приходилось ходить туда после наступления темноты — за исключением того раза, когда они разбудили его, сообщив о пожаре, потому что не могли дозвониться до своего менеджера, но Сокджин написал об этом целую статью в блоге. Он научился делать то, что ему было нужно, исключительно на собственном опыте. Его больше не удивляли проблемы, связанные с работой. На самом деле он обычно мог предвидеть, где могут возникнуть проблемы, и теперь они обычно возникали в других местах. Он также усвоил самое важное правило в пищевой промышленности: дело не в еде. Дело действительно в людях. Знакомство с нужными людьми, умение угодить нужным людям, найм нужных людей и обеспечение нужных людей всем необходимым — вот факторы, которые обеспечивали успех в бизнесе или приводили к краху, даже если у конкурентов были более удачные идеи и вкусные рецепты. У Сокджина не было специальной подготовки, но он от природы умел делать людей счастливыми и разрешать конфликты. Именно поэтому он идеально справлялся со своей работой и ещё ни разу не провалил задание. По крайней мере, это не связано с работой.   Шуга был всемирно известным артистом, который каждую неделю выступал перед миллионами людей, не прилагая к этому никаких усилий. Как он это сделал? У него были суперспособности. Он черпал силу и уверенность в своих поклонниках. Чем больше они его подбадривали, тем могущественнее он становился. Его волосы меняли цвет в зависимости от его настроения. Когда они были красными, он, очевидно, злился, но никогда не был злым. Вместо этого он заставлял тех, кто был злым, осознать свои ошибки, напевая им. Это была ещё одна его способность. Его голос был по-настоящему мощным. На самом деле, даже мощнее, чем всё остальное, даже сильнее, чем его привлекательная внешность. Юнги было всё равно, как выглядит Шуга. На самом деле он мог быть любого цвета кожи и любой расы, но он был именно тем, кто был нужен людям, когда они его видели. Это была ещё одна сила Шуги. Шуга был потрясающим. Определённо круче, чем мог бы быть Юнги. Если бы однажды у Юнги появилась хоть капля уверенности, которая была у Шуги, он смог бы заставить своего отца гордиться им. Он смог бы дать отпор любому, кто над ним насмехается. Он был бы намного лучше, если бы был Шугой. Но Шуга существовал только в воображении Юнги и на страницах, которые он о нём писал, так что пытаться быть похожим на него не имело смысла.   У каждого родителя своё представление о том, какому «самому важному уроку» нужно научить своего ребёнка. Какой-то конкретной добродетели или банальности, которая, по их мнению, включает в себя всё остальное. Пониманию реальной ценности денег или других людей. Умению постоять за себя или читать. Умению говорить с разной аудиторией и быть убедительным. Умению усердно работать над любой задачей и позитивно относиться к трудностям. Этот список можно продолжать. Чонгук бы знал: у него было несколько страниц с перечеркнутым пунктом «1», потому что каждый день казалось, что что-то другое важнее предыдущего урока, который он хотел донести до Юнги. В конце концов он перестал пытаться расставить приоритеты, но пока что он знал один урок, который, по его мнению, должен знать каждый, но с которым не обязательно соглашались другие родители. Никто не учил Чонгука защищаться. Он просто научился. Если бы он этого не сделал, то не был бы сейчас жив и уж точно не смог бы защитить Юнги. Но он знал достаточно, чтобы поделиться своими знаниями с другими людьми. Он определённо не учился в колледже, чтобы получить диплом. Он даже не окончил среднюю школу. Тогда это не имело значения для тех, кто хотел его нанять, и это не мешало ему работать, поэтому он не понимал, почему какие-то бумажки имеют значение. Однако для его ребёнка это не будет естественным. Его сын был похож на зефир, на пельмень, на мягкую подушку. Он легко получал синяки и ещё легче плакал, хотя изо всех сил старался этого не делать. У него были самые тонкие конечности среди всех учеников в классе, и он терпеть не мог причинять боль живым существам. Чонгук полагал, что любой другой родитель счёл бы это благословением. У него буквально был ангел в лице ребёнка, и он не имел права жаловаться. Но из-за мягкости Юнги, его доброго сердца, невинного ума и хрупкого тела над ним было легко подшучивать. Из-за этого его было легко обидеть. И Чонгук не мог не научить своего малыша хотя бы немногому из того, что поможет ему защитить себя. Даже если Юнги хмурился и говорил, что не хочет этого делать, Чонгук учил его держать руки перед лицом и падать так, чтобы не перехватило дыхание. Он сказал ему, куда бить, чтобы нанести максимальный урон, и как уклоняться, чтобы не попасть под удар. Чонгук предполагал, что Юнги немного похож на других детей, которых кормят овощами, каждый раз, когда Чонгук укладывает его на коврик и встаёт на колени, чтобы показать ему приём. Но учиться защищаться — это немного похоже на то, чтобы есть овощи. В долгосрочной перспективе это полезно. Поэтому Чонгук научил Юнги этому, хотя и не ожидал, что его ребёнок действительно воспользуется каким-либо из показанных ему приёмов. Он был слишком милым. Слишком застенчивым. Слишком хорошим. Вот почему, когда Чонгуку позвонили из школы Юнги, он действительно подумал, что им дали неправильный номер. Не того ребёнка. Не того отца. Но они подтвердили, что это был его Юнги, его драгоценный Юнги, которого он ещё не мог потерять, поэтому он поступил так, как поступил бы любой хороший отец. Он бросил работу и бросился на защиту сына.   Из всех невероятных, фантастических, безумных вещей, которые Сокджин когда-либо слышал, «Ваш сын ввязался в драку» — это было самое абсурдное из всего. Это было настолько нелепо, что он рассмеялся, услышав это. Тишина на другом конце провода казалась комичной, пока Сокджин не успокоился и не услышал: «Я серьёзно, пожалуйста, приезжай как можно скорее». И Сокджин понял, что его слова были обращены в пустоту, потому что директор уже повесил трубку. На экране телефона Сокджина было написано «Вызов завершён», а затем он увидел Чимина в его маленьком поварском колпаке, улыбающегося в камеру. Это было всё, что Сокджин успел увидеть за минуту до того, как схватил своё пальто и выбежал за дверь. Для шпиона было важно знать, что происходит вокруг. Знание ориентиров помогало предугадать, что ждёт тебя за углом. Наблюдая за тем, с какой скоростью идут или едут другие люди, ты понимал, с какой скоростью тебе нужно идти или ехать, чтобы безопасно и быстро добраться до места назначения. Использование всех органов чувств гарантировало, что ты будешь чувствовать себя уверенно в любом месте, сможешь всё контролировать и никогда не будешь застигнут врасплох. Однако, судя по всему, Сокджин где-то что-то упустил. Что-то неправильно понял. Что-то не заметил. Не понял, что повторяет то, о чём уже думал. Он не заметил, как его сын превратился в малолетнего хулигана. По дороге в школу он пытался вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы Чимин кого-то бил. Несколько недель назад была драка подушками — это было тогда? Был ли смех, вырвавшийся из маленького тела Чимина, проявлением ярости и ликования при виде того, как его отец корчится от боли, а не просто счастьем от игры с любимым отцом? Может быть, Сокджин сам того не осознавая выпустил что-то на волю? Можно ли будет что-то исправить? Придётся ли Сокджину начать — начать — придётся ли Сокджину наконец-то наказать Чимина? Будет ли он отстранён от занятий, или его посадят под домашний арест, или отшлёпают? А что должен был делать Сокджин? Он едва мог себя контролировать; он был не из тех, кто заставляет кого-то подчиняться. Он не мог заставить Чимина что-то сделать. Чимин был главным в их доме. Может, кому-то стоит наказать Сокджина. За то, что он плохой отец. За то, что он провалил свою миссию. За то, что он упустил важные улики. Да, может, Сокджину и заслу... «Извините, сэр, сюда нельзя. Могу я вам помочь?» — О, о, о, — выдохнул Сокджин, пытаясь отдышаться и не выглядеть таким взволнованным, каким он себя чувствовал. Выпрямившись и пригладив волосы, он улыбнулся милой девушке на ресепшене. — Прошу прощения. Ким Сокджин. Я к Чимину. — Ах, конечно. Он с мистером Хенли. Ах, мистер Ким, — сказала женщина, слегка приподнявшись, чтобы остановить Сокджина, — это первый визит Чимина. Я бы не стала слишком волноваться. — Конечно, — кивнул Сокджин, слишком сильно переживая за сына. Поправив пиджак, Сокджин постучал в дверь директора и, войдя, вежливо улыбнулся мужчине. Его взгляд сразу упал на сына, хотя другой мальчик, сидевший на стуле рядом, всхлипывал так, что Сокджин-старший сразу понял, что тот плачет. — Чимин, — сказал он, подходя к сыну, который вскочил со стула, чтобы освободить для него место. — Папа, — Сокджин сел и притянул Чимина к себе, осматривая каждый сантиметр его кожи. Ни синяков. Ни порезов. Ни крови. Это была словесная перепалка? В конце концов, могло быть и хуже, но он прищурился, глядя на сына. Парень даже не выглядел раскаявшимся. Ни капли вины. Ни капли стыда в его глазах. Сокджин растил психопата. Вся его любовь к животным, вся его доброта по отношению к людям были уловкой, хитростью, трюком, ... — Пап, — сказал Чимин, похлопав Сокджина по колену и кивнув в сторону другого конца комнаты. Следуя его примеру, Сокджин посмотрел на маленького ребёнка, свернувшегося калачиком на стуле неподалёку. Обычный на вид малыш. Совсем не похож на хулигана. Но, опять же, Чимин тоже не был похож на хулигана, но, судя по всему, он избил этого ребёнка. За что? За его деньги на обед? Дети больше не носят с собой деньги на обед. За айфон? Были ли у пятилетних детей айфоны в те времена? — Папа, — снова прошептал Чимин. — Подожди-ка, — сказал Сокджин, и его глаза расширились, когда мальчик потёр глаза и снова всхлипнул, явно стараясь не заплакать. — Ты тот парень из торгового центра. Чимин, ты избил того потеряшку? — Нет-нет, он с медсестрой, — как бы между прочим сказал Чимин. — Ты отправил ребёнка в больницу? — прохрипел Сокджин. Схватив Чимина за лицо, он серьёзно посмотрел ему в глаза, поворачивая его голову из стороны в сторону. — Кто ты такой и что ты сделал с моим сыном? «Пострадавший мальчик, — сказал невозмутимый мужчина за стойкой, и в его голосе прозвучала скука или усталость, — сейчас с медсестрой. Мы просто ждём отца Юнги, и я объясню ему ситуацию». — Это были не мы, — прошептал Чимин, а Сокджин вздохнул и усадил его к себе на колени. — Конечно, нет. Я никогда в тебе не сомневалась. Ты самый милый, самый добрый мальчик на свете. Директор Хенли, на днях мы встретили в торговом центре одного молодого человека. Он тоже милый, и у него хороший папа. Ему нравятся роботы, не так ли, Юнги? Не получив ответа и не увидев облегчения на лице директора, Сокджин начал настаивать, но шум за дверью заставил их всех обернуться. Даже Юнги выпрямился и обернулся, положив руки на спинку стула, когда дверь распахнулась и послышались крики, на которые никто не обращал внимания. «Извините, но вы не можете просто так войти!» — сказала она, следуя за ворвавшимся внутрь мужчиной. — Юнги, — ахнул мужчина и тут же подхватил сына, который чуть не свалился со стула, когда вскочил. — Мой Юнги. — Папочка! Папочка, — сказал мальчик и наконец разрыдался. «О, дружище, я люблю тебя. Я люблю тебя, слышишь?» — Я л-л-л-люблю... — Ладно, дружище, — сказал мужчина, похлопав мальчика по спине, а затем посмотрел на директора. — Я отец Юнги. Что случилось? — А, господин Чон, пожалуйста, присаживайтесь. Господин Ким уже здесь. — Мистер, — сказал Чонгук, наконец повернувшись к Сокджину. Сокджин неловко помахал рукой, а затем заставил Чимина сделать то же самое. — Вы? Это сделал ваш сын? — Что? — ахнул Сокджин, прижимая Чимина к себе. — Мой сын бы никогда такого не сделал! Видимо, это какой-то ребёнок в кабинете медсестры. — Да? Мистер Хенли? Не хотите ничего объяснить? — сказал Чонгук, бросив на Сокджина ещё один ненужный взгляд, прежде чем сесть, похлопать сына по спине и нежно поцеловать его в висок. «Сегодня во время перемены к Юнги подошёл ученик и взял его тетрадь. Я не знаю, было ли у него разрешение Юнги на это, и мне не удалось получить какую-либо информацию от вашего сына. Он настоял на том, чтобы дождаться вашего прихода». — Хорошо, — сказал Чонгук, нежно придерживая сына за голову, чтобы тот мог посмотреть ему в глаза. — Юнги? Юнги, дружище. Ты дал этому ребёнку свой блокнот? Юнги покачал головой, шмыгнул носом и прикусил губу, а когда отец отпустил его, снова прижался к его груди. — Значит, ребёнок взял его блокнот. И что дальше? «Затем студент поднял тетрадь над головой и назвал Юнги «глупым ребёнком»». — Что не имеет смысла как оскорбление, — вмешался Чимин. Сокджин прижал его руку к полу и покачал головой. — Что? Все дети глупые. Они же дети! Они ещё не ходили в школу. Но все равно все любят детей. Так что как оскорбление это не имеет особого смысла. — Не помогает, — прошептал Сокджин, улыбаясь директору, чтобы тот продолжал. Ему не терпелось узнать, какое отношение ко всему этому имеет его сын. «Я не знаю, просил ли Юнги мальчика вернуть его блокнот, но, судя по всему, он попытался дотянуться до него, но споткнулся и упал на мальчика. Мальчик, должно быть, воспринял это как нападение и толкнул Юнги». — Вот тут-то я и появился, — громко прошептал Чимин, обращаясь к отцу, который лишь похлопал его по колену и снова шикнул на него. «Чимин вмешался, потому что вокруг было несколько других учеников, которые видели, как мальчик пнул Юнги, а затем ударил его по голове тетрадью». — Ох, дружище, — пробормотал Чонгук, целуя Юнги в макушку. — А потом? — Да, и что потом? — взволнованно спросил Сокджин, закусив губу, когда Чонгук хмуро взглянул на него. — Я имею в виду, что произошло дальше, мистер Хенли? «Судя по всему, когда Чимин попытался вмешаться и помочь Юнги, он споткнулся или другой мальчик споткнулся сам, и он упал. При падении он ударился головой о бортик детской площадки. По словам Чимина, звук был довольно громким». — Боже мой, с ним всё будет в порядке? — ахнул Сокджин, схватившись за затылок и поморщившись от воображаемой боли, а затем посмотрел на сына. — Ты его толкнул? — Конечно, нет, пап, — нахмурился Чимин. — Но звук был громкий. Надеюсь, с ним всё в порядке. Я не хотел его обидеть. И Юнги тоже не хотел! Итан — придурок, да, пап? Ты даже не знаешь, все остальные знают, что Итан... — Итан? — сказал Чонгук. — Итан Пирс? — Я думаю, — попытался вставить директор. «Итан Пирс, парень, которого, как я точно знаю, несколько раз отправляли в этот офис, потому что я жаловался на то, что он пристаёт к моему ребёнку, а вы до сих пор ничего не сделали? Тот самый Итан?» — Мистер Чон, — спокойно сказал директор, и в его голосе по-прежнему слышалась скука или усталость. Сокджин предположил, что с такой работой этот человек либо апатичен, чтобы не нервничать, либо постоянно беспокоится и поэтому так измотан. — Я позвал вас обоих не потому, что у ваших мальчиков проблемы. На мой взгляд, жертвой был Юнги, а Чимин явно вмешался, чтобы помочь. То, что произошло, — это несчастный случай. Насколько я могу судить, у Итана нет сотрясения мозга, так что я уверен, что с ним всё будет в порядке. Я просто хотел узнать, что произошло, чтобы иметь все факты при разговоре с его родителями. — Я вам снова и снова повторяю, мистер Хенли, — процедил Чонгук сквозь зубы, — что что-то подобное должно было произойти. Это должен был быть либо он, либо Юнги, и вам лучше быть благодарным за то, что пострадал не мой сын. Если случится ещё что-то подобное, клянусь, я подам на эту школу в суд. «Я в курсе ваших угроз, мистер Чон. Пожалуйста, знайте, что я уверен: мистер Пирс попытается применить ту же тактику по отношению ко мне сегодня днём. И мне жаль, что раньше ничего не было сделано, чтобы помочь вашему мальчику. Я бы предложил перевести его в другой класс, но я уверен, что у него уже есть друзья там, где он учится, и преимущества от пребывания в стабильной среде, как вы наверняка знаете, намного перевешивают…» — Пересади его, — твёрдо сказал Чонгук. — У него нет друзей. Пересади его. В классе Чимина есть место? — Джим, я могу посмотреть, — сказал директор. — Если вы с Юнги этого хотите. «Учитывая, что он был единственным, кто вызвался помочь, я был бы очень признателен, если бы Юнги смог перейти в его класс». — Я посмотрю, что можно сделать, — кивнул мистер Хенли. — Мистер Ким? Вы хотите что-то добавить? — О, — сказал Сокджин, слегка приподнявшись и задумавшись, барабаня пальцами по ноге Чимина. — Что ж, должен сказать, я рад, что мой сын не хулиган. Если бы он был хулиганом, я бы попросил вас забрать его, это точно. Я не знаю, кто такой этот Итан Пирс, но он похож на обычного... — Папа, — сказал Чимин, похлопав отца по руке и широко улыбнувшись директору. — Как обычный пятилетний ребёнок, которому нужен тайм-аут, — закончил Сокджин, кивнув. — Спасибо, что позвали меня. Но могу я попросить вас в следующий раз формулировать свои мысли получше? Я не был уверен, что меня убьёт: бег сюда или сердечный приступ от паники, так что... — Юнги, который молчал последние несколько минут, снова расплакался, и Чонгук снова шикнул на него, вставая и снова хмуро глядя на Сокджина. «Если это всё, то я полагаю, что Юнги освобождён от занятий до конца дня». — Конечно. Пожалуйста, берегите себя, — сказал директор, вставая и указывая на дверь. — Спасибо, что уделили нам время, — сказал Сокджин, спуская Чимина с колен, чтобы тот мог встать и пожать мужчине руку. — Как вы думаете, стоит ли Чимину пойти и извиниться перед этим Итаном? Или это будет выглядеть плохо, как будто он признаёт свою вину? — Я не могу сказать, мистер Ким, — ответил мистер Хенли. — Я всего лишь директор школы, а не юрист. Однако моя человеческая порядочность подсказывает мне, что можно сожалеть о причиненной боли, не извиняясь. Одно дело — признать, что ты достаточно человечен, чтобы испытывать сочувствие. Другое дело — признать, что ты был неправ. — Ах, мудрый человек, — сказал Сокджин, щёлкнув пальцами и заработав достаточно широкую улыбку, чтобы почувствовать себя успешным. — Ещё раз спасибо. Хорошего дня, сэр. Не хочу вас обидеть, но я надеюсь больше никогда вас не увидеть. — Я желаю того же, — сказал директор, улыбнувшись ещё шире и помахав Чимину, прежде чем мальчик вывел отца из кабинета и подвёл его к тому месту, где Чонгук усадил Юнги на стул и пытался его успокоить. «Пора есть пиццу, да?» Сокджин предложил Чимину, улыбнувшись в ответ на кивок мальчика. «После того, как ты поговоришь с Юнги?» Ещё один кивок, ещё одна улыбка, и Сокджин последовал за сыном к другому мальчику. Возможно, удивляться было нечему. Чимин был именно таким, каким его представлял Сокджин: добрым, заботливым, предсказуемо милым парнем, который до конца своих дней будет защищать тех, кому повезло меньше. Сокджин не был уверен, что когда-либо испытывал такую гордость.   Один очень, очень, очень важный урок, который Юнги усвоил в юном возрасте, заключался в том, что врать — плохо. Так что, хотя Чимин поначалу и был похож на ангела, каким его представлял себе Юнги, с солнцем, сияющим за его спиной, и шагал он как главный герой сказки, чтобы победить злого школьного хулигана, мальчик солгал. Юнги достаточно часто видел, как его отец толкал людей и сбивал их с ног, чтобы знать, как выглядит несчастный случай. Но его спаситель определённо толкнул того парня нарочно. И он тоже нарочно солгал об этом. Чимин солгал, а лгать — это очень, очень, очень плохо. Но он спас Юнги, так что он, должно быть, очень, очень, очень хороший. Всё это было очень, очень, очень запутанно. Возможно, мальчик был похож на отца Юнги. Папа Юнги был хорошим, очень хорошим папой. Но он говорил Юнги, что врать плохо, и сам часто ему лгал. Он сидел, стараясь не заплакать, пока отец сидел перед ним на корточках, и думал, что Шуге, наверное, приходится делать то же самое. Он просто притворяется. У него есть настоящее имя, которого не знает даже Юнги. В каком-то смысле все супергерои лгут. Чимин с его улыбкой, уверенностью и тем, как легко он победил злодея, был немного похож на супергероя. Юнги никогда бы не смог с ним подружиться. Кроме того, друг героя всегда погибает. А Юнги ещё не был готов умереть.   Гордость отца зависит от того, что для него важно. Каждый отец хочет, чтобы у него был сын, с которым можно играть в мяч, смотреть спортивные соревнования и делиться мудростью. Чонгук не был исключением, вот только в шестнадцать лет он ещё не был мужчиной и не был готов делиться чем-то, чего сам почти не знал.  Но он понял это, когда родился Юнги и его положили на руки отцу. Он понял это. Что бы это ни было, это заставляло его гордиться, хотя он вообще ничего не делал. И несмотря на все усилия и заботу, которые он вкладывал в воспитание своего драгоценного сына, ему часто казалось, что он вообще ничего не сделал. Юнги просто рос и учился сам по себе, и пока что он справлялся лучше, чем мог себе представить Чонгук. И всё же Чонгук гордился собой. Не о себе; он делал недостаточно и был недостаточно хорош, а о Юнги.  Юнги, его малыш, который тихонечко настаивал на том, чтобы помочь приготовить ужин. Который убирался в своей комнате без лишних слов. Который практически сам научился читать и придумывал самые безумные сюжеты. Который отказывался опускаться до уровня тех, кто не стоил его времени и сил. Чонгук очень гордился своим мальчиком. Но иногда — иногда, когда Чонгук понимал, что мир несправедлив, — он задавался вопросом, что, чёрт возьми, другие отцы делают со своими сыновьями. Потому что он ни за что не стал бы гордиться своим сыном, если бы тот издевался над детьми, которые были меньше или слабее его. Чонгук хотел бы познакомиться с этим мистером Пирсом. — Ладно, дружище, — наконец сказал он, когда Юнги продолжил плакать. К счастью, это был один из его тихих всхлипов, но они ещё больше разбивали сердце Чонгука. Из-за того, что у Юнги по лицу текли слёзы, а сам он едва всхлипывал или издавал какие-то звуки, он выглядел слишком сломленным, чтобы Чонгук мог это вынести. — Давай сходим пообедаем, ладно? Потом мы найдём тебе какой-нибудь тёмный уголок в спортзале, где ты сможешь спрятаться. Но сначала давай найдём твои вещи, хорошо? Нам нужна твоя записная книжка, не так ли? Другой отец мог бы сказать Юнги, чтобы тот взял себя в руки, перестал плакать и не просил его об объятиях, не говоря ни слова. Отец Чонгука, безусловно, был таким отцом. Но Чонгук знал Юнги. И он гордился своим сыном. Честно говоря, Юнги вёл себя более сдержанно, чем в других ситуациях, поэтому Чонгук взял его на руки и направился в класс. Вид другого отца с его ребёнком заставил его на мгновение остановиться. Парень оказался выше, чем помнил Чонгук, когда видел его в торговом центре. И шире в плечах. И, конечно, сегодня он выглядел взрослее. Он определённо был старше Чонгука, хотя и выглядел молодо. Костюм почему-то вводил в заблуждение, как будто он не совсем ему подходил, хотя и облегал его идеально во всех важных местах. Он был худощавым и явно в хорошей физической форме; не тощий, но и не такой массивный, как многие парни, которых Чонгук ежедневно видел в спортзале. — Мистер Ким, верно? — О, пожалуйста, Сокджин. Или Джин. Меня все зовут Джин, — сказал парень, протягивая руку, но тут же отдёргивая её и потирая подбородок. — Или хён. Держу пари, я старше тебя. Можешь звать меня хён. — Это очень по-корейски с твоей стороны. «Ты ведь кореец, да? Боже мой, мне не следовало делать таких предположений только потому, что ты азиат». — Я... мы частично корейцы, да, — сказал Чонгук, прищурившись. Сын этого парня всё ещё держал отца за руку и улыбался ему или Юнги. Он был милым. Не таким милым, как Юнги, но немного пухлее и выглядел счастливее. Что-то в нём казалось более цельным, более завершённым. — Тогда хён. Итак, мы с Чимином... «А что, если я старше?» — О, — сказал Сокджин, с минуту моргая, а затем посмотрел на сына, а потом снова на Чонгука. — О, ты... ну... я очень польщён, честно. Такое ощущение, что меня снова отчитали, как в прошлом году, но я старше тебя. — Откуда ты знаешь? — Опыт, конечно. Сколько тебе лет? — Чонгук посмотрел на мужчину, который показался ему знакомым, которого он, казалось, где-то уже видел, которому он по какой-то причине всё ещё не мог довериться, и задумался, сколько лет этому мужчине. С тех пор как Чонгуку исполнилось восемнадцать, он стал выглядеть как взрослый, как и говорили ему друзья. За эти годы он набрал мышечную массу, а его лицо стало более худым, но в остальном он почти не изменился. Если не считать того, что у него отросли волосы или он побрился, за три года Чонгук почти не изменился. Но он мог бы сойти за двадцатичетырёхлетнего. Он мог бы и раньше, и сейчас. — Мне двадцать один, — в конце концов честно признался он, хотя бы для того, чтобы посмотреть, как отреагирует мужчина. «Двадцать один? Боже правый, ты ещё ребёнок», — громко сказал мужчина, по мнению Чонгука, слишком бурно реагируя. «Двадцать один? Тогда у тебя, должно быть, был Юнги, когда ты был ещё ребёнком! Ребёнок заводит ребёнка!» — Папа, — сказал мальчик, потянув его за руку. — Пицца? — О да, прости, я отвлёкся. Мы были... подожди, как давно ты увлекаешься этим? — Это... — начал Чонгук, моргая и глядя на себя, пока Сокджин на секунду навёл на него палец. — Бафф, да. Ты явно очень, э-э-э... у тебя есть мышцы. Я представляю себе маленького подростка с шестью кубиками пресса и... “Папа”. «Я не представляю тебя ребёнком, нет, я имею в виду, что я представляю тебя ребёнком — нет, я не представляю тебя — дело в том, что ты выглядишь очень сильным». — Я, — сказал Чонгук, немного сбитый с толку болтовнёй этого человека, — очень силён, да. Учитывая, что этого требует моя работа. — О, а чем ты занимаешься? «Я работаю в спортзале». — Он работает в спортзале, — сказал Сокджин и прошептал сыну на ухо: — Он работает в спортзале. — Он работает в спортзале, — повторил Чимин, кивнув. «Это что, один из тех спортзалов с поролоновой ямой? Я всегда хотел сходить в спортзал с поролоновой ямой. Ну, знаешь, такие большие ямы со всеми этими блоками из поролона? Это называется поролоновая яма, верно? Ты...» — Не в том смысле, — быстро ответил Чонгук. — Боевые искусства. Бокс. — А, — сказал Сокджин, — понятно, понятно. То есть ты хочешь сказать, что смог бы победить этого Итана в драке? “Папа!” «Даже если бы я был таким же тощим, как ты, я всё равно смог бы его победить». — Тощий! Тощий! Чимин, сынок, подержи мои ключи, мне нужно подраться, — сказал мужчина и начал снимать куртку. — Не ссорьтесь, папа, — пробормотал Юнги, и Чимин вздохнул. — Папа, мы не можем драться в школе. — Что ж, тогда пойдём в спортзал этого человека. Я должен защитить твою честь. — Он не оскорблял меня, пап. Я даже не думаю, что он оскорбил тебя. Мне кажется, он с тобой флиртовал. «Флиртуешь?» Сокджин и Чонгук одновременно произнесли эти слова, а затем посмотрели друг на друга. Чонгук фыркнул, а Сокджин рассмеялся странным, почти жутким смехом, который Чонгук совсем не понял. «Сынок, сынок, я знаю, что ты самый умный в своём классе, но есть вещи, которых ты просто ещё не знаешь», — сказал Сокджин, надевая куртку и поглаживая сына по голове. — Может, пойдём проверим, как там Итан? — Верно. А потом пицца. Я как раз об этом и хотел сказать, — сказал Сокджин, непринуждённо улыбнувшись и снова взяв Чимина за руку. — Не хотите пойти с нами за пиццей? — О, — сказал Чонгук, опуская взгляд, чтобы посмотреть на Юнги. Парень ни на кого из них не смотрел, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поэтому Чонгук понял, что тот ещё долго не сможет ответить. — Мне нужно вернуться к работе, но я ценю твою помощь. «Тогда мы принесём вам что-нибудь! Где находится ваш спортзал?» «Это на 14й улице». — Это на 14й улице, — повторил Сокджин. — Понял. Как долго ты там пробудешь? «Я преподаю до трёх». «До трёх. Мы принесём пиццу до трёх. Было приятно снова с тобой встретиться. Юнги, надеюсь, в следующий раз у тебя будет хороший день. Чимин?» — Пока, Юнги, — помахал мальчик и потащил отца из кабинета. — Папа? — прошептал Юнги, когда они ушли. Администратор была слишком занята и, судя по всему, понимала, что теперь можно говорить спокойно. — Зачем они идут к Итану? — Наверное, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. А что? Ты хочешь его навестить? “А должен ли я?” — Нет, Юнги. Мне всё равно нужно вернуться к работе. Если хочешь, можешь спросить об этом Чимина позже. — Как думаешь, он станет моим другом? «Кто? Чимин? Ты хочешь, чтобы он был таким?» — Слишком хорошо, — сказал Юнги, прижимаясь к груди Чонгука, который обнял его крепче и повернулся, чтобы уйти. — Кто? Этот парень? Я не знаю, приятель, я никогда не встречал никого лучше тебя. — Он спас меня, — пробормотал Юнги. «Ты могла бы спастись сама. Но да, он это сделал. Он кажется очень милым». “Папочка?” “Юнги?” «Прости, что тебе пришлось за мной ехать. Все будут злиться?» «Сомневаюсь. Я просто верну им деньги. Забавно теперь думать о том, как они, должно быть, растерялись. Мне позвонили, и я просто ушёл, не сказав ни слова». — Прости меня. «Нет, дружище, ты всегда на первом месте. Не за что извиняться. Я люблю тебя». — Я люблю тебя, — повторил Юнги. «Я люблю тебя. Я люблю тебя, Юнги». «Я люблю тебя. Я люблю тебя, папочка». — Вот мой лучший мальчик, — сказал Чонгук, улыбаясь, и Юнги слегка улыбнулся в ответ. Он уже был в порядке настолько, что мог самостоятельно зайти в класс за учебными принадлежностями, высоко держа голову, несмотря на то, что его лицо всё ещё было мокрым, щёки — опухшими, а глаза — красными. Даже несмотря на то, что все смотрели на него и, вероятно, собирались шептаться у него за спиной, Юнги вошёл в класс и вышел из него с гордо поднятой головой. Его поражала лёгкость, с которой он это делал, как будто он был кем-то другим, как будто он не волновался и не плакал всего секунду назад. Иногда, совсем изредка, он видел, что Юнги по зрелости превосходит любого пятилетнего ребёнка и даже некоторых взрослых, которых знал Чонгук, и тогда Чонгук не мог не гордиться своим драгоценным мальчиком ещё больше.   Если бы у Сокджина было кодовое имя, оно бы точно звучало как «Комфортная еда». Или «Папины шутки». Или «Сырные каламбуры с капелькой зевоты». Потому что он любил поспать. А у Чимина было бы «Вишня». Или «Золотое сердце». «Золотое сердце, какова твоя позиция?» «Миссия провалена, Парми-дон!» Так что с его кодовыми именами нужно было что-то делать, но Сокджин знал, как утешить людей едой. Он знал, как вознаградить людей едой. Вы кормите домашнее животное, чтобы показать, что любите его; вы кормите человека, чтобы он знал, что вы его любите. Он был рад, что ему повезло иметь прекрасный обмен веществ и тело, которое требует еды каждые пару часов. И ещё больше он был рад, что его сын, похоже, понимает его язык любви. Потому что Сокджин не всегда мог понять Чимина. Например, почему он был так добр к этому парню, Итану. Он выглядел как панк! Но, несмотря на всю неприязнь Сокджина к нему, Чимин подошёл к парню, как будто они были друзьями, и был с ним добр. Так мил, что Сокджин не мог не заметить, что родителей парня всё ещё не было. Что парень выглядел грустным. Может, не сожалеющим или раскаивающимся, но грустным. Одиноким. Брошенный. Он был всего лишь ребёнком. Сокджин понял, что если бы у него было кодовое имя, то оно, скорее всего, звучало бы как «Причиняет боль другим из-за собственной боли» или «Ходтоп». «Топ» — когда сообщения должны быть очень короткими. «Ход» — когда его партнёр злился на него. «Ход, если бы ты только научился открываться, ты бы понял, что в мире есть много людей, которые хотят угостить тебя пиццей!» — Папа? Сейчас закажем пиццу? — Как скажешь, Золотое Сердце, — ответил Сокджин, улыбаясь несчастному мальчику на кровати и снова беря сына за руку. — Это что-то новенькое, — протянул Чимин. — А у тебя какое? — Сэр Миксалот. «Это что, имена наших рэперов?» — О, о, я об этом даже не подумал. Ладно, а что, если... Какое бы прозвище он ни придумал, Сокджину было ясно, что их личности на самом деле не изменятся. Чимин по-прежнему будет добр даже к тем, кто причиняет боль другим, а Сокджин всегда будет хотеть накормить людей.