Без названия

Удивлять Сокджина действительно было одним из любимых занятий Чонгука. Было что-то захватывающее в том, как этот парень кричал и подпрыгивал. Может, из-за этого Чонгук чувствовал себя немного злодеем, но он просто считал себя озорником. Поэтому, хотя Чонгук и знал, что Сокджин взвизгнет и, возможно, случайно — или намеренно — ударит его, если Чонгук снова его шокирует, он понимал, что оно того стоит. Вот почему через неделю после Нового года, когда Чонгук почувствовал, что они с Юнги наконец-то обустроились в квартире — комната Чимина теперь стала комнатой для мальчиков и была переоборудована, чтобы в ней могли разместиться они оба, а Чонгук и Сокджин как раз обустраивали рабочее место для каждого в офисе, — он с радостью отправился в закусочную после рынка.  План был похож на тот, что они придумали на день рождения Сокджина, и это было одной из причин, по которой Чонгук знал, что всё получится и парень ничего не заподозрит. С помощью Чимина и Логана всё было готово. Чонгук сначала не понял, почему Чимин посоветовал ему поговорить с посудомойщиком, а не с менеджером, но после разговора с парнем и очередного довольно напряжённого соревнования взглядов он осознал, что у Чимина был скрытый мотив. Логану определённо нравился Сокджин, даже если он отказывался это признавать, но Чонгук поверил ему, когда тот сказал, что больше не испытывает к нему никаких чувств. Тем не менее работать с ним было немного неловко, но когда Чонгук предложил помочь ему помыть посуду, пока они обсуждали его идею, он почувствовал, что заслужил уважение парня. Он стоял там и смотрел на них из окна кухни, когда они вошли. Чонгук кивнул ему, подавая сигнал, и они с Сокджином и мальчиками сели за столик. Один из поваров вышел, чтобы сказать Сокджину, что у него есть новое блюдо, которое он хочет, чтобы тот попробовал. Сокджин взволнованно хлопнул в ладоши. Это было настолько обычным явлением, что он растерялся. Он понятия не имел, что будет дальше.  Излишне говорить, что Сокджин был удивлён, когда, как обычно, болтая с ними о том, как прошёл их день, заметил, что к их столику приближается кто-то гораздо ниже ростом, чем обычные официанты и официантки. Его рубашка была ему велика. Его брюки были ему велики. Его ботинки были ему велики. Но «официант», подошедший к их столику, был совсем маленьким, хотя и крупным для своего возраста. Очки, которые он держал в руках, тоже были ему велики, но его маленький лоб был наморщен, а маленький язычок высунут между губ, пока он ковылял к нам. Чонгук увидел, как глаза Сокджина расширились, а затем ещё больше, когда мальчик споткнулся и упал вперёд. Пластиковые стаканчики подпрыгнули и разбили содержимое, а Сокджин в ту же секунду выскочил из кабинки. — О нет, — сказал мальчик, вставая и вытягивая руки. Жидкость стекала с его пальцев и рукавов. — Я всё испортил. — Боже мой, — сказал Сокджин, присаживаясь рядом с ним на корточки и осматривая его на предмет травм. — Намджун, милый, ты в порядке? — Сюрприз! — сказал Намджун, поднимая руки, и вся жидкость, которая на них осталась, закапала на его рубашку. «Я знал, что это плохая идея», — сказал кто-то, выходя из кухни. Судя по глубокому голосу, это был Ким Тэхён. «Намджун, медвежонок, ты в порядке?» — Кванчана, отец, — сказал Намджун, но Тэхён всё равно взял его на руки, несмотря на то, что он был весь в липкой жидкости. — Сюрприз, — рассмеялся он, слегка покрутившись перед Сокджином, который уже встал и снова разинул рот от удивления. — Что ты здесь делаешь? — пролепетал Сокджин, указывая на Тэхёна. «Мы подумали, что стоит последовать твоему совету и переехать в Штаты, чтобы растить ребёнка в более безопасной среде». — О, — сказал Сокджин, на секунду обернувшись, чтобы посмотреть на Чонгука. — О. Ты знал. «Да, мы с Хосоком, возможно, что-то задумали». — Я помог, — сказал Чимин из кабинки, махнув Намджуну, который помахал ему в ответ, вытирая пухлые пальцы, с которых стёр остатки жидкости. — Кстати, а где Хосок? — спросил Чонгук, уже начиная нервничать. Он знал, что произойдёт, и знал, что Сокджин не расстроится из-за такого приятного сюрприза. Они с Хосоком общались почти каждый день с самого Рождества, но увидеть его вживую — совсем другое дело. «Он разговаривал с кем-то на кухне». — Конечно, был, — сказал Чонгук, ничуть не удивившись. И он не удивился, когда Хосок вышел из кухни, держа Логана под руку. Мальчик, который подавал еду, серьёзно кивал в ответ на слова Хосока, и когда Чонгук увидел, как его друг пожимает мальчику руку и всё время улыбается ему, он почти заподозрил неладное. Но это был просто Хосок. Он заводил друзей везде, где только мог. Тем не менее Чонгук был рад, когда Логан вернулся на кухню, а Хосок обернулся и улыбнулся ему. Крошечный зернистый экран телефона не мог передать всю красоту улыбки Хосока. Ничто не могло подготовить Чонгука к тому, насколько ослепительным был этот момент. И хотя этот день был задуман для того, чтобы удивить Сокджина, Чонгук был почти уверен, что это его трясло, когда Хосок обежал барную стойку — к счастью, не перепрыгнув через неё, хотя, казалось, он на секунду задумался об этом, — и обнял его. Чонгук не завизжал и не подпрыгнул, но был удивлён тем, как быстро он расклеился. Его слёзы, вероятно, шокировали всех, когда он крепко обнял друга в ответ. Но Хосок знал, что, даже если он слегка рассмеётся и похлопает Чонгука по спине, очень скоро, когда Намджун приведёт себя в порядок и настоящий официант принесёт им что-нибудь поесть и выпить, они все будут сидеть в кабинке, громко разговаривая и смеясь, а их дети будут сидеть у них на коленях. И Чонгуку действительно не стоило удивляться тому, насколько счастливым и правильным всё ему казалось.   Если Сокджин думал, что Чимин благоговеет перед Намджуном, а Намджун благоговеет перед Чимином, то ничто не могло подготовить его к тому, как Юнги и Намджун отреагируют друг на друга. Поскольку Юнги и Чимин были одного роста, старший мальчик сначала был поражён тем, каким высоким был Намджун. Он тоже удивился, когда услышал слово «хён», пока ему не объяснили его значение. А Сокджину показалось, что это слово немного похоже на то, что он сделал, когда открыл для Юнги пианино в тот день. Пианино всегда было рядом, но внезапно оно открыло Юнги глаза на то, чего он даже не подозревал. Намджун стал называть его «хён» при каждой встрече, и хотя Юнги никогда не использовал свой возраст против Чимина — он никогда не вёл себя высокомерно и не помыкал младшим, — Сокджин видел, как Юнги начал меняться. Его сын и мальчик всегда заботились друг о друге, но Юнги начал осознавать, что он старший брат. Всего на несколько месяцев, но всё же он был старше. И Сокджин совсем не удивился тому, как хорошо Юнги заботится не только о Чимине, но и о Намджуне. Казалось, ему нравится, что есть кто-то, о ком нужно заботиться. Но даже с маленьким мальчиком Юнги никогда не вёл себя высокомерно. Он просто заботился о нём, и Сокджин был уверен, что это одна из причин, по которой он был рад, что Тэхён и Хосок переехали в Штаты. У него не было желания заводить ещё детей, и Чонгук был совершенно счастлив с двумя своими сыновьями, но он был рад, что Тэхён и Хосок продолжали давать им возможность поиграть в дядю и позволяли Чимину и Юнги практиковаться в роли старших братьев. Через год после Намджуна родилась Бора, милая, спокойная девочка, которую все обожали. А позже, когда Тэхён и Хосок окончательно обустроились в огромном доме с ещё большим двором, выходящим в лес, который мальчики и Бора любили исследовать, они взяли Кюджона под опеку на год, прежде чем усыновить его. Мальчику было уже три года, и он злился на весь мир, но никто его не винил. Казалось, что мальчика бросили только потому, что он не мог говорить. У него часто случались истерики, пока он не понял, что Тэхён, Хосок, Намджун и Бора рядом и готовы ему помочь. Сокджину нравилось наблюдать за всеми детьми вместе с ним. У каждого был свой стиль игры и речи, и он внимательно следил за своим сыном и мальчиком, подмечая то, чего раньше не замечал. Он не был уверен, что Чимин это осознаёт, но у него был талант к общению с детьми. Даже в одиннадцать лет он мог успокоить Кюджона. Он выучил язык жестов быстрее всех и помогал учить мальчика каждый раз, когда они были вместе. Все думали, что на этом история Тэхёна и Хосока закончилась, но их шутка об усыновлении двадцати детей не показалась преувеличением, когда пять лет спустя они усыновили близнецов, Хаджуна и Ханёля. У них уже были восьми-, десяти- и тринадцатилетние дети, и они явно скучали по малышам. Сокджин снова наблюдал за тем, как Чимин, которому сейчас пятнадцать, то есть возраст, когда обычно не задумываешься о детях, нежно держал их обоих на руках и ласково разговаривал с ними. Юнги, конечно, тоже, хотя он был тем, кто рассказывал им истории, помогал старшим с домашними заданиями или кивал, когда Бора рассказывала ему о прочитанной книге, или Намджун говорил с ним о проблемах с одноклассниками, или Кюджон следовал за ним, как очаровательная тень, когда они отправлялись на тихие вечерние прогулки. Семья Ким стала их семьёй, они часто приглашали их в гости, а Чимин и Юнги всегда просили разрешения приехать, когда у них было время. Сокджину не стоило удивляться, но он был почти уверен, что каждый раз, когда он видел, как дети бегают или играют друг с другом, его сердце каким-то образом становилось немного больше и полнее.   Жизнь с Чонгуком определённо указала Сокджину на его недостатки, но он был в состоянии с ними справиться. В конце концов, недостатки есть у всех, кроме него. Поэтому он действительно думал, что будет сложно убедить Чонгука пойти в школу или найти другую работу, но именно Чонгук попросил его помочь записаться на курсы. Однажды вечером они сидели за столом и выбирали, что он может взять с собой в такой короткий срок перед весенним семестром. И тогда Чонгук начал ныть. «Зачем мне математика? Какой смысл во всех этих основах? Почему я не могу просто взять то, что мне нужно?» Не найдя подходящего ответа, Сокджин лишь похлопал его по бедру и подбодрил, как мог, но через пару недель Чонгук вернулся и упал на кровать, где Сокджин пытался спокойно смотреть телевизор. Он протяжно застонал, и Сокджин снова достал ноутбук, чтобы помочь ему найти что-нибудь другое. Однако Чонгук отказался бросать учёбу и был полон решимости окончить школу. Он собирался изучать спортивный менеджмент, физиотерапию или что-то связанное с растяжкой и телом — всё то, что он уже знал, даже если ещё не знал всех технических терминов, которым его должна была научить школа. Но на это уйдёт пара лет. Тем временем он последовал совету Сокджина, получил лицензию массажиста и стал сертифицированным персональным тренером. Короче говоря, Чонгук работал не покладая рук, хотя Сокджин и не удивился. Вскоре у него появились списки ожидания для всех типов клиентов, но он всегда ставил на первое место Сокджина, мальчиков и свою школу. И хотя Сокджин не думал, что Чонгук может стать ещё сексуальнее, наблюдая за тем, как он учится в очках или возвращается домой, чтобы опробовать на нём новую технику массажа, от которой он стонет и чувствует себя безвольным, Сокджин иногда задавался вопросом, что ещё этот парень может сделать, чтобы держать его в тонусе.   Школа была ужасной. Чонгук её просто ненавидел. Несмотря на то, что ему было интересно то, что он изучал, к счастью, он действительно её ненавидел. Учёба и экзамены никогда не приносили ему удовольствия. Вот только сидеть за партой и пытаться сосредоточиться на сложных словах, описывающих маленькие мышцы, стало легче. Потому что каждый вечер Юнги спускался по лестнице с рюкзаком за спиной или с книгами в руках. Он забирался на сиденье рядом с Чонгуком, раскладывал свои книги, тетради, ручки и карандаши, явно подражая тому, как организованно Чонгуку работается во время учёбы, и начинал серьёзно относиться ко всей своей работе. Иногда по вечерам к ним присоединялся Чимин, а иногда Юнги приносил свои блокноты, чтобы писать в них рассказы, или книгу, чтобы почитать, ведь у него не было работы. Но Чонгук ласково улыбался ему, трепал по волосам или быстро целовал, и тогда делать уроки было не так уж плохо.   Чаще всего, когда Чонгук и Сокджин хотели пойти на свидание, они звали Амелию или Аннабель, а если Тэхён и Хосок присоединялись к ним на двойном свидании, то они брали с собой Намджуна и Бору, чтобы те присмотрели за ними. Но иногда ни одна из девушек не могла прийти, а Хосок и Тэхён были заняты или уехали из города, и тогда Сокджин звонил миссис Игар, чтобы та пришла. Чимину эта дама действительно не нравилась, поэтому он часто ворчал по этому поводу, но Юнги нравились её морщины и то, как она сидела перед телевизором, поэтому он иногда боялся, что она умерла на диване, пока они были в другой комнате. Кроме того, она пекла очень вкусное печенье, и они обычно ходили к ней домой, чтобы перед сном посмотреть на её кошек, так что Юнги никогда не возражал, когда за ними присматривала она. Тем не менее он не привык видеть её, когда она не сидела с детьми, поэтому однажды днём, когда он услышал, как Сокджин открывает дверь и произносит её имя, Юнги оторвал взгляд от пианино, застыв с поднятыми руками, и она вошла в комнату. — Мне показалось, я что-то услышала, — сказала она дрожащим и — за неимением лучшего слова — старческим голосом. — О, — пробормотал Юнги, убирая пальцы на колени, — прости. — Нет-нет, — сказала дама, медленно покачав головой. — Я пришла послушать. — О, — сказал Юнги, глядя мимо неё на Сокджина, который пожал плечами в ответ. — Эм. Ну, я не очень хорош в этом. — Сядь прямо и не бормочи, — сказала миссис Игер, прошаркав мимо него, плюхнувшись на диван и жестом пригласив его продолжать. Пытаясь сделать так, как она сказала, Юнги пошевелил пальцами, прежде чем вернуться к песне, которую разучивал. Из-за внезапного появления новой аудитории он запинался сильнее, чем обычно. «У меня не очень хорошо получается», — сказал он, неловко закончив песню. — Ерунда, — сказала дама. — Это было прекрасно. Вы знаете что-нибудь ещё? — О, эм, ну, — сказал Юнги, перелистывая ноты и подбирая другую знакомую ему песню. Он взглянул на Сокджина, который стоял, прислонившись к кухонному островку, и показал ему большой палец, призывая продолжать. Юнги сглотнул и сыграл следующую пьесу. Когда миссис Игар не попросила его остановиться, Юнги продолжил заниматься, как обычно, и остановился, только когда закончились ноты. — Очень хорошо, — сказала дама, легонько похлопав его по плечу. — Я рада, что кто-то снова ею пользуется. Какое-то время я боялась, что мне мерещится. Потом я подумала, что Мэдди каким-то образом вернулась. — Мэдди? — спросил Юнги. «Девушка, которая раньше здесь жила». — О. Вы имеете в виду Эмбер? — удивился Юнги, склонив голову набок, когда женщина покачала головой. — Нет-нет, до того, как сюда переехал Джин. До Эмбер. — О, — сказал Сокджин, вставая с острова и подходя к пианино и Юнги. — Это тот, кто оставил здесь пианино? Оно было здесь, когда мы переехали, — объяснил он Юнги. — Да. Она была вежливой молодой леди с настоящим талантом. «Тогда почему она оставила своё пианино?» — спросил Юнги, глядя на инструмент, который он ценил больше, чем почти всё своё имущество, даже несмотря на то, что пианино было не его. Он всегда аккуратно закрывал крышку, протирал его от пыли и следил за тем, чтобы Герьюм его не грыз, а также старался не натыкаться на него и не царапать дерево. — О, она умерла, милый, — сказала миссис Игар, и от этих слов Юнги слегка вздрогнул. Он посмотрел на Сокджина, который положил руку ему на плечо и ободряюще улыбнулся, давая понять, что ему не о чем беспокоиться. — Никто этого не ожидал, правда, однажды она просто... — Миссис Игер, — вежливо сказал Сокджин, — боюсь, это не лучшая тема для разговора в присутствии Юнги. — О, современных детей не так-то просто напугать, — сказала миссис Игер, но всё же медленно поднялась и больше не упоминала об этом, пробираясь мимо. — Я уверена, она была бы рада услышать, как ты играешь на её пианино, Юнги. Можно я как-нибудь приду на твоё выступление? — Да, мэм, — вежливо ответил Юнги. К тому же он был бы не против, если бы дама так и сделала. Он помахал ей на прощание, когда она выходила, и растерялся, когда Сокджин тяжело вздохнул и прислонился к пианино, как только дверь закрылась. — Ты в порядке? — Я должен позвонить твоему отцу, — вздохнул Сокджин. — Он в это не поверит. — Что случилось? — пробормотал Юнги, вскакивая со скамейки и следуя за Сокджином в его комнату, чтобы найти телефон. «Я постоянно твержу ему, что в этом месте водятся привидения, а он говорит, что я сошла с ума и у меня паранойя». - С привидениями? «У нас точно есть привидение», — серьёзно сказал Сокджин и потянулся за телефоном, чтобы позвонить Чонгуку. Юнги мало что знал о призраках, но он знал, что они появляются только после смерти человека и обычно ведут себя агрессивно. Но даже если он мало что знал о призраках, ему предстояло узнать больше, чем он когда-либо хотел знать. Сокджин вёл себя нелепо. В квартире не было привидений. Конечно, было интересно узнать о девушке, которая внезапно умерла и оставила все свои вещи без присмотра, не предупредив ни родственников, ни близких, которые могли бы их забрать. Конечно, после этого Чонгук стал смотреть на пианино немного по-другому. Конечно, он иногда задавался вопросом, почему ему кажется, что за ним наблюдают, даже когда он сидит в квартире. Но у всего было вполне разумное объяснение. Собака, лающая в углу, явно слышала или чувствовала запах чего-то, чего не могли учуять люди. Странный шум в стене был вызван смещением трубы или балки из-за перемены погоды. Холод, который ощущал Чонгук, был вызван сквозняком. Паранойя, которую он испытывал, была следствием его пребывания в банде. У них не было призрака. Вот только Сокджин постоянно просыпался посреди ночи, прижимался к нему и тяжело дышал. Вот только Чонгук постоянно заставал его за просмотром странных сайтов в поисках оборудования для «общения» с призраками. Вот только Сокджин постоянно поглядывал на пианино, пока они ужинали или смотрели телевизор. Каким-то образом Чонгук должен был доказать Сокджину, что в их доме на самом деле нет призрака. Поэтому, хоть он и считал это нелепым, он немного уступил своему парню и позволил ему вызвать охотника за привидениями. Чонгук был почти уверен, что все фильмы и сериалы, которые смотрел Сокджин, сделали его параноиком, но он стоял рядом с ним, пока мужчины в чёрном входили в дом с сумками инструментов, которые, по их словам, должны были сработать. К счастью, Хосок с радостью согласился оставить мальчиков у себя на ночь, но Чонгук всё равно переживал, ведь его сын больше года не ночевал отдельно от него. Однако он знал, что там будет безопаснее и он сможет выспаться. Сегодня они с Сокджином не будут спать, потому что, судя по всему, призраки появляются только ночью, поэтому охотникам нужно быть там, пока темно. Ещё одна вещь, которая не имела смысла для Чонгука. Если бы он был призраком, то мог бы ходить где угодно и когда угодно. Призраки же не вампиры, которым нужно спать днём. Им вообще не нужно спать. Но он сидел за столом с Сокджином, пока мужчины разгружали снаряжение, и кое-что объяснял, но в основном просто работал. Он боялся спросить, сколько Сокджин платит за эту ерунду, поэтому, чтобы не болтать лишнего, играл с пальцами Сокджина, пока тот болтал ногой. Судя по всему, охотники за привидениями часто просили артефакты, которые раньше принадлежали умершим, поэтому им повезло, что у них было целое пианино. Тем не менее, охотники, которые просили Мэдди «поиграть на пианино», чтобы доказать, что она всё ещё существует, выглядели настолько нелепо, что Чонгук едва сдержался, чтобы не вздохнуть. Когда они достали какую-то громкую коробку, которая издавала кучу непонятных звуков, все, кроме Чонгука, обрадовались. Все подумали, что это слово «собака», но это могло быть что угодно, и он вообще не понимал, почему все решили, что Мэдди говорит по-английски. «У нас есть собака», — запыхавшись, сказал охотникам Сокджин, как будто это всё объясняло. Они отправили питомцев к Амелии и Аннабель, даже Флаппи, который был этому не рад, на ночь, поэтому все поняли, что призрак заметил отсутствие Гурыма. Однако он ничего не сказал о коте, птице или хомяке, поэтому Чонгук не мог в это поверить. Охотники снова оживились, когда поклялись, что почувствовали холод в одном из углов, но Чонгук знал, что это просто из-за того, что обогреватель там плохо дул, хотя Сокджин и кивнул в ответ, сказав, что она умерла зимой, и это, по-видимому, всё объясняло. Если бы Чонгук был призраком, он бы сам выбрал нужную ему температуру. Он действительно не понимал, какие правила действуют для призраков, ведь охотники, похоже, думали, что их целая куча. Но он продолжал подыгрывать им, не особо веря в найденные ими «доказательства». «Может, она просто стесняется», — наконец прошептал Чонгук Сокджину, пока они тихо переговаривались, пытаясь перекусить, потому что им уже давно пора было ложиться спать. Сокджин лишь шикнул на него, и Чонгук, вздохнув, встал, чтобы пойти в ванную, и сказал охотникам, куда направляется, чтобы они не обращали внимания на странные звуки, которые могут доноситься оттуда. Быстро моргая, чтобы не заснуть, пока он ходил в туалет и мыл руки, он всё равно поймал себя на том, что зевает, выходя из ванной и направляясь обратно в спальню. Дверь в их гардеробную была приоткрыта, и Чонгук, проходя мимо кровати, увидел себя в высоком зеркале, но заметил и кое-что ещё, что заставило его остановиться. Он моргнул, решив, что просто устал, но тут услышал то, что ему показалось лёгким скрипом. Чимин и Юнги много раз прятались в шкафу. Он почти ожидал, что в любую секунду кто-то из них начнёт хихикать оттуда, как будто они нашли лучшее место для тайника. Но мальчиков там не было. Клауд иногда забирался под кровать или застревал в шкафу, когда отправлялся на разведку, и потом они слышали, как он мяукал, потому что его поймали и он хотел выбраться. Но в квартире не было никаких животных. Стена выходила на улицу, так что это не был шум от соседей, и ни радио, ни телевизор, ни музыка не были включены. Чонгуку нужно было поспать. Его мозг играл с ним злую шутку, но по какой-то причине он всё же почувствовал, как открывается его рот, и услышал, как произносит: «Алло? Здесь кто-нибудь есть?» как полный идиот. Никто не ответил. Потому что там никого не было. Но когда Чонгук сделал ещё один шаг, он увидел, что дверь шкафа приоткрылась. Нет, он подумал, что увидел, как дверь приоткрылась ещё немного. Ему показалось. — Послушай, — услышал он свой голос, — мы не хотим никаких проблем. Если ты, э-э... Джин считает тебя плохим, но... чёрт, что я делаю? — Чонгук вздохнул, потёр лицо и сделал глубокий вдох. — Я знаю, что прошу о многом, но не мог бы ты сделать что-нибудь, чтобы показать ему, что ты здесь не для того, чтобы причинить ему боль? Или мальчикам? Я бы не хотел... моему ребёнку нравится пианино. Твоё пианино. Мне бы не хотелось избавляться от него, потому что Джин считает, что в нём обитают призраки или что-то в этом роде. Юнги он нравится, и он так хорошо о нём заботится. Если... если ты настоящий, то наверняка слышал, как он играет. Он учится. Он будет очень хорош. Мне... мне жаль, что ты умер. Но спасибо тебе за то, что позволил моему сыну играть на твоём пианино. Спасибо, что оставил его, даже если ты не знал и у тебя действительно не было выбора. Я... — начал Чонгук и замолчал, когда ему показалось, что он заметил движение под рубашкой. По какой-то причине он замолчал. По какой-то причине он вообще начал говорить. Но он ничего не услышал. Никто не вышел, чтобы поблагодарить его или заверить, что они не будут преследовать его в этой квартире. Он больше ничего не видел. Охотники настаивали на том, что нашли ещё доказательства, и Чонгуку потребовалось немало времени, чтобы убедить Сокджина, что с ними всё будет в порядке. Он не знал, откуда ему это известно. Он вообще не верил в призраков. Но иногда, когда он сидел на диване и слушал, как Юнги играет на пианино, или когда он читал, а собака лежала рядом, свернувшись калачиком, он поднимал взгляд в угол, где ничего не было и, вероятно, никогда не было, и улыбался. Призраков не существует, но если бы они были, то призрак Мэдди был бы хорошим. И в конце концов Сокджин преодолел свой страх. А Юнги хорошо позаботился о пианино, и здание снова наполнилось музыкой.   Хотя они договорились всегда вести себя прилично, у Чонгука и Сокджина не было проблем с публичными проявлениями чувств. Когда мальчики были маленькими, они хихикали и иногда притворялись, что их тошнит, или издавали протяжное и преувеличенное «фу», если их заставали целующимися на кухне или где-то ещё, но это их не останавливало. Кроме того, Чонгуку нравилось, как краснеют уши Сокджина, а Сокджину нравилось, как это подстёгивает Чонгука дразнить его ещё больше. Но Чонгук и Сокджин были немногословны. Они предпочитали действия разговорам, и это приводило к множеству недоразумений и споров на протяжении многих лет. Они всегда были либо крайне мелочными и инфантильными — «Ты не можешь поставить горчицу на вторую полку, Чонгук, она должна быть в ящике!» — либо крайне серьёзными, до такой степени, что они оба просто избегали разговоров на эту тему, пока один из них не выходил из себя — «Я не понимаю, почему ты не понимаешь, почему я так расстроен! Ты сказал своим родителям, что мы приедем к ним, даже не спросив меня, готов ли я с ними встретиться!» Но у них были свои способы решения проблем, и Чимин с Юнги знали, что, как только они услышат крики в своей комнате, они тут же начнут драться, чтобы выплеснуть эмоции, и на следующий день всё будет в порядке. Чимин знал, что Юнги ненавидит, когда их отцы кричат, но самого Чимина это не особо беспокоило. Он просто старался отвлечь брата, когда это происходило.  Однако больше всего Чимина беспокоило то, как мало они общались друг с другом, когда рядом были мальчики. Не то чтобы тишина была неловкой. Не то чтобы она была по-настоящему тихой. Когда папа был дома, в доме всегда было шумно. За ужином все расспрашивали друг друга о том, как прошёл день. Во время вечерних игр все жаловались, подбадривали друг друга и громко ругались. Но все серьёзные разговоры Чимин и Юнги вели в своей комнате, перешёптываясь по ночам. Конечно, если Чимин или Юнги задавали вопрос, их отцы отвечали. Даже если вопрос вызывал у них лёгкое смущение, отцы никогда их не отмахивались.  Но всё же Чимин иногда жалел, что они не поднимают эти темы. Что они не говорят о важных, глубоких, взрослых вещах в его присутствии и присутствии Юнги. Он знал, где проходит граница дозволенного. Ему пока не нужно было слышать то, что он не должен был слышать. Но всё же! За последние три года он многому научился, наблюдая за отцом и Чонгуком, но иногда ему казалось, что они делают недостаточно. Он не мог понять, в чём именно дело, поэтому в конце концов начал наблюдать за ними по утрам, когда все ели и готовились к новому дню. Пока Юнги пытался запихнуть в себя несколько кусочков еды, а Чимин заставлял себя есть — ни один из них не был большим любителем завтракать, — он наблюдал за тем, как их отцы собираются на работу. Чонгук провожал их до школы, если только у него не было раннего занятия, поэтому Сокджин обычно уходил первым. Он выходил из комнаты, всегда взъерошенный и не готовый к новому дню, пытаясь одновременно завязать галстук и позавтракать, пока Чонгук не усадит его и не завяжет галстук, чтобы Сокджин мог поесть. Чонгук возвращался к приготовлению ланч-боксов для мальчиков — не потому, что они не могли сделать это сами, ведь Чимин и особенно Юнги хорошо готовили, а потому, что по утрам они просто не могли заставить себя двигаться быстрее, — а затем садился есть сам, пока остальные за столом заканчивали трапезу. Когда Сокджин заканчивал, он вскакивал, и Чонгук провожал его до двери, держа за руки, за талию, за плечи или за лицо, и спрашивал, какие у них планы на день, или напоминал ему о чём-то, или смеялся над тем, как он выиграл у него в борьбе накануне вечером. А папа Чимина всегда закатывал глаза, шлёпал Чонгука, тихо постанывал, смеялся в ответ, тыкал пальцем ему в лицо или клал руку ему на грудь и слегка вздыхал, делая глубокий вдох. А потом отец хватал Чонгука за лицо и целовал его. Обычно всего на несколько секунд. Иногда это был просто чмок. Иногда Чонгуку приходилось мягко отталкивать его, смеясь при этом, прежде чем поцеловать ещё раз. Чимин наблюдал за всем этим несколько недель, пока однажды, когда они стояли у двери, держась за руки и улыбаясь друг другу, он не отложил вилку и не вздохнул с облегчением. — Просто сделайте это уже. Мужчины переглянулись, на их лицах отразилось недоумение, и он снова вздохнул. — Просто скажите это! — Ч-что ты сказал? — моргнул его отец. «Просто скажите, что любите друг друга! Как мы с Юнги должны понять, что такое здоровые, любящие отношения, если вы двое никогда не говорите, что любите друг друга?» Услышав своё имя, Юнги оторвал взгляд от овсянки и посмотрел на Чимина, а затем сонно моргнул, глядя на их отцов, которые, вероятно, не понимали, что происходит. Отцы моргнули в ответ. А Чимин проворчал что-то себе под нос и взял миску, чтобы отнести её в раковину. Он услышал тихий «О», — сказал его собственный отец, но потом снова уставился на Чонгука. Чонгук смотрел на него, и Чимин снова вздохнул. — На самом деле это не соревнование, — пробормотал он. — Но... — начал было его отец, потому что Чимин знал, что для него всё — соревнование, но рука Чонгука на его щеке не дала ему договорить. — Джин, я люблю тебя, — так легко сказал Чонгук, что Чимину снова захотелось вздохнуть. Он не понимал, как его крайне драматичный отец смог найти себе такую же драматичную спутницу. — Ты... — начал лепетать Сокджин, а Чимин просто вздохнул и похлопал Юнги по руке, чтобы тот шёл собираться в школу. — Давай оставим их на минутку, — прошептал он. Юнги медленно кивнул и отнёс свою тарелку в раковину. «Ты любишь меня?» Сокджин практически кричал. «Ты не можешь просто так взять и сказать, что любишь меня! Когда я люблю тебя! Я полюбил тебя первым!» — Неправда, — фыркнул Чонгук. — Я точно любил тебя до того, как ты полюбила меня. — Это... это... это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал! Я точно знаю, что я был первым, кто тебя полюбил! Как ты вообще смеешь намекать, что ты любил... Закатив глаза, Чимин последовал за Юнги в их комнату и улыбнулся тому, какими нелепыми были их отцы. Для немногословных мужчин они явно нашли много слов, чтобы рассказать о том, как сильно они любят друг друга.   Чимин жил с отцом уже шестнадцать лет. Он знал, что его отец ненавидит не только несвежую, невкусную и маленькую еду — «Какой в этом смысл????» — но и серьёзные разговоры. Пару лет назад он попытался поговорить с Чимином на эту тему и так разволновался, что Чимин просто сказал, что поговорит об этом с Чонгуком, который всё ещё чувствовал себя крайне неловко, но отвечал на вопросы Чимина, как мог. Чимину просто нравилось наблюдать за тем, как парень слегка смущается, когда Чимин спокойно спрашивает его о том, какой тип презервативов лучше использовать и как доставить женщине максимальное удовольствие, а затем небрежно спрашивает, как делать хороший минет. Чонгук явно покраснел и попытался уклониться от ответа на этот вопрос, но сделал всё, что было в его силах. Он действительно старался быть хорошим отчимом. Настолько, что Чимину даже не нравилось так его называть. Его отец официально женился на нём, когда Чимину было десять, а Чонгук был просто его вторым отцом. Никогда не был «другим» отцом. Чимин всё ещё ловил на себе странные взгляды и слышал вопросы от гомофобов и осуждающих придурков, но они не понимали. Чонгук был его отцом в той же степени, что и Сокджин, хотя ни один из них не был его биологическим отцом. Он задавался этим вопросом, когда ему было двенадцать и он начал изучать ДНК. Тогда он часто сравнивал себя с отцом и понял, что, по его мнению, они совсем не похожи. И он всегда помнил, как люди в детстве говорили, что ему «не хватает матери». На самом деле он никогда не скучал по ней, но, просматривая фотографии, задавался этим вопросом. Поэтому он знал, что однажды, когда Чонгук был на работе, а Юнги — на уроке игры на фортепиано, его отец постучит в дверь. «Чимин? Можно с тобой поговорить?» — должно быть, Сокджину было нелегко это сказать. Он изо всех сил старался кивать, повернулся от стола и внимательно посмотрел на отца, который сел на кровать и на секунду откашлялся. Он знал, что бы ни собирался сказать отец, это должно быть что-то серьёзное, а значит, будет непросто. Но он не удивился, когда после долгих предисловий отец наконец сказал: — В общем, если коротко, Эмбер — твоя мама. Не то чтобы Чимин действительно знал. Но он достаточно надивился. Он сравнивал черты её лица со своими, слышал её смех, видел, как она двигается, и не мог надивиться. — О, — сказал он, гадая, какой реакции от него ждёт отец. — В этом есть смысл. Он не почувствовал себя обиженным, злым или брошенным, когда отец рассказал ему эту историю. Он не почувствовал себя использованным, обманутым или расстроенным, когда Сокджин объяснил ему, почему Эмбер хочет поговорить с ним об этом сейчас. Её отец, дедушка Чимина, мистер Риччи, которого Чимин знал с детства и всегда уважал и ценил, хотя и не понимал, почему тот дарит мальчику так много подарков, умирал, и они с Эмбер хотели, чтобы Чимин узнал об этом раньше. То, что его мать тоже была приёмной, придало всему смысл в глазах Чимина. То, о чём он в последнее время размышлял — не о своей внешности и даже не о том, кем была его мама, ведь с Сокджином и Чонгуком он чувствовал себя в безопасности, — а о своей личности и о том, чего он хочет в будущем, — стало предельно ясным, когда отец объяснил ситуацию, а затем Чимин позвонил маме, пообещав отцу, что с ним всё в порядке. Чимину всегда нравились маленькие дети. Ему нравилось, что Юнги был его старшим младшим братом. Ему нравилось играть с Намджуном, учиться у него и учить его. Ему нравилось быть старшим братом для всех детей Хосока и Тэхёна. В то время как его одноклассники считали странным, что мальчик так сильно любит детей — количество шуток о том, что он педофил, которые он получал, было настолько отвратительным и разочаровывающим, что в эти дни он в основном держался при себе — Чимин знал, что у него есть сердце к детям, и он не мог дождаться, когда вырастет, чтобы что-то с ними сделать. Что именно, он не был уверен. Но когда он впервые встретился со своим дедушкой и узнал обо всех детях, которых тот усыновил, и о том, как он помогал обществу, — о том, как он спас Чонгука и помог ему поступить в школу, — Чимин понял, что, даже не зная точно, какую работу он выберет, он хочет быть похожим на этого человека. Он хотел быть похожим на своего отца и второго отца, на свою маму и дедушку. На Юнги. Он хотел помогать как можно большему количеству людей, и дети были лучшим началом. Он действительно испытывал лёгкое сожаление, когда его дедушка умирал. Какое-то время он задавался вопросом, стоит ли ему злиться на маму за то, что она не рассказала ему раньше. Он почти спросил, кто его «настоящий» отец. Но он понял, что всё это не имеет значения, когда обнял Эмбер в аэропорту. Она не изменилась. Она не говорила с ним по-другому и не смотрела на него по-другому. Она жила за границей или путешествовала большую часть его жизни, но она всегда была его мамой. Она присылала ему подарки, почти каждую неделю разговаривала с ним по телефону, слушала его и поддерживала во всех его решениях. Она всегда любила его, и Чимин никогда в этом не сомневался. Было приятно узнать, кто его мама, но Эмбер по-прежнему оставалась тётей Эмбер или просто Эмбер. Мистер Риччи так и не стал «дедушкой». Они были его семьёй, но у каждого была своя роль, и ничего не изменилось, когда раскрылась их «истинная» личность. После того как Чимин узнал правду, он не изменился кардинально, но его будущее стало немного яснее, и он был благодарен своей семье за то, что она указала ему путь.   Говорят, что некоторым людям суждено сделать X, Y и Z. Их жизнь предопределена. Другие говорят, что у людей есть свобода воли и они могут принимать решения, которые приведут их туда, куда они хотят. За эти годы Юнги прочитал и написал достаточно книг, рассказов, пьес и стихотворений, чтобы понять, что всё не так просто. Жизнь никогда не бывает однозначной. Это смесь судьбы и свободы воли, которая пытается направить вас по единственно верному пути. Вот почему, когда он видел людей на дурном пути, он сразу же задавался вопросом, как они на него свернули. Когда люди издевались над его братом, им самим, Намджуном или его друзьями, он задавался вопросом, что же случилось с этими людьми, раз они считают, что вести себя подло — это нормально. Когда он смотрел новости и видел, как люди протестуют, требуя соблюдения своих основных прав, он задавался вопросом, что же случилось с полицией, законодателями и журналистами, раз они считают, что отрицать права этих людей и причинять им вред — это правильно. Когда он читал историю и видел бесчисленные примеры того, как люди крали у других товары, землю и жизни, чтобы «победить», он задавался вопросом, что же заставило их думать, что гордость и месть — это то, что делает человека «успешным». Когда его ловили на том, что он витает в облаках или пишет в дневнике вместо того, чтобы слушать учителя на уроке, и отправляли в кабинет директора или делали замечание, он удивлялся, почему учителя не понимают, что Юнги, на чьих плечах лежит тяжкий груз ответственности за весь мир, просто иногда нуждается в возможности отвлечься, чтобы снова почувствовать, что он может дышать. Что бы там ни говорили люди, он не был затворником. Он не был чудаком. Он не был «эмо», «нервным» или как там ещё его называли. Ему было больно. Часто из-за них. Но они даже не думали, что с ними что-то не так, поэтому, конечно же, не могли понять, почему ему за них грустно.  Поэтому Юнги писал рассказы, играл на пианино, слушал музыку, подолгу гулял и слишком часто размышлял о своих решениях и решениях других людей. Он тоже думал о своей маме. Когда любопытство взяло верх и все истории, которые он придумывал о ней, перестали укладываться в голове, ему пришлось спросить у отца. Чонгук заёрзал, вздохнул и попытался сменить тему, но Юнги вежливо и мягко заставил его ответить. Так Юнги снова узнал о судьбе и свободе воли в истории о реальности. Это была история о молодой девушке, которая чувствовала такое давление из-за судьбы, уготованной ей родителями, что пыталась обрести свободу, принимая собственные решения. Это была история о том, как её стремление к свободе приводило её из одной ловушки в другую. Это была история о том, как одно решение за другим приводило к одной смерти за другой. Сначала о её отношениях. А потом о её жизни. Потребовалось некоторое время, чтобы выяснить, что именно с ней произошло, но в конце концов Чонгук отвёл Юнги в общественный центр, чтобы встретиться с Воссом, после того как расспросил Дарси в её новом спортзале. Мужчина рассказал им всё, что знал, о событиях многолетней давности. Чонгук не хотел идти к её родителям, но Юнги настоял, сказав, что хочет хотя бы раз встретиться с бабушкой и дедушкой. Отец не преувеличивал, когда предупреждал его, что они, скорее всего, разозлятся. В тот момент, когда они постучали в дверь, стало ясно, что они винят его или его отца в том, что они слишком много работают. Но её там не было. Такого не было уже много лет. Она много лет была не у дел. А Юнги было всего двенадцать, и ему потребовались годы, чтобы узнать всё, что с ней произошло. Большинство людей, которые её знали, тоже умерли или сидели в тюрьме, но Юнги ходил из приюта в приют, из дома в дом и под мост за мостом, чтобы собрать воедино её историю. И даже тогда оставались пробелы. То, что всегда интересовало Юнги. Он задавался вопросом, действительно ли она чувствует себя свободной, действительно ли она до сих пор винит Чонгука в случившемся, ненавидит ли она своего сына, которого даже не видела. Юнги много лет задавался этим вопросом, пока не смирился с тем, что никогда не узнает ответа. Но если бы судьба существовала, то Юнги было бы предначертано писать истории. Так он написал историю своей матери. И много лет спустя, подписывая экземпляр за экземпляром и слушая от одного человека к другому истории о том, как им понравилась книга, как они благодарны за неё и как они удивлены тем, что такой молодой человек смог написать столь сильную историю, он задавался вопросом, откуда у него взялась эта идея и гордится ли им его мама. Он задумался, но лишь на мгновение. Потому что его отцы и брат были рядом и явно гордились им. Они приняли решение найти способ остаться вместе, и это было сильнее любой судьбы.