Сон.

Вторник. За пару дней до «Оскара». После чаепития у Зои прошло несколько дней. Мы с Билли обменялись парой осторожных сообщений — короткими, вежливыми, будто обе проверяли, не померещилось ли нам то странное ощущение связи в тот вечер. А впереди, как гигантская гора, высился «Оскар». Я пыталась заниматься рутиной: домашкой, звонками семье, но нервы давали о себе знать. Рисуя что-то бессмысленное в блокноте, чтобы унять дрожь в руках, я вдруг услышала звонок. Неизвестный номер. Сердце почему-то ёкнуло, прежде чем я успела подумать. — Слушаю, — сказала я, стараясь звучать спокойно. — Привет, — раздался голос. Он был тихим, немного нерешительным, но я узнала его мгновенно. Это был не сонный голос, а скорее смущённый. — Это Билли. Извини, что просто так... Может, прогуляемся? Я замерла. После чаепития я думала, что мы, может, ещё как-то пересечёмся на самой церемонии, в толпе. Но вот так, звонком... Это было неожиданно. — Да, — ответила я, удивляясь собственной быстроте. — Давай. — Правда? — в её голосе прозвучало облегчение. — Ура. И тут до меня дошла вся странность ситуации. Я говорю по телефону с голосом, который слышала только пару раз в жизни. — Подожди, — не удержалась я. — Откуда я знаю, что это действительно ты, а не... ну, кто-то другой? Или розыгрыш? На том конце коротко рассмеялись — тихим, смущённым смешком. — Справедливо, — сказала она. — Я могу заехать. Увидишь — либо я, либо самый неудачный в мире пародист. А если я, то... ну, мы просто погуляем. Без бассейнов, обещаю. Её тон был лёгким, но в нём чувствовалось то же напряжение, что висело и надо мной. Предложение «просто погулять» за два дня до такого события звучало как глоток воздуха. — Ладно, — согласилась я, и сама улыбнулась. — Скину адрес. Но район у нас самый обычный, никаких голливудских холмов. — Именно то, что нужно, — ответила она. — Жду. Я отправила локацию и бросилась переодеваться, выбирая что-то максимально нейтральное и удобное. Через двадцать минут под окнами остановился черный внедорожник. Из водительской стороны вышла она: в кепке, больших очках и просторном худи, в котором казалась меньше своих лет. Она посмотрела на дом, сверилась с телефоном и, сняв очки, неуверенно помахала в мою сторону. Сомнений не было. Это была она. Не икона с обложек, а девушка, которая приехала «просто погулять», потому что, кажется, так же, как и я, задыхалась в предвкушении грядущего безумия. Я вышла. Она стояла у машины, улыбаясь той же немного виноватой улыбкой, что и на кухне у Зои, когда благодарила меня. — Привет, — сказала она. — Спасибо, что согласилась. Я просто... подумала, что будет меньше страшно ждать понедельника, если не делать это в одиночку. Но если ты занята... — Нет, — перебила я её. — Я как раз пыталась не думать об этом. Ты приехала очень вовремя. Мы сели в машину, и она тронулась, не спрашивая, куда ехать, будто у неё уже был маршрут к какому-то своему, тихому месту. И в этой немой договорённости — просто быть рядом в эти последние часы перед бурей — было что-то невероятно спокойное и правильное. Машина мягко остановилась на грунтовой дороге, затерянной среди высоких сосен. Тишина леса, густая и почти осязаемая, сменила городской гул. Билли выключила двигатель, и в салоне воцарилась полная тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Она повернулась ко мне на сиденье, её лицо в полумраке салона было серьёзным. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я опередила её. — Ты привезла меня в лес, — заявила я с наигранным, ледяным спокойствием, медленно оглядывая тёмные стволы за окном. — Я так и знала. Не надо было соглашаться. Скоро моё фото будет на коробке молока. «Пропавшая без вести. Последний раз видели с подозрительной брюнетка в чёрном худи». Я произнесла это с максимально деланным драматизмом, глядя прямо на неё. На её лице сначала мелькнуло недоумение, затем оно рассыпалось в беззвучный смех. Она рассмеялась, тихо и счастливо, закрыв лицо ладонью, и её плечи слегка дрожали. — О Боже, — выдохнула она сквозь смех. — Прости. Нет, я не... не планирую терять тебя в лесу. Хотя идею с коробкой молока стоит запомнить для какого-нибудь клипа. Я не смогла сдержать лёгкую, победоносную улыбку, чувствуя, как лёд неловкости тает под этим смехом. — Ладно, ладно, — сказала она, утирая уголки глаз. — Я просто хотела показать тебе это место. Здесь... тихо. Никаких камер. Никаких вопросов про «Оскар». Можно просто дышать. — Она сделала паузу. — И я подумала, что, может, тебе это тоже сейчас нужно. Я посмотрела в её сторону, на её тёплые глаза, теперь ясные от смеха. — Нужно, — призналась я честно. — Спасибо. За... ну, за всё. И за лес без злых умыслов. — Всегда пожалуйста, — она улыбнулась и толкнула дверь. — Пойдём? Покажу тебе тропинку к ручью. Там ещё тише. Мы осторожно спускались по узкой, петляющей тропинке, усыпанной хвоей. Внезапно под ногами у Билли соскользнул камень, и она, потеряв равновесие, резко отступила назад с тихим вскриком. Моя рука выстрелила вперёд сама собой, и я успела поймать её за запястье, крепко удерживая от падения. На мгновение всё замерло. Я чувствовала под пальцами её кожу — неожиданно мягкую и тёплую, будто она впитала в себя всё калифорнийское солнце. Резкий контраст с моими всегда прохладными, часто холодными от волнения руками заставил меня внутренне вздрогнуть. — Аккуратнее, — выдохнула я, чуть более резко, чем планировала, стараясь скрыть внезапную вспышку чего-то похожего на смущение. Я медленно, убедившись, что она стоит устойчиво, разжала пальцы. — Камни скользкие. Она поправила капюшон и посмотрела на свою запястьну, будто на месте моего прикосновения остался след. — Спасибо, — сказала она тихо. Потом её взгляд скользнул с моих рук обратно к лицу, и в её глазах мелькнуло что-то любопытное, изучающее. — Твои руки... они всегда такие... решительные? — Холодные, — поправила я её с лёгкой усмешкой, пряча руки в карманы джинсов. — Это у меня всегда. Ну, и решительные, наверное, в нужный момент. Навык. — Полезный навык, — заметила она, и в её голосе снова появилась та самая, едва уловимая улыбка. Она повернулась и продолжила спуск, на этот раз более осторожно, но теперь я шла чуть ближе, на случай, если ей снова понадобится та самая «решительная» рука. Воздух между нами, казалось, стал чуть плотнее, заряженным этим коротким, вынужденным контактом и его невысказанным послевкусием. Тропинка вывела нас к небольшой, но быстрой речушке, журчавшей между камнями. На берегу стояла старая, серая от времени деревянная лавка. Рядом с ней лежал огромный, замшелый валун и упавшее когда-то дерево, превратившееся в удобное бревно. — Боже, как красиво, — выдохнула я невольно, замирая на месте. Это было именно то спокойствие, которого мне так не хватало. Краем глаза я заметила, что Билли смотрит не на пейзаж, а на меня. Её взгляд был мягким, изучающим. Я уже начинала привыкать к этому ощущению — быть объектом её тихого внимания. Мы подошли к лавке. Я хотела сесть, но она остановилась и, оперевшись на спинку, повернулась ко мне. В её глазах читалась не праздная любознательность, а искренний интерес. — Расскажи о себе, — попросила она просто, без предисловий. — Не про мультфильм, не про «Оскар». Просто... про тебя. Какая ты, когда никто не смотрит? Вопрос застал меня врасплох. Он был слишком прямым, обнажающим. Я привыкла, что люди хотят знать про анимацию, про номинацию, про «историю успеха». Но не про меня саму. Я села на лавку, оттягивая время, глядя на воду. — Когда никто не смотрит? — переспросила я, покупаясь. — Я... много думаю. Иногда слишком много. Люблю тишину, но в собственной голове её почти не бывает. Я... перфекционист. Это и помогает, и мучает одновременно. Ненавижу беспорядок, но в моих творческих замыслах царит самый настоящий хаос. — Я сделала паузу, собираясь с мыслями. — И я... очень скучный человек, наверное. Мои самые захватывающие приключения до недавнего времени были в мире раскадровок и судебных кодексов. Я рискнула взглянуть на неё. Она слушала, подперев голову рукой, не отрывая взгляда. — А что ты делаешь, когда всё становится слишком? — спросила она, как будто этот вопрос был логичным продолжением. — Рисую ерунду в своём блокноте, — призналась я. — Или... езжу на велике. Быстро, пока ветер в ушах не заглушит все мысли. Или... — я запнулась, но потом решилась. — Или иду в спортзал и поднимаю тяжести, пока мышцы не заболят настолько, что мозг наконец отключается. Она кивнула, будто что-то понимая. — У меня — плавание, — сказала она тихо. — Но не в бассейнах на вечеринках. А в океане, когда никого нет. Или... сочинение мелодий, которые никто никогда не услышит. Просто чтобы выгрузить это из себя. Мы замолчали. Наши признания висели в воздухе между нами — не как жалобы, а как ключи, которыми мы невольно обменялись. — Значит, мы оба немного... сбегаем, — наконец сказала я. — Да, — она улыбнулась, и в этой улыбке было грустное понимание. — Но, кажется, сейчас мы оба сбежали в одно и то же место. И это... неплохо. Она села рядом на лавку, и мы просто сидели, слушая, как течёт река. Больше расспросов не было. Не нужно было. Этот короткий обмен чем-то личным, каким-то внутренним устройством, создал между нами новое пространство — более близкое и тихое, чем даже лес вокруг. Я помолчала, глядя на воду. С чего начать? Слишком много всего. — Это долгая история, — предупредила я. — Отлично, — Билли откинулась на спинку лавки, устроившись поудобнее. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны, играли на её лице. — У нас есть время. Ты же говоришь на трёх языках, как я поняла? Русский, английский, французский? Я внимательно слушаю. Её готовность слушать была такой искренней, что стена осторожности внутри дала трещину. — Начинается всё с Испании, — начала я, сосредоточив взгляд на колеблющихся отблесках на воде. — После девятого класса меня позвали по обмену. Не куда-нибудь, а в какую-то элитную школу-пансион для детей дипломатов и миллиардеров где-то под Барселоной. Конечно, были и «социальные» места — для вундеркиндов или тех, кого взяли из милости. Я попала туда, наверное, по смешанному типу: мои рисунки кого-то зацепили, а мои родители — не миллиардеры. Я сделала паузу, вспоминая тот вихрь. — И вот в свои пятнадцать я оказалась одна в другой стране, в этом золотом гетто. Всё там было про статус, про связи, про то, чья яхта больше. Я чувствовала себя инопланетянкой. Моим спасением стало старое помещение — бывший класс по керамике. После того конкурса короткометражек, который мы с ребятами выиграли, нам его выделили. Оно было завалено хламом, но в нём были огромные окна. Мы его отчистили, и нам разрешили там заниматься после основных занятий. Так что мы творили не тайком по ночам, а при ярком испанском солнце, которое било в пыльные стёкла. Это было... легальное убежище. Я улыбнулась при воспоминании. — Контракт по обмену не закончился — я сама решила его не продлевать. Через полтора года я поняла, что хватит. Я впитала всё, что могла — и язык, и знания, и этот первый бесценный опыт. Но мне нужно было возвращаться домой, к своим корням, чтобы всё это переварить и строить уже свою, взрослую жизнь. Там, на месте, без статуса «студента по обмену». Я посмотрела на Билли, решив добавить ещё одну важную деталь той мозаики. — Кстати, именно там, в той самой школе, я и познакомилась с Мейбл. Её семья — как раз из тех самых «богатеев». У них целая империя в сфере технологий. Но она была... другой. Не заносчивой. Скучающей от всей этой мишуры и ожиданий. Она увидела, как я таскаю коробки с оборудованием в наш «керамический цех», и просто спросила, не нужна ли помощь. С тех пор мы и дружим. Она стала моим гидом в том странном мире, моей первой поклонницей и тем человеком, который верил в этот проект, даже когда он был всего лишь кучкой эскизов на стене заброшенного класса. Мы встали с лавки, чтобы размять затекшие ноги. Прогуливаясь вдоль ручья, Билли снова повернулась ко мне, и её взгляд стал задумчивым. — Знаешь, я всё думаю... «Ви» — это, конечно, удобно. Но ведь это сокращение. От чего? Ни Мейбл, ни Зои твоего полного имени не знали. Для всех ты просто «Ви». Что же там, под этим слоем краткости? Настоящее имя. Вопрос повис в воздухе, прямой и личный. Я колебалась секунду. Произносить его вслух для кого-то нового всегда было небольшим риском — странная реакция, вопросы. — От Властемиры, — сказала я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Билли замерла, её брови чуть приподнялись. — Повтори, пожалуйста. Медленнее. — Вла-сте-ми-ра, — чётко произнесла я по слогам, как делала это для каждого нового учителя в школе. Она повторила за мной, растягивая звуки, будто пробуя их на вкус и вес. — Властемира... — На её лице расплылась медленная, искренняя улыбка. — Боже, это же прекрасно. Оно звучит... как имя героини из самой эпической саги. Почему же ты его прячешь? — Потому что в России его постоянно коверкали, — объяснила я с лёгкой усмешкой. — А иностранцам и правда лень выговаривать. «Ви» — это практично. Экономит время и нервы всем сторонам. — Жаль, — сказала она, качая головой. — Оно заслуживает того, чтобы его произносили. Надо посмотреть, как оно пишется. Она оглянулась по привычке в поисках бумаги, но вокруг был только лес. — Ну что ж, — с внезапной решимостью сказала она и протянула мне свою ладонь. — Рука сгодится? Я хочу увидеть эти буквы. Я удивилась её настойчивости, но внутри что-то тронулось. Я нашла в сумке ручку. — Хорошо. Но только при условии, что ты сделаешь то же самое. Чтобы обмен был честным. Покажешь, как пишется твоё — настоящее, полное. — Договорились, — без колебаний согласилась она. Я взяла её руку — тёплую, с тонкими пальцами — и шариковой ручкой вывела на внутренней стороне запястья печатными, чёткими буквами: V L A S T E M I R A. Она внимательно разглядывала надпись, как будто изучала древние письмена. — Сложно. Но красиво, — вынесла она вердикт. — Теперь моя очередь. Она выхватила у меня ручку, перевернула мою ладонь и с той же старательностью вывела: B I L L I E. Не псевдоним, не сценическое имя, а то, что было в её паспорте. — Вот, — сказала она, возвращая ручку. — Теперь у нас есть взаимные секреты, зафиксированные на самом ненадёжном носителе. Справедливо? Я смотрела на своё имя, написанное её рукой на моей коже, и на её имя у меня на запястье. В этом детском, почти глупом ритуале было что-то невероятно важное. Она не просто узнала моё имя — она приняла его, во всей его сложности, и в ответ доверила своё. — Справедливо, — кивнула я, и в этот момент поняла, что между нами только что исчез ещё один, невидимый барьер. Теперь для неё я была не просто «Ви» — загадочной русской девушкой. Я была Властемирой. И она для меня была Билли. Не иконой, а человеком, сидящим рядом на старой лавке в лесу, с чернильной надписью на руке. После этого молчаливого, но значимого обмена Билли отвернулась и медленно пошла к тому самому упавшему дереву, превратившемуся в длинное, причудливо изогнутое бревно. Она ступила на него, балансируя, как канатоходец, и пошла по его длине к середине, где оно нависало над самым журчанием ручья. Я последовала за ней, но остановилась на земле, наблюдая. Она встала там, раскинув руки для равновесия, и подняла лицо к просвету в кронах, откуда лился последний золотой свет уходящего дня. Она закрыла глаза, вдыхая полной грудью запах хвои и влажной земли. И в этот момент подул ветер. Не просто лёгкое дуновение, а внезапный, сильный порыв, сорвавшийся с холмов. Он ворвался в лесную чащу, зашумел в вершинах сосен и... запутал её волосы. Тёмные пряди вырвались из-под капюшона и небрежного пучка, разметались вокруг её лица, как чёрное, живое облако. Солнечный луч, пробившись сквозь ветки, осветил её профиль, подсветив кончики волос золотом. Она не открыла глаз, лишь чуть сильнее сжала губы, а уголки её рта дрогнули в едва уловимой улыбке, будто она приветствовала эту внезапную стихию. Моё сердце пропустило удар. Это была не Билли Айлиш с обложки журнала. Это было что-то дикое, настоящее, мгновенное и невероятно красивое. Рука сама потянулась к сумке. Я быстро, почти не глядя, нащупала свою старую камеру-мыльницу, ту самую, с которой всё начиналось. Подняла её, поймала в видоискатель этот кадр: девушка на бревне над водой, в ореоле взметнувшихся тёмных волос, освещённая последним лучом, с лицом, обращённым к небу. Щелчок затвора прозвучал неприлично громко в лесной тишине. Билли открыла глаза и медленно повернула голову ко мне. Ветер стих так же внезапно, как и налетел. Волосы упали на её плечи. — Что, поймала мой дурацкий момент? — спросила она, но в её голосе не было раздражения, только лёгкая, смущённая усмешка. — Не дурацкий, — честно сказала я, всё ещё держа камеру в руках. — А... неожиданный. И красивый. Ветер решил добавить драматизма. — Ветер всегда добавляет драматизма, — она сошла с бревна и подошла ко мне. — Покажешь? — Позже, — пообещала я, убирая камеру. — Когда-нибудь, когда тебе будет нужна фотография не идеальной поп-звезды, а... человека в лесу. Она задержала на мне взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то тёплое, понимающее. — Договорились, — просто сказала она. — А теперь, наверное, пора. Скоро стемнеет по-настоящему, а я не уверена, что мы найдём дорогу назад в полной темноте без приключений. После моих слов она кивнула, и в её глазах, казалось, ещё светилась та самая улыбка от момента с ветром. Она развернулась, чтобы идти обратно по узкому бревну к берегу, но её кроссовок скользнул по сырой, гладкой коре. — Ой! — вырвалось у неё, и она резко закачалась, руки инстинктивно взметнулись в воздух, пытаясь поймать ускользающее равновесие. Я не думала. Моё тело среагировало быстрее сознания. Я сделала быстрый шаг вперёд, обхватила её за талию и притянула к себе, одновременно упираясь ногой в основание бревна для устойчивости. Она тяжело рухнула мне на грудь, и мы замерли на несколько долгих секунд. Я держала её крепко, чувствуя, как быстро бьётся её сердце — или это стучало моё? Её дыхание было тёплым у моего виска, её волосы, ещё пахнущие лесом и ветром, касались моей щеки. Моя рука всё ещё лежала у неё на спине, а её ладонь непроизвольно вцепилась в рукав моего свитшота. С точки зрения постороннего наблюдателя это было бы похоже на тесные, почти интимные объятия. И по сути, так оно и было — внезапное, вынужденное, но от этого не менее настоящее. Она первой пришла в себя и слегка отстранилась, но не до конца, её руки всё ещё лежали на моих плечах для равновесия. Её лицо было близко, и на нём читалось смесь испуга, облегчения и... лёгкой растерянности. — Спасибо, — выдохнула она, и её голос прозвучал чуть хрипловато. — Кажется, я сегодня постоянно падаю то в воду, то с деревьев. Должна быть осторожнее. — Да уж, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё ещё бушевала адреналиновая буря от рывка. — У меня такое впечатление, что моя основная функция рядом с тобой — ловить. Сначала в бассейне, теперь тут. Может, тебе стоит обзавестись постоянным спасателем? Она рассмеялась, тихо и смущённо, и наконец полностью отпустила мои плечи, отступив на шаг на твёрдую землю. — Может, и стоит, — сказала она, отряхивая руки. — Но только если это будет кто-то с такими же... решительными и холодными руками. Она бросила мне быстрый взгляд, и в её глазах промелькнула знакомая озорная искорка, прежде чем она повернулась и пошла вперёд по тропинке. Я последовала за ней, чувствуя, как на спине, где секунду назад лежала её ладонь, ещё осталось призрачное тепло, а в воздухе между нами повисло новое, невысказанное напряжение — уже не от страха падения, а от чего-то другого, более сложного и притягательного.