Into the dark

Майк по прежнему сидит у Майкла на коленях, напряжённо ёрзающий, неуверенный, с дрожащим дыханием, застрявшим где-то между рёбрами и горлом. Мысли стремительно носятся по кругу – гнев, паника, унижение, и проблеск того, что он отказывался называть.  Если он на этом сыграет, если сделает всё правильно, если добровольно поддастся этой извращённой фантазии Майкла – возможно, у него появится шанс освободиться.  Честь и достоинство и так уже растоптаны под ногами. Хуже уже некуда, так?  Но вот что действительно ужасало – то, как это было просто.  Как просто и быстро жар заполз под кожу.  Как, в теории, если бы Майкл не был конченным безумцем, если бы не являлся угрозой, он был бы… До смешного милым.  Майкл ловил каждую трещину сомнения, смаковал каждую сменяющую друг друга эмоцию, словно искренне наслаждался их вкусом.  А потом – как заскучавший от надоевшей игрушки ребёнок – он сталкивает Майка с своих колен. Тот ударяется об пол с резким глухим ударом. Прежде чем он успел прийти в себя, Майкл уже стоит перед ним, с обезоруживающе мягкой улыбкой на лице.  — Знаешь… — бормочет он, в голосе шёлк и яд, — Я ведь не идиот.  Смешок выходит тихим, низким, озорным. — Не знаю, чем ты там собирался заниматься, но сейчас тебе должно быть до смерти стыдно.  Ботинок упирается Майку в грудь, больно надавливая, выбивая воздух, отбирая возможность дышать.  — Тебе это нравится? — Майкл спрашивает, в глазах маниакальный восторг, — Когда тебя унижают. Используют. Сдерживают? Жаждущая правды улыбка становится шире.  Майк тяжело сглатывает, раздумывая, сказать честно или солгать.  И что из этого потенциально прикончит его быстрее. — Я не слышу тебя, Шмидт.  Майкл убирает ногу и опускается на колени, придвигаясь максимально близко, чтобы чувствовать на коже чужое сбитое дыхание.  — Я ведь, — он шепчет с сюрреалистичной нежностью, заправляя за ухо выбившуюся прядь кудрявых волос.  — Я ведь могу обращаться с тобой гораздо лучше.  Резкая смена тона ощущается как хлесткая пощёчина. Дыхание снова отнимается, страх с примесью чего-то ещё оседает в груди.  — Не понимаю, что ты нашёл в моей сестре, — говорит Майкл, голос подрагивает и заметно сквозит отвращением, — Она лгала тебе. Снова и снова.  Он наклоняется, пристально разглядывая лицо напротив. — А твоя сестра? Все вокруг тебя? Все они берут. Все они тебя используют. Ты отдаёшь всего себя, пока от тебя ничего не останется.  Майк пытается заговорить – Майкл не позволяет.  Большой палец скользит вниз по щеке, останавливаясь на бешено бьющемся в шее пульсе.  — Я не такой, как они, — на грани слышимости, — Я могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь.  Одна из пуговиц расстегнулась. Затем ещё одна.  Пальцы Майкла бежали по чужой коже, словно пытались запомнить её.  Тело Майка отчаянно кричало – дёрнуться, отодвинуться, уйти. Но он застывает на месте, скованный  болезненным любопытством и постыдным желанием вовлечения.  Майкл улыбается послушанию, медленно и довольно.  Он внимательно наблюдает за чужими эмоциями, впитывая каждое движение, каждый вдох, каждую противоречивую эмоцию.  — Я люблю тебя, Майк, — шепчет он, исследую ладонями грудь и живот Майка. Взгляд скользнул вверх, смягчился, как будто бы он почти… умолял.  Майк моргнул, сбитый с толку окончательно.  — Так, давай проясним, — говорит он, голос позорно дрожит, — Ты следил за мной, преследовал меня, почти меня убил, похитил… а теперь ты меня любишь?  Что-то в лице Майкла треснуло. Это выглядело, почти как боль. — Всё не так, Майк. Майка наконец срывается, резко уходя от прикосновения.  — А как тогда? Как? Ты сумасшедший.  Глаза Майкла едва заметно блеснули, плохо скрываемое волнение заставляет стиснуть челюсти.  — Ты не понимаешь, — он шепчет.  Взгляд медленно уходит в сторону, затем внезапно возвращается, холодный и пустой. Решение принято.  Прежде, чем Майк смог ответить, Майкл хватает отброшенную тряпку, который тот ранее затыкал ему рот.  Он наклоняется ближе, припечатывает, тихим, твёрдым, окончательным:  — Пожалуй, теперь первым буду говорить я.  И пальцами проталкивает кляп обратно в рот.  Ткань, плотно прижатая к губам, заглушает задушенный вдох, который Майк пытается сделать. Майкл завязывает тряпку с отработанной ловкостью, пальцы скользят по затылку Майка, словно он застегивает ожерелье — нежно, интимно, пугающе. — Вот так. Гораздо лучше.  Сердце бешено колотилось, паника нарастала, но Майкл обхватывает его лицо ладонями, разворачивая прямо на себя.  — Посмотри на меня, — почти приторно мягко.  Майк не хочет.  Но его телу плевать, он всё равно подчиняется.  Майкл радуется простому действию как выигранной медали. — Всегда выглядишь лучше, когда молчишь.  Он касается большим пальцем чужой нижней губы, давит на ткань кляпа, ощущая дыхание за ним.  — Но ты не умеешь молчать долго, да? Он приблизился, так что теперь Майк чувствует тепло его щеки на своей.  — Думаешь, я не знаю, что творится в твоей хорошенькой головушке? — глухое бормотание, — Думаешь, я не запомнил каждый твой страх? Пальцы следуют вниз по скуле, к шее, по груди, мимо ключиц под расстёгнутой рубашкой — пока ладонь не останавливается на нервно мечущемся сердце.  — Вот это, — он понижает голос, едва ощутимо выводя круги на коже, — Говорит мне всё, что нужно.  Майкл смягчается – опасно.  — Ты боишься. Пауза. — И тебе это нравится.  Майк инстинктивно дёргается, но Майкл сгребает его запястья и прижимает к холодному полу, ногами обхватывает бёдра, удерживая на месте.  — Прекрати, — даже не резко, почти умоляюще, — Не заставляй меня с тобой драться. Ненавижу делать то, о чём ты пожалеешь.  Майк пытается вывернуться, отвернуться, избежать больных блестящих глаз – но его подбородок ловят и удерживают прямо, заставляя смотреть.  — Послушай, — переходит на шёпот, — Внимательно, это то что ты должен понять.  Он опускает лицо ниже, пока они не стукаются лбами, дыхание смешивается, слишком близко, слишком интимно для заведомо неправильного и неподходящего момента.  — Я преследовал тебя, не потому что я сумасшедший.  Его голос дрожал.  — А потому, что я не мог остановиться.  Он снова ведёт пальцы вниз по груди, отмечая каждый вдох, каждое непроизвольное движение.  — Ты продолжаешь выбирать их, — продолжает Майкл, голос надламывается, становясь чем-то грубым, мрачным. — Моя сестра. Твоя семья. Незнакомцы, которым плевать, жив ты или мёртв.  Рука обхватывает талию Майка, крепко, по-собственнически.  — И ты ни разу даже не посмотрел на меня.  Майк издаёт сдавленный звук – страх, злость, что-то между – на что Майкл улыбается, притираясь ближе. – Но ты смотришь на меня сейчас, правильно? Теперь, — шёпот сквозит жаром и отчаянием, — Мы подходим к тому, что действительно важно.  В глазах невозможно смешиваются голод, ужас, надежда.  — Потому что прямо сейчас,  Ты наконец поймёшь, что весь мой.