Неизбежность

Голова Антона тяжело и некрасиво упала на сложенные на парте руки. Последнее, что он видел перед тем, как провалиться в забытье, — это мел, безостановочно скрипевший по доске под рукой Лилии Павловны. Скрип превратился в скрежет — резкий, металлический, всезаполняющий. Во сне он снова крутил ручку. Крутил, чтобы спасти, а получалось только... Антон дёрнулся и проснулся. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через горло. В классе было тихо. Учительница что-то писала, отвернувшись. Антон медленно, с усилием, будто его череп был налит свинцом, поднял голову. Первым делом его взгляд, словно намагниченный, потянулся ко второй парте. Полина. Она аккуратно вела конспект, прядь каштановых волос касалась щеки. В этом было что-то невыносимо правильное, чистое, далёкое. От него. От гаражной вони, машинного масла и того ужаса, который теперь жил у него под рёбрами холодным комком. Он заставил себя отвести глаза. И тут же встретился взглядом с Катей. Она сидела за Полиной, её нога в громоздком ботинке была вытянута. Она не отводила глаз. В её взгляде не было прежнего язвительного любопытства. Там была усталая, почти взрослая грусть и — что было хуже всего — понимание. Она видела его кошмар. Видела, как он дёргался. Она знала. Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Смирнова, всё в порядке? — вдруг раздался голос. Это была Полина, обернувшись к Кате с лёгким, актерским беспокойством. Катя медленно перевела взгляд на неё, потом снова на Антона, и вдруг её лицо, как маска, натянулось в подобие безразличия. — Всё норм, — буркнула она. — Просто думала. Антон, пойманный на этом трёхстороннем взгляде, почувствовал необходимость что-то сказать. Хоть что-то. — Кать, а... а доктор что говорил? — выдавил он, и голос прозвучал хрипло, не его. Катя резко, почти болезненно повернула голову к окну, всем видом показывая, что разговор окончен. — Говорил ходить, а не языком молоть, — пробормотала она в стекло. Больше она не смотрела на него. Это молчаливое отвращение, этот поворот плеч ранили сильнее, чем любая насмешка Ромы. И тогда, в окно, за спиной отвернувшейся Кати, он её увидел. В солнечном дворе, у края леса, стояла фигурка в ярко-рыжей маске лисы. Алиса. Она не двигалась, просто смотрела. Прямо на него, сквозь стекло, сквозь шум класса, сквозь время. Её маска казалась неестественно яркой на фоне серых стволов, как пятно крови на снегу. Антон замер, дыхание перехватило. Он бросил быстрый взгляд по сторонам. Никто. Никто не смотрел в ту сторону. Никто не моргнул. Только он. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль, острая и реальная, ненадолго вернула его в комнату. Он снова взглянул в окно. Двор был пуст. Как будто её и не было. Но в воздухе, ему почудилось, остался сладковатый, приторный запах леденцов «Turbo».

***

Последний звонок прозвенел, как спасительный гудок. Антон выплыл из школы в потоке детей, но застыл на крыльце, будто корнями пророс в облупившуюся краску ступеней. Ему нужно было идти домой, но ноги не слушались. Воздух был холодным, колким, но внутри горело. — Зайчик, — прошелестел голос прямо в ухе, отчего всё тело вздрогнуло. — Ты забыл? Все ждут. Она стояла в трёх метрах, у первого дерева лесополосы. Не призрак из окна, а плотская, настоящая. Бархат её платья был в хвое, а в пустых глазницах маски, казалось, копился сумрак леса. — Они проголодались. Хозяин требует угощения. Ты же помнишь... какое мясо самое нежное? Фраза повисла в воздухе, обрастая леденящими смыслами. У Антона закружилась голова, мир поплыл. Он услышал собственное сердце — гулкий, неистовый стук в висках. Земля ушла из-под ног. Сейчас, прямо здесь, на глазах у всех... Сзади раздался мерный, тяжёлый стук. Тук. Тук. Тук. По деревянным ступеням. — Петров, ты чего застыл, будто призрака увидел? Голос Кати был хрипловатым от напряжения, но нарочито бодрым. Она спускалась с костылями, лицо бледное, но собранное. Её взгляд скользнул по его лицу, по направлению его оцепеневшего взгляда — туда, где только что стояла Алиса. Антон, всё ещё не в силах говорить, обернулся. Лесная опушка была пуста. Ни маски, ни намёка на рыжий бархат. Только ветер качал голые ветки. — Я... — начал он. — Ничего, — резко оборвала Катя, переставляя костыль. — Всем иногда кажется. Иди уже, замерзнешь. И, не глядя на него, она заковыляла к воротам, оставив его одного с пустотой, стуком в висках и сладковатым привкусом жвачки на языке.

***

Следующий день нависал над школой тяжёлым, свинцовым небом. Антон провёл его в каком-то отупевшем полусне, каждым нервом ожидая нового знака. И знак пришёл, но не оттуда, откуда он ждал. После уроков, когда он снова механически собирал вещи, к его парте подошла лёгкая тень. Он почувствовал лёгкий, чистый запах мыла и старой бумаги ещё до того, как поднял голову. Полина стояла перед ним, держа скрипичный футляр. Её лицо было серьёзным, а в глазах — не праздное любопытство, а глубокая, тревожная озабоченность. — Антон, — сказала она тихо, так, чтобы не слышали другие. — Можно тебя на минутку? Мне нужно... мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Они вышли в пустой коридор. Звук их шагов гулко отражался от стен, выкрашенных в грязновато-зелёный цвет. Антон чувствовал, как под рёбрами снова начинает сжиматься тот самый холодный ком. Полина поставила скрипичный футляр на пол, обернулась к нему. Её пальцы слегка теребили край форменного платья — жест, который Антон раньше за ней не замечал. — Антон, — начала она тихо, и её голос, обычно такой чёткий, сейчас казался надтреснутым. — Мне нужно… Мне страшно одной идти. Дедушка… ему стало плохо. Его только что увезли в больницу, в районный центр. Мне нужно дойти до дома, собрать ему вещи… Проводишь, пожалуйста? Она смотрела на него прямым, открытым взглядом, в котором читалась не только просьба, но и доверие. И этот взгляд обжёг Антона сильнее, чем насмешка. Проводить. Выйти за ворота школы. Идти той дорогой, где вчера манила Алиса. Где за любым кустом могла таиться тень. Где он был так уязвим. Его тело среагировало раньше сознания — лёгким, почти невидимым шагом назад. Спина мягко упёрлась в прохладную стену. Он попытался выпрямиться, сделать лицо собранным, даже немного отстранённым, как у взрослого, который обдумывает важные дела. — Я… — голос сорвался на полуслове, и он с силой сглотнул, пытаясь выровнять дыхание. — Я не могу. Прямо сейчас. Меня… меня ждут дома. Родители будут волноваться. Это прозвучало неестественно и жестко, даже в его собственных ушах. Он видел, как в глазах Полины понимание сменилось лёгким замешательством, а затем — какой-то новой, острой внимательностью. Она изучала его: его бледное лицо, тень под глазами, губы, которые он сейчас закусил, чтобы они не дрожали. — Я понимаю, — наконец сказала Полина, и в её голосе не было обиды. Была какая-то иная, горьковатая нота. — Просто… я подумала о тебе. После всего, что было. Ты казался… надёжным. Эти слова вонзились в него острее любого обвинения. Он оттолкнулся от стены, сделал шаг вперёд, жестом пытаясь смягчить свой отказ, и снова почувствовал, как мир плывёт перед глазами. — Прости. Правда, прости. Я бы… в другой раз обязательно. Передай, пожалуйста, дедушке… — Он запнулся. Что он мог передать Харитону? Пожелания выздороветь? Человеку, который рассказывал сказки о Хозяине леса, пока его самого увозила скорая? Фраза повисла в воздухе, неоконченная и бессмысленная. Полина медленно кивнула. Она взяла футляр. — Ничего. Я сама дойду. Береги себя, Антон, — сказала она, и в её последней фразе было столько тихого знания, что ему захотелось провалиться сквозь пол. Она развернулась и пошла по коридору, её шаги постепенно затихали. Антон остался стоять у стены, прижав ладони к шершавой краске, пытаясь уловить хоть каплю её твёрдости. Он остался стоять у стены, пока звук её шагов не растворился в тишине пустого коридора. Через стекло двери он увидел, как её фигурка в тёмном платье вышла на крыльцо и замерла на верхней ступеньке, глядя на свинцовую ширь неба. Она выглядела очень маленькой и одинокой с этим громоздким футляром. И тут из-за угла школы вышел он — Ромка. Не шёл, а именно вышел — неспешно, уверенно, засунув руки в карманы своей куртки. Он остановился перед Полиной, и даже издалека было видно, как она слегка отпрянула, инстинктивный жест. Но Рома не сделал резкого движения. Он что-то сказал, кивнув на футляр и её портфель. Полина, после мгновенной паузы, ответила. Она стояла прямо, спина была неестественно прямой, но её кивок был чётким — кивком согласия. Тогда Рома, без лишней суеты, взял у неё из рук сначала портфель, потом — с особым, почти церемонным вниманием — скрипичный футляр. Он сделал это не как хулиган, вырывающий добычу, а с какой-то неожиданной, и оттого ещё более пугающей, осторожностью. Полина сказала ещё что-то, скорее всего, слова благодарности. Рома в ответ лишь махнул головой, дескать, ерунда. И они пошли. Не рядом — Полина на полшага впереди, Рома чуть сзади и сбоку, неся её вещи. Он не задевал её, не подгонял, не строил из себя рыцаря. Он просто шёл, заполняя собой пространство между ней и пустым школьным двором, между ней и тёмнеющим лесом за забором. Он был теперь её щитом. Гораздо более надёжным, чем тот, что только что отшатнулся от неё у стены. Антон сжал кулаки так, что кости хрустнули. В нём не было ревности. Там, в груди, поднялось нечто другое — леденящее осознание. Он видел это в её прямой спине, в этом вынужденном, рациональном согласии. Мир, её мир, в котором были скрипка, порядок и дедушка со сказками, — трещал по швам. И когда он, Антон, отказался, она приняла помощь из единственных доступных рук. Из рук, которые могли быть опасны. Но сейчас опасность была там, в темноте, а не в этом грубоватом, но конкретном жесте Ромы. Он проводил их взглядом до самых ворот. Они свернули за угол и исчезли. Школьный двор окончательно опустел. На Антона снова накатила тишина, теперь отяжелённая новым смыслом: он был не просто трусом. Он был ненужным. И лес, и страх, и сама Полина — обходились без него. Тишина, в которой стоял Антон, была оглушительной. Он всё ещё смотрел на пустые ворота, когда с верхнего этажа донёсся сдержанный, но ясный звук — тук-скрип, тук-скрип. Мерный, тяжёлый, прерывистый. Он обернулся. Катя спускалась по широкой лестнице. Один костыль застревал в стыке между ступенями, портфель, перекинутый через плечо, тянул её вбок и грозился сорваться. Она кусала губу, сосредоточившись на каждом движении, и на лбу у неё выступила тонкая испарина от усилия. Она не просила о помощи. Она вообще ни на кого не смотрела. Антон постоял секунду, наблюдая, как она, хмурясь, пытается освободить застрявший костыль. И вдруг будто очнулся. Его собственные мысли, полные самоедства, отступили перед этой простой, физической трудностью. Он резко, почти побежал к лестнице. — Дай сюда, — выдохнул он, не спрашивая, и взял у неё соскользнувший портфель. Его движение было порывистым, почти грубым от внутреннего напряжения. Катя вздрогнула от неожиданности, на мгновение потеряла равновесие и инстинктивно вцепилась в перила. — Эй, осторожнее, герой! Хочешь, чтоб я вниз кубарем полетела? — буркнула она, но в её голосе не было прежней язвительности. Была усталость. Антон не ответил. Он просто встал сбоку от неё, на ступеньку ниже, создав точку опоры. Он не держал её под руку — это было бы слишком лично, — но просто стоял рядом, готовый подставить плечо, если она пошатнётся. — Ладно, — Катя выдохнула, смирившись с его внезапным присутствием. — Только не дыши мне в затылок, а то споткнусь. Они продолжили спуск. Тук — костыль. Скрип — кеды Антона на ступеньке. Тук — второй костыль. — Смотрел на подвиги Пятифанова? — не выдержала тишины Катя, не глядя на него. — Он её проводил, — глухо подтвердил Антон. — Ну, конечно, — фыркнула она, но как-то беззлобно. — Рыцарь наш. У него своя понятия о чести. К девчонке одной — ни-ни, это ж ниже его, а вот помочь той, у кого дедушке… это другое дело. Показать себя. Она говорила, глядя перед собой на ступени, и её слова падали между ударами костылей. В них была не злоба, а какое-то горькое, взрослое понимание раскладов их маленького мира. — Я не смог, — внезапно, сам удивившись своей откровенности, выдавил Антон. Катя на секунду остановилась и посмотрела на него сбоку. Её взгляд был острым, оценивающим. — Вижу, — коротко бросила она и снова двинулась вниз. — Боишься. Не за неё — за себя. Ну и ладно. Хоть совесть теперь есть, портфель несешь. Последнюю ступеньку она преодолела с облегчённым выдохом. Выпрямилась, перекладывая тяжесть тела с костылей. — Ну что, довёл, провожай? — спросила она, уже с привычной колкостью, но уголки её губ дрогнули в подобии усталой улыбки. — Или тоже боишься? Она посмотрела на свою забинтованную ногу, и её голос на последних словах дрогнул, выдав ту боль и страх, которые она так тщательно прятала за острыми словами. В этот момент она была не сплетницей и не энергетическим вампиром, а просто измученной девочкой, которая тоже видела кошмар. И Антон это видел. Он молча взвалил её портфель на своё плечо и жестом показал вперёд, к выходу. Он не был героем и рыцарем. Но он мог быть этим. Хотя бы сейчас.