Неизбежность

Они вышли за школьные ворота, и мир сразу стал другим — слишком большим, слишком открытым. Воздух, влажный и холодный, ударил в лицо. Антон шёл чуть сзади и сбоку, неся её портфель — удивительно тяжёлый для такого хрупкого с виду человека. Основной груз, конечно, был на ней: каждый шаг с костылями казался отдельным, выстраданным усилием. Первые минуты шли в тишине, нарушаемой только ритмичным стуком костылей об асфальт и хруста снега под ногами. Это не было молчание понимания — это была напряжённая пауза двух людей, связанных общим ужасом, но не знающих, как о нём говорить. — Не смотри под ноги, как провинившийся щенок, — наконец сказала Катя, не оборачиваясь. — Со стороны кажется, что это ты на костылях идешь, а не я. Антон вздрогнул и выпрямил спину. — Просто… дорога неровная. — Ага, конечно. Боишься, что я упаду и тебе опять героем быть придётся? Расслабься, уже натренировалась. Но в её голосе не было прежней ядовитой насмешки. Была усталая отстранённость, будто она комментировала погоду. Они свернули на более узкую улочку, где тротуар кончался, и под ногами зашуршала утоптанная земля. Катя замялась перед невысоким бордюром. — Чёрт, — тихо выругалась она, оценивая препятствие. Антон, не говоря ни слова, шагнул вперёд встал рядом, вытянув руку, чтобы она могла опереться, если нужно. Он смотрел в сторону, на покосившийся забор, давая ей пространство для манёвра. Катя, стиснув зубы, резко переставила костыли и, оттолкнувшись, преодолела преграду. Выдох после этого вышел сдавленным, почти стонущим. — Спасибо, — пробормотала она так тихо, что он почти не расслышал. И сразу, будто спохватившись, добавила громче: — Только не обольщайся. И не надейся ни на что. — Знаю, — так же просто ответил Антон. И в этой простоте было что-то, что заставило её на секунду замолчать. Они снова пошли. Лес здесь подступал ближе к домам, и длинные тени от голых ветвей ложились на их путь. Антон невольно замедлил шаг, его взгляд метнулся к тёмным провалам между стволами. Он ловил себя на том, что ищет в них движение, вспышку рыжего бархата или бездумную пустоту маски. — Ищешь кого? — вдруг спросила Катя, и он понял, что она следила за его взглядом. — Нет. Так. — Врешь. Плохо. — Она остановилась, чтобы перевести дух, опираясь на костыли. — После… после гаража все смотрят по-другому. На тени. На звуки. Как будто мир стал тонкой плёнкой, а под ней что-то шевелится. Она сказала это без прикрас, голым, почти клиническим языком. И в этом было страшное признание. Они стояли посреди улочки, двое детей, заглянувших за кулисы обычной жизни. — Тебе тоже… снятся? — не удержался Антон. Катя резко дернула головой,и её волосы упали на лицо, скрывая выражение. — Не снятся. Помню. Каждую деталь. И запах. И звук. И твоё лицо, когда ты… — Она оборвала себя и с силой толкнула костыли вперёд. — Пошли, замёрзла. Последний переулок до её дома они преодолели молча, но это молчание было уже иным. Оно не было пустым — оно было наполнено невысказанным знанием, которое тяготило их обоих. У калитки покосившегося дома Катя остановилась. — Ну, приехали. Отдавай мою ношу, раб. Антон протянул ей портфель.Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и он почувствовал, как холодна её рука. — Кать… — начал он, не зная, что хочет сказать. Извиниться? Спросить, как она теперь? Сказать, что ему тоже страшно? — Не надо, — она перебила его, взглянув прямо на него. В её глазах не было грусти, как раньше в классе. Была усталая, железная решимость. — Никаких «как ты». Я жива. И ты жив. Пока. Иди уже, а то стемнеет. — Она кивнула в сторону леса, который синел в конце улицы. — И не пялься в кусты. От этого они не исчезают. Она развернулась и, ловко орудуя костылями, заковыляла к крыльцу. Не оглянулась ни разу. Антон постоял ещё минуту, глядя, как дверь закрывается за ней. Он повернулся и зашагал назад, к своему дому, к своим страхам. Поручень, который он держал, пока она спускалась, всё ещё хранил вмятины от её пальцев. В кармане у него лежал её забытый ластик, который он поднял ещё на лестнице. Он не стал его возвращать. Антон шёл медленно, утопая в наступающих сумерках. Снег падал густо и беззвучно, крупными, тяжёлыми хлопьями, которые таяли на его горящих щеках. Он был примерно на середине пути — до школы, не до дома, в самой пустынной части дороги, где фонари горели тускло и редко. Тишина была абсолютной, поглощающей даже звук собственных шагов по свежему снегу. Вдруг — резкий, ясный хруст за спиной. Он не успел обернуться. Чьи-то руки с силой обхватили его сзади, крепко сжали плечи, и вся тяжесть чужого тела навалилась на него, чуть не сбив с ног. Антон ахнул от неожиданности и ужаса, сердце прыгнуло в горло. Он застыл, не в силах пошевелиться. За его спиной раздался смех — звонкий, искренний, по-детски радостный. — Попался, Зайчик! Руки разжались, но прежде чем он смог вырваться, фигура стремительно обогнала его и встала на пути, перекрыв тропинку. Перед ним была Алиса. Снег кружился вокруг неё, цепляясь за рыжий ворс маски и тёмный бархат платья, но, казалось, не смел на ней лежать. Её глаза были направлены прямо на него. — Что, испугался? — снова засмеялась она, и её смех казался единственным живым звуком во всём замёрзшем мире. — Ты такой смешной, когда замираешь! Прямо настоящий заяц на снегу. Она сделала шаг вперёд. Антон инстинктивно отступил назад, и пятка провалилась в сугроб у края тропы. — Чего… чего ты хочешь? — выдавил он, и его голос прозвучал чужим, сорванным шёпотом. — Хочу поиграть! — просто сказала Алиса, склонив голову набок. — Все скучают. Волчик скучает, Медвежутка скучает… Совушка нахохлилась вся. И Хозяин спрашивает — где же наш Зайчик? Когда он придёт? Она протянула к нему руку в тёмной перчатке, но не для того, чтобы дотронуться. Она будто показывала что-то на его груди. — Ты же обещал принести угощение. Самых нежных, самых тихих. Мясо ведь не принес? Нет, конечно. Ты занят был — портфели носил. Она сказала это без упрёка, с весёлым любопытством, как констатируют факт. Антон почувствовал, как холод, уже не внешний, а внутренний, тоскливый и липкий, пополз из самого центра груди. Его дыхание стало частым и мелким, облачко пара разрывалось в воздухе перед лицом. — Отстань от меня, — прошептал он. — Не могу, — Алиса покачала головой, и кисточки на её маске заплясали. — Ты же наш. Ты выбрал нас, когда надел маску. Или… — она притихла на мгновение, и её следующий голос прозвучал уже без смеха, тихо и внятно, — или ты думаешь, что можешь просто взять и уйти? Заблудиться в снегу и забыть? Так не бывает, Антон. Лес всё помнит. И голод — он тоже помнит. Она сделала ещё шаг. Теперь между ними было не больше метра. Антон почувствовал тот самый сладковатый запах — смесь леденцов, хвои и чего-то тёплого, звериного. — Пока не поздно, — сказала она уже шёпотом, доверительно. — Пока они не разозлились по-настоящему. Приведи кого-нибудь на поляну. Ту, что на скрипке играет… или ту, что хромает. Неважно. Главное — приходи. А то ведь холодно. Можно и замёрзнуть в такую ночь. И, не дожидаясь ответа, она вдруг стремительно развернулась и прыгнула в сугроб у края леса. Не побежала — исчезла, словно растворилась в метели и мгле между деревьями. Снег продолжил падать, беззвучно и равнодушно, заметая следы на тропинке. Антон стоял, не двигаясь, и смотрел в темноту, куда она скрылась. Руки его дрожали, но не от холода. От того, что предложение прозвучало не как угроза, а как единственный, леденяще-логичный выход. И от этого было в тысячу раз страшнее.