Неизбежность

Антон уснул под мерный гул голосов из телевизора и тёплое дыхание сестры, уткнувшейся ему в бок. Сон настиг его внезапно и безжалостно, как обвал, — тяжёлый, без сновидений, просто вырубив сознание. Его разбудил звук. Не резкий,а настойчивый, ползучий. Скр-реб… скр-реб… Словно веткой, обледеневшей и сухой, водят по стеклу. Скр-реб… скрреб-скреб… Сердце Антона упало куда-то в пятки, прежде чем он успел понять, где он. Он лежал неподвижно, глаза широко открылись в темноте. Из гостиной доносился тихий храп отца. Дом спал. Скреб-скреб-скреб. Звук шёл от окна. От его комнаты. И это было не просто царапанье. В нём был чёткий, почти мелодичный ритм. Будто кто-то выводил когтем по стеклу три коротких линии, пауза, ещё две. Звери. Мысль ударила в виски ледяным молотом. Антон зажмурился, как будто это могло спасти. Он рванул одеяло с такой силой, что шов на пододеяльнике хрустнул, и натянул его с головой, свернувшись калачиком. Темнота под тканью была густой, душной, пахнущей пылью и собственным страхом. Он затих, стараясь дышать беззвучно, вжавшись в матрас. «Меня нет, меня нет, меня тут нет», — стучало в такт сердцу. И тогда скрежет прекратился. Тишина, последовавшая за ним, была в тысячу раз страшнее. Она была живой, настороженной, полной ожидания. Потом— новый звук. Едва уловимый скрип в прихожей. Скрип половицы под дверным ковриком. Такой знакомый, домашний звук, который сейчас звучал как приговор. Дверь в квартиру. Медленно, миллиметр за миллиметром, с тихим шипением трения по линолеуму, открывалась. Антон перестал дышать. Шаги. Лёгкие, почти невесомые, но отчётливые. Не скрипучие сапоги отца, не тапочки матери. Это было тихое шуршание по полу, будто кто-то идёт босиком, слегка волоча ноги. Шуршание прошло по коридору. Остановилось прямо напротив его двери. Ручка. Он увидел её мысленно,эту холодную железную ручку. Она начала поворачиваться. Медленно, с едва слышным металлическим щелчком. Замок не был защёлкнут. Антон впился лицом в подушку, зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Всё его существо кричало одно: «Не дышать! Не шевелиться! Притвориться мёртвым!» Он был больше не мальчиком, а зверьком в норе, чувствующим дыхание хищника у входа. Дверь отворилась беззвучно. В комнату влилась струя холодного воздуха, пахнущего не улицей, а… мандаринами. Свежей, праздничной, новогодней цедрой. И под этим — тонкая, едкая сладость бенгальских огней, та самая, что щиплет нос, когда они догорят. Запах Алисы. Он стоял у его кровати. Антон чувствовал это кожей спины, каждым волоском на затылке. Он не видел, но знал — глаза под маской смотрят на бугорок под одеялом, которым он стал. Тишина растянулась на вечность. Казалось, он слышит, как оседает пыль в луче уличного фонаря за окном. Потом— тихий, сдавленный смешок. Один-единственный звук, будто ей было смешно от того, насколько плохо он прячется.