Неизбежность

Антон проснулся от того, что в уши врезался резкий звук будильника. Он открыл глаза. Над ним был потолок его комнаты, знакомые трещинки в форме дракона. Утро. Серое, зимнее, безрадостное. Он лежал неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки ночи. Было чувство — липкого, необъяснимого ужаса, который сковал всё тело. Словно он бежал во сне. Или за ним гнались. Оставался привкус на языке — сладковатый, неприятный, будто он сосал во сне леденец. Но никаких чётких картин. Только смутное воспоминание о том, что ему было страшно. Очень страшно. Настолько, что сейчас, в безопасности утра, это казалось просто дурным сном. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Потом медленно, будто его тело было тяжёлым и чужим, начал одеваться. Движения были механическими: футболка, рубашка, штаны. Он не думал о выборе, просто брал то, что лежало сверху. Перед уходом заглянул в комнату Оли. Она мирно спала, уткнувшись в подушку. Её одеяло было сброшено на пол, а она сама свернулась калачиком. Антон подошёл, поправил одеяло, натянул его ей до подбородка. Оля что-то пробормотала во сне и перевернулась. Он смотрел на неё и не мог понять — он уснул вчера здесь, на её диване? Или в своей комнате? Воспоминания о вечере были целыми — «Русалочка», плед, её тёплый бок. А вот как он оказался потом в своей постели… Туман. Полный, непроглядный туман. Он собрал портфель, не проверяя, всё ли на месте. Просто сгрёб тетради и учебники с комода в рюкзак. На кухне стояла остывшая тарелка каши, которую ему оставили. Он не тронул её. Просто надел куртку, шапку и вышел. На улице было темно. Не предрассветно, а по-настоящему темно, как глубокой ночью. Фонари горели жёлтыми тусклыми островками, а между ними лежали провалы чёрной, почти осязаемой темноты. Снег перестал падать, и установился тот тихий, колючий мороз, при котором воздух звенит, а дыхание сразу превращается в густое облако. Антон зашагал по переулку к школе. Его шаги скрипели по утоптанному снегу — единственный звук в этой ледяной тишине. Он шёл, глядя себе под ноги, и его голова была абсолютно пуста. Не мыслей, не страхов, не образов. Только белый шум усталости и это странное, щемящее чувство пустоты в груди, будто ночью из него вынули что-то важное и не вернули. Он не пытался вспомнить сон. Он просто шёл, как заводная кукла, втягивая в лёгкие колючий воздух и выпуская его белыми клубами. Школа была единственной точкой в этом мире, куда он сейчас мог идти. И он шёл, не думая, просто потому, что так надо. Потому что другой дороги сейчас не было. Антон толкнул тяжёлую дверь класса. Внутри пахло мелом, старым деревом парт и мокрой резиной от валенок. Он машинально направился к своему привычному месту, к последней парте третьего ряда — своему укрытию, где можно было стать невидимкой. Но место было занято. Катя сидела на его стуле, положив костыли рядом. Её портфель лежал на его половине парты. Она сидела вальяжно, откинувшись на спинку, и смотрела прямо на него. Увидев его замершую фигуру в проходе, она медленно, с явным удовольствием растянула губы в хитрой, понимающей усмешке. Будто знала, что он идёт сюда, и ждала именно этого момента. Антон на миг застыл, почувствовав лёгкий укол растерянности и раздражения. Его крепость была захвачена. Он потупился, чтобы скрыть это замешательство, и зашагал дальше по проходу. Прошёл, не глядя, и сел на соседнее место. Парта теперь выглядела чужой и неудобной: на поверхности кто-то нацарапал перочинным ножиком кривое сердечко, а под крышкой не было его привычных чёрточок-отметин. Он молча начал выкладывать учебники, чувствуя на себе её пристальный взгляд. Она не отводила глаз. — Что, Петров, свои владения не узнал? — наконец раздался её тихий, слегка хрипловатый от утренней прохлады голос. — Сиди где хочешь, — буркнул он в ответ, концентрируясь на поиске пенала в недрах рюкзака. — Так и буду, — невозмутимо ответила Катя. Она переложила свою ногу в громоздком ботинке на свободный соседний стул, заняв ещё больше пространства. — А тут, знаешь, вид лучше. На всю свою бывшую империю сверху посмотреть можно. И на героев, которые места свои теряют. Она говорила тихо, чтобы не привлекать внимания других, но каждое слово долетало до него чётко. В её тоне не было злобы — было странное, почти игривое издевательство, исследование его реакции. — И что увидела? — не удержался Антон, бросив на неё быстрый взгляд. Катя усмехнулась уже по-другому, без хитрости, а с какой-то усталой иронией. — Увидела, что ты сегодня как пустой. Будто тебя ночью подменили. Или вынесли мозги через уши. Эти слова, сказанные так невзначай, задели что-то глубоко внутри. У него вдруг перехватило дыхание. Ночью. Мандарины. Скрип двери. Обрывки кошмара метнулись в сознании и тут же исчезли, оставив после себя лишь холодок в животе. Он ничего не ответил, просто упёрся взглядом в раскрытый учебник, где буквы плясали и не хотели складываться в слова. Катя, получив свою порцию внимания, тоже замолчала, уткнувшись в книгу. Но её присутствие здесь, на его месте, было красноречивее любых слов. Это был немой намёк, шутка со странным, горьким послевкусием: «Я знаю, что ты не в себе. И я здесь, чтобы ты об этом не забывал. Даже на твоём собственном месте». И самое странное было в том, что в этой назойливости чувствовалась не враждебность, а какая-то кривая форма заботы. От этого было ещё более неловко.