Письмо

Утро было хмурым, как и настроение Виктории после ночного звонка. Алиса проснулась от того, что та уже стояла у окна, одетая в халат, и пила кофе, глядя на моросящий дождь. — Кто звонил ночью? — спросила Алиса, садясь в кровати и потирая глаза. —Твоя духовная наставница, — бросила Виктория через плечо. — Хотела убедиться, что ты «очень милая, когда спишь». Алиса почувствовала,как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от странного чувства — будто ее приватность, их общая ночная тишина, была нарушена. — Что ей было нужно? —Предлагала тебя на исповедь. И намекала, что знает какие-то твои планы. — Виктория обернулась. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах стоял немой вопрос. — О чем вы с ней говорили вчера? —О бабушке, — честно сказала Алиса. — Я просила ее… поговорить с ней. Аккуратно. Просто… подготовить почву. —Подготовить почву для чего? — Виктория поставила чашку. Звук был резким. —Для того, чтобы когда-нибудь… она могла понять. —Понять что? Что ее внучка спит с женщиной вдвое старше себя? Которая к тому же ее начальница? — Виктория говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. — Это благородно, Алиса. И абсолютно наивно. Ты сломаешь ей сердце. Или она сломает тебе. И зачем? Чтобы чувствовать себя честной? Алиса встала, чувствуя, как внутри закипает обида. —А что, по-твоему, правильно? Врать до конца жизни? Прятаться? Ты же сама сказала, что не хочешь, чтобы мы были «никем»! —Я не хочу, чтобы мы были никем друг для друга! — резко парировала Виктория. — А для всего остального мира мы можем быть кем угодно. Или никем. Какая разница? Разве то, что мы есть, становится менее реальным оттого, что об этом не знает твоя бабушка или кто-то еще? Они стояли по разные стороны спальни, как два враждующих лагеря. Дождь стучал в стекло. —Я не хочу жить в секрете, как преступница, — тихо сказала Алиса. —А я не хочу, чтобы на наши отношения давило чужое мнение, пусть даже самое любимое, — так же тихо ответила Виктория. — Это наш риск. Наша боль. Наше дело. При чем тут вообще эта монашка? Алиса промолчала. Не могла объяснить, что в Марине она видела хоть какую-то возможность моста между двумя ее мирами — миром бабушки с ее церковью и миром Виктории с ее холодными лофтами. Что это был крик о помощи, который она не могла адресовать ни одной из них. — Я все равно пойду к ней сегодня, — сказала она, уже зная, что это вызов. Виктория медленно кивнула. —Конечно. Как же иначе. — Она прошла мимо Алисы в ванную, хлопнув дверью. --- Исповедь была не в церкви, а в том же кафе. Марина ждала ее за столиком, но без улыбки. Она выглядела серьезной. —Твоя… Виктория Сергеевна, кажется, не в восторге от меня. —Она не в восторге ни от кого, — буркнула Алиса, садясь. —Это защита. Чем сильнее кора, тем нежнее ядро. Я поговорила с твоей бабушкой. Она… испугана переменами в мире. Но она не жестока. Просто очень стара и очень боится потерять тебя. Дай ей время. — А если времени нет? —Оно всегда есть. Пока люди живы. — Марина отпила чаю. — Но, Алиса, спроси себя: зачем тебе ее признание? Чтобы успокоить совесть? Или чтобы сделать легче себе? Потому что ей-то от этой правды легче не станет. По крайней мере, сейчас. — И что мне делать? —Жить. Просто жить своей жизнью. Любить свою женщину. Заботиться о бабушке. Не требовать от одной быть другой. И… — она наклонилась через стол, — беречь то, что у вас есть. Это хрупко. И очень ценно. Я видела, как она на тебя смотрела в больнице. Как не смотрят на «никого». Алиса слушала, и гнев внутри понемногу таял, сменяясь усталостью и тем же старым, знакомым чувством — что она застряла где-то посередине, разрываясь на части. Когда она вернулась в лофт, было уже поздно. Виктория сидела в кабинете за ноутбуком, но экран был темным. Она просто сидела. —Ну что, отпустило грехи? — спросила она, не оборачиваясь. —Не смешно. —Я и не шучу. Алиса подошла, обняла ее сзади, прижалась щекой к макушке. Виктория напряглась, потом выдохнула и расслабилась. —Прости, — прошептала Алиса. — Я не хочу ссориться. —Мы не ссоримся, — тихо сказала Виктория. — Мы… притираемся. Это больно. — Она повернула голову, посмотрела на нее. — И что сказал твой оракул? —Что нужно время. И что нужно беречь то, что есть. —Умная женщина. Для монашки. Они помолчали. —А что она имела в виду, про «твои планы»? — спросила Виктория. Алиса вздохнула.Пришло время правды. —Я просила ее… не только поговорить с бабушкой. Я спрашивала, есть ли способ… обвенчаться. Ну, не официально, конечно. Но… как-то. Для себя. Виктория замерла. Потом медленно повернулась в кресле, чтобы смотреть на нее прямо. —Обвенчаться? — она произнесла это слово так, как будто оно было на неизвестном языке. —Да. Я знаю, это глупо. Но я… —Ты хочешь ритуал, — перебила ее Виктория. Не с насмешкой. С пониманием. — Хочешь что-то, что скрепит это. Придаст вес. Даже если это будет просто слова в пустой церкви перед случайной монашкой. Алиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Виктория поднялась,подошла к окну. Стояла спиной долго. —Хорошо, — наконец сказала она. —Что? —Хорошо. Если тебе это нужно. Устроим. Но не сейчас. И не с этой монашкой. Она мне не нравится. —А кто тогда? —Я найду. Если уж делать, то делать правильно. Или не делать вовсе. Она обернулась. На ее лице была тень той самой уязвимости, которую Алиса видела лишь мельком. —Но это будет наш секрет. Самый главный. И последний. Договорились? —Договорились. Виктория подошла, взяла ее лицо в ладони и поцеловала. Коротко, но твердо. —Иди спать. А мне еще работать. Алиса пошла в спальню, но заснуть не могла. Она лежала и думала о том, что их жизнь теперь — это череда этих тихих договоренностей, маленьких шагов в темноте навстречу друг другу. И о том, что, кажется, они оба готовы эти шаги делать. Даже если путь усеян осколками их же гордости, страхов и чужого непонимания. Она слышала, как в кабинете стучат клавиши. Знакомый, успокаивающий звук. И поняла, что, возможно, это и есть самое настоящее таинство — не в церкви, а здесь, в этой тишине, где двое одиноких людей учатся не ранить друг друга, а просто быть рядом. Даже если учатся они медленно, с ошибками и болью.