Письмо

Прошла неделя. Бабушка медленно шла на поправку, но врачи говорили осторожно: «Возраст, сердце изношено. Нужен постоянный уход и покой. Идеально — не возвращаться в старые условия». Алиса слышала это и молча сжимала кулаки в карманах. «Старые условия» — это холодная хрущевка, продуваемые сквозняки, поход в магазин за хлебом как подвиг. Она приехала к Виктории после очередного визита в больницу. Та сидела на диване с планшетом, но взгляд ее был рассеянным. —Как она? —Лучше. Говорит, скучает по дому. Виктория кивнула,отложила планшет. —Я поговорила с ее лечащим. Выходные мы ее, скорее всего, заберем. Но дальше… — она запнулась, выбирая слова. — Ей нельзя одной. И тебе нельзя тащить на себе и учебу, и работу, и круглосуточный уход. Алиса знала, что это правда. Эта правда грызла ее изнутри уже несколько дней. Она подошла к окну, смотрела на мокрые крыши. —Виктория. —Да? —А если… когда ее выпишут… она переедет сюда? — Алиса произнесла это быстро, не оборачиваясь, боясь увидеть реакцию. Тишина за ее спиной стала густой и тяжелой. Потом послышался звук, будто Виктория поставила чашку на стол. Очень аккуратно. —Сюда, — повторила она. Не вопросом. Констатацией. —Да. Временно. Пока не окрепнет. У нас же есть свободная комната. И здесь тепло, тихо, врачи рядом в той же клинике… — Алиса говорила, глядя в свое отражение в стекле, слыша, как голос ее звучит неестественно, почти панически. — Ты понимаешь, что ты предлагаешь? — голос Виктории был ровным, но в нем появилась та самая стальная нить, которая бывала перед сложными переговорами. — Твоя бабушка, которая считает мою… ориентацию грехом, будет жить в моем доме. Рядом со мной. И с тобой. Вместе с нами. —Она не будет знать! Мы… мы можем сделать вид, что я просто снимаю у тебя комнату. Что мы соседи. —Алиса, — Виктория произнесла ее имя с такой усталой нежностью, что у той сжалось сердце. — Мы с тобой в одной комнате спим. И не всегда тихо. Ты думаешь, она слепая и глухая? Она из того поколения, которое чувствует фальшь за версту. — А что тогда делать? — Алиса обернулась, и в ее глазах стояли слезы бессилия. — Бросить ее одну? Или снять ей квартиру, на которую у меня нет денег, даже с твоей зарплатой? Или мне обратно к ней переезжать и забыть про тебя, про работу, про все? Виктория встала, подошла к ней. Не обняла. Просто встала рядом, тоже глядя в окно. —Я не говорю «нет», — тихо сказала она. — Я говорю, что это ад. Для всех. Для нее — потому что ее мир рухнет. Для тебя — потому что ты будешь разрываться между нами и врать той, кого любишь. Для меня… — она усмехнулась беззвучно, — для меня это будет постоянный стресс. Постоянное ожидание скандала, или сердечного приступа, или того момента, когда она просто посмотрит на меня с таким отвращением, что я… — она не договорила. — Но ты же не хочешь, чтобы я ее бросала. —Нет. Не хочу. Потому что знаю, каково это — иметь такую бабушку и потерять ее. И потом жалеть всю жизнь. Они стояли плечом к плечу в тишине, и дождь за окном был единственным звуком, заполняющим пространство между ними. —Ладно, — наконец выдохнула Виктория. — Пусть переезжает. В гостевую. На первом этаже, чтобы без лестниц. Но, Алиса, — она повернулась к ней, и в ее глазах была не просьба, а требование, — правила. Строгие. Никаких намеков. Никаких совместных ужинов, если не уверена на сто процентов. Я буду твоей «строгой начальницей», у которой ты снимаешь комнату. Ты будешь приходить ко мне ночью, как вор. И мы оба будем надеяться, что ее сердце это выдержит. И что наши нервы — тоже. Алиса кивнула, чувствуя, как с плеч спадает гиря, но на ее место ложится другая, еще тяжелее — гиря обмана и страха. —Спасибо. —Не благодари. Еще неизвестно, за что. — Виктория провела рукой по лицу. — Дай мне ее историю болезни. Я найму сиделку на дневное время, пока ты на учебе. И куплю все необходимое оборудование — кровать, пульсометр, что там нужно. Чтобы ты хотя бы ночью могла спать. А не прислушиваться к каждому шороху. Она говорила уже деловым тоном, составляя в голове план действий, как для сложного проекта. И в этом не было холодности. Была та самая практичная, неуклюжая забота, на которую только она была способна. — Я все отработаю, — сказала Алиса. — Все, что ты потратишь. —Ты уже отрабатываешь, — Виктория посмотрела на нее, и в уголке ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Каждый день, просто оставаясь рядом. Это дороже любых моих денег. Она повернулась, чтобы уйти, но Алиса поймала ее за руку. —А если… если она все-таки догадается? Или узнает? Виктория замерла.Потом медленно обернулась. Ее лицо в полутьме казалось очень старым и очень печальным. —Тогда, наверное, придется выбирать. Тебе. И я надеюсь, ты выберешь ее. Потому что иначе ты никогда себе этого не простишь. А я… я как-нибудь переживу. Она вышла из комнаты, оставив Алису одну с этим страшным, честным ответом. И с пониманием, что игра, в которую они теперь вступают, — это игра со свечой в пороховом погребе. Один неверный взгляд, одно случайное слово — и взрыв. Который ранит всех. Но особенно — ту, что стоит посередине. Ту, что любит их обеих и не знает, какую цену за эту любовь придется заплатить.