Письмо

Дни начали выстраиваться в странный, нервный, но подозрительно устойчивый ритм. Виктория чувствовала себя так, будто одновременно ведет три сложнейших проекта, каждый из которых, вот-вот, пойдет ко дну. Утро, 6:30. Будильник. Первая мысль — не о рынках или курсе валют, а о том, не кашляет ли за стенкой Анна Ивановна. Она вставала первой, шла на кухню, ставила кофе. Иногда уже заставала там бабушку, которая, пугаясь, бормотала: «Я чайку, я просто чайку…» Виктория кивала, показывала, где лежит ее специальный травяной сбор (купленный, естественно, ею), и удалялась в кабинет на первую порцию писем. Через полчаса к ней присоединялась Алиса — сонная, в мятых пижамных штанах, с ноутбуком под мышкой. Они полчаса работали молча, пили кофе. Это был их островок нормальности. Потом, Алиса уезжала на пары. День. Работа и вторжение. В университете Виктория была профессором Орловой. Несгибаемой, блестящей, язвительной. Студенты боялись ее, коллеги уважали, а она ловила себя на том, что ищет в потоке студентов каштановые волосы Алисы. Однажды, та задержалась после пары — задать вопрос по теме. В пустой аудитории Виктория, глядя в ее конспект, сказала деловым тоном: «Третий пункт не раскрыт. Останься после семинара, разберем». А вечером, в своем кабинете, припертая к столу с учебниками, Алиса получила, не совсем академическое, объяснение темы. Жаркие, сдавленные поцелуи, руки под свитером, скомканные бумаги на полу. Потом резкий стук в дверь — уборщица. Они разлетелись в разные стороны, Виктория, поправляя юбку, рявкнула: «Занято!» Алиса, красная как рак, прятала лицо в ладонях. Выйдя, через десять минут, разными маршрутами, они, потом, переписывались весь вечер. В. (21:15): Надо быть осторожнее. А. (21:16): Ты начала. В. (21:17): Это не аргумент. Но да. Я начала. Вечер. Домашний фронт. Это был самый сложный театр военных действий. Ужин на троих. Виктория сидела во главе стола, как командующий на совете. Бабушка пыталась быть благодарной и незаметной, но постоянно путалась: «Виктория Сергеевна, передайте, пожалуйста… ой, да я сама». Алиса металась между ними, как мячик. Разговоры вертелись вокруг здоровья бабушки, погоды и нейтральных новостей. Виктория изобретала легенды: о том, почему у нее такой большой дом («инвестиция»), почему она одна («карьера»), почему Алиса так поздно засиживается в «библиотеке» («курсовая»). Она чувствовала, как бабушка не верит ни единому слову, но слишком напугана и благодарна, чтобы копать. Однажды вечером, бабушка, разглядывая современную абстрактную картину на стене, спросила: —А это что? Клякса какая-то. —Это инвестиция, Анна Ивановна, — не моргнув глазом, ответила Виктория. — Дорогая клякса. Алиса поперхнулась водой. Ночь. Их время. Это был священный час. Когда бабушка, наконец, закрывала дверь своей комнаты (Виктория купила ей беруши, сказав, что «в новом доме шумоизоляция плохая»), они выдыхали. Не сразу. Сначала осторожно, как партизаны, проверяли обстановку. Потом Виктория брала Алису за руку и вела в спальню на втором этаже. Здесь не было места университетам и больным бабушкам. Здесь была только кожа, дыхание, тихие стоны, заглушаемые подушкой. Виктория была разной: иногда нежной до болезненности, целуя каждый сантиметр тела Алисы, как будто пытаясь запечатлеть. Иногда грубой и требовательной, как в тот первый раз в Питере, оставляя синяки на бедрах. Алиса принимала все, отвечая той же жадностью. Это был их способ доказать, что все это — не сон, не ошибка, что они существуют, несмотря на весь окружающий абсурд. После, лежа в темноте, они иногда разговаривали. —Она сегодня спрашивала, не встречаюсь ли я с кем-нибудь, — шептала Алиса, уткнувшись носом в ее плечо. —И что сказала? —Что некогда. Что учеба и работа. —Правильно. — Виктория гладила ее волосы. — Учеба и работа. —А мы… это какая из категорий? —Внеклассная деятельность. С наивысшим коэффициентом полезного действия. Они засыпали в обнимку, но Виктория, всегда, просыпалась первой. Она лежала и слушала: тишина в доме, тиканье часов, ровное дыхание Алисы. И думала, что ее жизнь превратилась в сложнейшую балансировку. Она балансировала между ролью профессора и любовницы, между холодным лофтом и теплом этого тела рядом, между необходимостью лгать и диким желанием, чтобы все это было просто. Не было просто. Это было сложно, изматывающе и… чертовски живо. Впервые за долгие годы она чувствовала не пустоту за окном, а пульсацию жизни внутри, этих самых, окон. Даже, если эта жизнь пахла больничными травяными сборами, дешевым студенческим шампунем и ее собственным, дорогим, но теперь уже не одиноким, кофе.