В дамки

Кадиллак Бледного скрылся из виду, и побудившее Витю рассыпаться чувственными благодарностями трогательное воодушевление тотчас исчезло так же внезапно и быстро, как и накатило. Вместо него Витю с новой силой объял страх. Когда Бледный сажал его в машину, показывал ликёро-водочный, приобщал к делишкам в "Олимпе" — Это всё, конечно, было очень тревожно и пугающе, но воспринималось иначе, как бы... ситуативно. Это чувство было лишено глубины, оно было не более, чем естественной своевременной реакцией на, если так можно выразиться, раздражители. Теперь же, когда "шоковая терапия" чередой событий закончилась, а перекрикивающее мысли музыкальное сопровождении в лице несменяемой "Комбинации" смолкло, Витя впервые за вечер получил возможность как следует вдуматься и осознать произошедшее. А заключалось оно в том, что он, пусть и не по своей воле, ступил на скользкую и тёмную дорожку, которая, в сущности, была даже не дорожкой, а вращающейся изогнутой балкой вроде тех, по которым ходят акробаты в цирке. Вот только Витя нихера не акробат. И на балку эту он не ступил, а его прямо-таки вытолкнули, выпихали, схватили парой проворных крепких рук, умеющих выглядеть обманчиво безобидными и заботливыми, когда нужно дать "прикормку" в виде новых очков, и швырнули вперёд. И теперь Витя должен каким-то чудом удержать равновесие, не свалившись в тюрьму или в могилу. Добивала ситуацию ещё парочка неприятных моментов: Во-первых: Кардинальские знали, где Витя живёт. "До дома... на своих двоих...", мало того — они знали, каким маршрутом он до своего места жительства добирается. Знали, что этот двор ему по пути, что здесь его можно выловить и здесь же потом высадить, чтобы не везти до самого подъезда. Во-вторых: "Пока тебе не перезвонят..." им также был известен и его номер телефона. Из этого следовало, что Витю давно "разрабатывали", о нём собирали информацию. За ним, судя по всему, следили. Он был пойман в заранее расставленный капкан. Эти выводы были особенно печальными из-за того, что Витя делал их посреди всё того же несчастного двора, пугающе тихого, подозрительно безлюдного и, на самом деле, по-настоящему жуткого в тёмное время суток. Витя тряхнул головой, борясь с нарастающей внутри паникой и по-затравленному торопливо зашаркал прочь, стремясь как можно быстрее оказаться дома. Родные стены сулили чувство безопасности — пусть даже только иллюзорной, потому что настоящей и полной безопасности для Вити теперь не могло быть нигде — но всё-таки... Это было лучше, чем ничего.

***

То, что Витя исполнял, не снилось даже Штирлицу. Он в совершенстве овладел искусством подтасовки: получит, бывает, на руки новую сводку, пробежится по ней глазами, покивает головой, а сводка раз — и похудела на несколько листов. Причём именно на те несколько листов, в которых содержался красочный репортаж о беспределе, учинённом Кардинальской группировкой на днях. А Витя что? А Витя ничего. Точно так же, как и все остальные, диву даётся, глазами хлопает и руками разводит: "В самом деле, куда ж они деться-то могли за те пять минут, что я туалет отходил?!" Витя поразительно быстро (как подмечал Морозко) научился определять и разбалтывать особенно словоохотливых коллег, которые, как по заказу, все как один были заняты собственным мини-расследованием происходящего в городе, благодаря чему Кардинальские очень своевременно узнавали, на чём палятся некоторые их мелкие схемки и махинации, кого планируют в ближайшем будущем взять в оборот (или уже взяли) Бобры, и самое, пожалуй, главное — кто является "засланными казачками" — с кем ни в коем случае нельзя связываться. Не стоит забывать, что вся эта бурная деятельность разворачивалась параллельно основной профессии, её-то никто не отменял. И к тому же не менее важно было поддерживать в каком-никаком порядке свои межличностные отношения: сходить, как полагается, с Валеркой в пятницу выпить пивка после смены, навестить своего бывшего институтского преподавателя Степана Аркадьевича, ныне хорошего друга, чайком побаловаться, курабьешек потрескать... И всё для того, чтобы ни у кого, даже вскользь, и мысли не промелькнуло о том, что Витя нынче частый гость "Олимпа" и зарплату получает двойную: официальную, как телеведущий, и неофициальную, как "Бухгалтер". Причём вторая по сумме значительно превосходит первую. Перестроиться под такой бешеный ритм жизни было тяжело, не без этого. Но ничто так не мотивирует справляться с трудностями, как страх получить пару пуль по коленкам. Не придумано ещё в мире такого допинга, который был бы действеннее, чем этот. Но человек, как известно, привыкает ко всему. Вот и Витя привык. И теперь, поварившись в этом всём добрых полтора месяца, единственным, что смущало его относительный покой, было чувство вины. Вины за то, что он прикладывает руку к откровенной чернухе, покрывает её и содействует ей. Значило ли это, что запуганные, ограбленные, покалеченные, а то и убитые Кардинальскими люди, были на его совести? Можно ли было считать Витю... убийцей? Он старался думать об этом как можно реже. А когда эти мысли, мучительные в своей лихорадочной навязчивости, всё-таки срывали с петель дверь уютной хрущевской квартиры Витиного разума и заваливались туда всей ватагой, прямо как рэкетиры, с которыми он спелся, Витя отбивался от них единственным неизменным аргументом, что у него был — "У меня нет выбора. Я просто выживаю в это тяжёлое время так, как могу"... Витя вышел со студии и двинул домой своим обычным маршрутом. В последний раз он ездил на "совещание"... недели, кажется, две назад. Так что когда всё в том же злополучном дворе к нему подъехал уже привычный чёрный гелендваген, Витя кивнул сам себе и характерно так пожал плечами, мол "ну да, пора бы уже", и сел в машину. Вместо Морозко за рулём сидел Бледный. —Давно не виделись, Бухгалтер.— Поприветствовал он, посмеиваясь над Витей, который от удивления хлопал глазами так, словно хотел проморгаться — чтобы убедиться, что ему не мерещится. —Скучал по мне, а?— Бледный завёл машину. На своей "второй работе" Витя взаимодействовал в основном с Морозко и Балериной, к которым изредка присоединялись (либо не присоединялись, но их представляли Вите) другие члены Кардинальской группировки. А Бледного с момента их первой встречи и до сего дня видел лишь единожды. Мельком, во время очередного планового визита в "Олимп". Он сидел за столом в самом дальнем углу зала и очень сосредоточенно что-то обсуждал с, как Витя позже выяснил, Пророком. Тем самым, который должен был присутствовать при его вербовке, но не смог из-за "бардака с фармазоном". —Да уж, сколько лет, сколько зим...— Проговорил Витя, чувствуя, как грудь ему сдавливает гаденький мандраж тревоги. В честь чего вдруг эта пересменка? Что-то произошло? Витино замешательство было для Бледного очевидно, и он не мог ничего поделать со странным азартным умилением, которое оно в нём пробуждало. Было что-то такое забавное и одновременно любопытное в том, как этот очкарик волнуется, точнее сказать — боится, и ведёт себя при этом весьма неожиданно: страха своего не отрицает, да что уж там — он его простодушно признаёт, но держится более-менее естественно, не лебезит, не подхалимничает, может даже ненадолго забыться и сдерзить или спросить лишнего. Словом — наблюдать за ним было интересно и... приятно. А ещё приятнее было его припугивать. Именно это Бледный и сделал. —Без фамильярностей давай.— Осадил он, мгновенно сменяя непринуждённую весёлость на строгую холодность. Витя побелел. Тут же маскарад Бледного разрушился. Он взорвался раскатистым хохотом. —Ой, я не могу с тебя, Бухгалтер! Какой же ты шуганный! Расслабься, расслабься — Бледный похлопал выдохнувшего Витю по плечу. — Я прикалываюсь. Ты корвалолу попей что ли, а то того гляди поседеешь раньше времени.— —Настроение, я смотрю, у тебя хорошее.— Сказал Витя, прилагая максимум усилий для того, чтобы это прозвучало как междудельное наблюдение, а не как раздражённая попытка огрызнуться (коей это высказывание на самом деле и являлось). —Отменное.— Бледный щелкнул магнитолой, но так как машина была не его, вместо "Комбинации" заиграло дорожное радио. Витя вдруг поймал себя на том, что это его несколько огорчило. Он-то уже настроился созерцать Бледного с, так сказать, каноничным музыкальным сопровождением. Больно уж оно ему подходило. —Голодный?— Поинтересовался Бледный, закуривая. —Не особо.— Честно ответил Витя. —Вот и отлично. Потому что едем мы не в "Олимп", а в баню. —А по какому поводу? —А нужен повод? Просто совмещаем приятное с полезным. —И то верно.— Витя пожал плечами. Он, в общем-то, не был против бани самой по себе, но вот компания... Витя коротко глянул на Бледного и тут же встретился с ним глазами. Тот, поймав Витин взгляд, снова расхохотался. —Че ты, стесняешься что ли?— "Это тебе стесняться, по-хорошему, надо" — Съязвил Витя у себя в голове. — "Интересно, знай ты, кого в баню везёшь, так же лыбился бы?" — Витя тут же поник, запнувшись о собственную мысль. Да уж. Если бы Бледный знал, что Витя голубой, он бы не лыбился. Он бы его, наверное, вообще в машину не посадил, да и избил бы пади в довесок, если не хуже... —Ну не кисни, Витёк, не кисни. Все же свои. "Если вы там действительно все "свои" то это, пожалуй, самое необычное ОПГ в истории нашей страны" — подумал Витя и усмехнулся. —Ну вот, так уже лучше.— Довольно сказал Бледный, заметив, что Витя перестал кукситься. —А где Морозко?— Поинтересовался Витя. —А любопытной Варваре... — Витя разочарованно выдохнул, решив, что ответа на свой вопрос не получит. Но Бледный оборвал фразеологизм на середине и таки снизошёл: —Не нравится мне, как он в последнее время ебланит. Потому что если человек ебланит, Бухгалтер, значит он либо отупел, а Морозко не отупел, его по голове в последние полгода точно никто не бил, либо он отвлекается от своего основного рода деятельности на что-то. И я хочу узнать, на что именно. Вот я его и отправил позаниматься нашими делами в соседний городок, чтобы, так сказать, следствию проще было. —Почему ты делишься этим со мной?— Справедливо заметил Витя. —Не боишься, что я могу ему рассказать?— —Я, Бухгалтер, ничего в этой жизни не боюсь. Только родных потерять. Кроме этого — ничего.— Посерьёзнел на мгновение Бледный. —А ещё я никогда не умру и все меня любят.— Но сразу же вернулся к своей обычной шутливой манере, после чего пояснил: —А доверяю я тебе потому, что ты, во-первых, уже делом доказал, что я могу это делать (ну да, наивно было бы полагать, что о Витиных "успехах" Бледному не докладывают). А во-вторых, даже если ты и решишь Морозко растрещать, что я на него копаю, то сделать это сможешь только тогда, когда я уже накопаю и вставлю ему пиздюлей, если мне в накопанном что-то не понравится. — Бледный говорил легко и обыденно, но каждое его слово сочилось... не угрозой, но предупреждением. Тихим, и от того особенно весомым. Это было сродни Бледновской манере фиктивно задавать вопросы — "спрашивая" он всегда знал, что ему не не будут возражать. И сейчас он тоже знал. Знал, что Витя его не подведёт. Не посмеет. И эта его безмолвная, читаемая между строк власть, которую он демонстрировал так точечно, но так точно — именно она пробирала до дрожи и внушала страх. На каком-то инстинктивном уровне заставляла беспрекословно слушаться того, с кем ты только что беззаботно, вроде как, болтал и даже обменивался чем-то вроде шуток. Этот контраст одновременно ужасал и... завораживал. Вите стало не по себе, он поспешил перевести тему: —А чего ты не на своей машине тогда? —Точно, Бухгалтер, ты по мне соскучился. Завалил вопросами прямо. Моя в ремонте. Ничего критичного, конечно, но подлатать лишним не будет. —Что, снова подлый светофор попался?— Осторожно подколол Витя, отсылая к их первой встрече. Бледный очень выразительно поднял брови и вытянул лицо, опустив уголки губ, как бы говоря "ну нихрена себе". Витин выпад он явно оценил. За смелость. —Ну ты не переживай, я теперь на ошибках наученный. На красный просто пролетаю.— И прежде, чем Витя успел переварить ответку, Бледный подкрепил её действием: он вжал педаль газа в пол, и несчастный гелик, привыкший к бережному вождению Морозко, сорвался с места, пулей вылетел со двора и понёсся по трассе со скоростью, которую Витя мог оценить исключительно по собственным ощущениям, потому что смотреть куда-то кроме как перед собой не позволял охвативший его загробный ужас. Хотя оно, может и к лучшему, что он не видел спидометра — не надо Вите таких потрясений. Бледный держал руль одной рукой (во второй была сигарета) и заливался смехом, глядя на Витю, который вцепился в потолочную ручку над пассажирской дверью. Он явно хотел закричать, но не мог — прижавшая его к сиденью центробежная сила надавила на грудь, и Витя бестолково давился воздухом и беззвучно шевелил открытым ртом, как выброшенная на сушу рыба. Они действительно, как Бледный и обещал, пролетели на красный несколько светофоров, на одном из которых лишь каким-то чудом не сбили пешехода. Он крикнул вслед что-то матерное, что было совершенно невозможно расслышать за свистом ветра и почти восторженным хохотом Бледного, который выглядел самым счастливым человеком на земле. В повороты Бледный заходил шумным дрифтом, и каждый раз Вите казалось, что вот этот — точно последний в его жизни. В Витиной голове уже было составлено полноценное завещание, когда это безумие наконец прекратилось. —Приехали.— Довольно резюмировал Бледный и вышел из машины как ни в чём не бывало. А Витю, который был уже готов увидеться с покойными родителями, прорвало: —Сука, мудак, блять!— Он выскочил наружу и тут же согнулся страдальческой дугой: запросились на выход съеденные в конце смены бутерброды, которыми с Витей поделился Валера. Никогда ещё щедрость верного друга не была так некстати. Бледный на оскорбление отреагировал примерно никак. Он чуть склонился над Витей в каком-то странном подобии неожиданной заботы и похлопал того по спине. —Твоя правда, Бухгалтер. Вожу я как мудак. Витя издал очень однозначный звук, Бледный среагировал моментально: отшвырнул куда-то в сторону недокуренную сигарету, убрал с Витиного лица очень не к месту упавший на него хвостик и любезно придерживал его до тех пор, пока Витю не перестало выворачивать. Проблевавшись на совесть и кое-как придя в себя, Витя первым делом запоздало удивился тому, что за "мудака" Бледный ему не треснул, но на этом удивительное не кончалось. Тот, кто считанные минуты назад был паскудным властолюбивым упырём, творившим беспредел просто потому что может, превратился во внимательного товарища, который, судя по всему, искренне хотел помочь и испытывал... вину? Да ну. Бледный нарыл где-то в машине салфетку и подал Вите, чтобы тот вытерся. Осмотрел его с ног до головы и, удовлетворённо кивнув, рапортовал: —По одежде и обуви всё чисто, не переживай.— Попросить прощения словами через рот не позволяли, видимо, понятия. Но некоторое подобие извинений всё таки прозвучало: —Не обессудь, Витёк, не знал, что тебя так скрючит. Больше не буду такое исполнять.— —Проехали.— Коротко отозвался Витя. —Пойдём. Попаришься сейчас и отпустит, я там ещё распоряжусь, чтобы тебе водички принесли.

***

Признаться по чести, Витя не особо поверил Бледному насчёт того, что баня сведёт на нет его откровенно поганое самочувствие. Но тем не менее, именно так всё и случилось. Получается и впрямь что-то наши предки да знали о её чудодейственной силе, не даром ведь в неё рожать ходили, в конце-то концов. Витя сидел, ополоснувшийся и облегчённый, блаженно вытянув ноги и зажмурившись, и размеренно вдыхал горячий, пропахший древесиной воздух. Дверь парной с тихим скрипом открылась, в помещение на несколько секунд залетел скромный призрак прохлады и тут же исчез — дверь закрыли, зашлёпали по полу две пары босых ног — Пророка и Грузина, с которыми Вите сегодня предстояло совещаться вместо привычных Морозко и Балерины. Кто-то из них (вероятнее всего Пророк) плеснул воды на угли, и тут же всё зашипело, зашкварчало, пошло добротным белым туманом. Витя с наслаждением потянулся и открыл глаза. —Твоя вишнёвая девятка опять сигналит за окном.— Приглушённо донеслось из-за стены. Пророк коротко усмехнулся. Грузин закатил глаза. —Твоя вишнёвая девятка... ты полюби её потом.— Допел Бледный уже заходя в парную с пританцовыванием, проявляя тем самым вопиющее равнодушие по отношению к скользкому, вообще-то, полу. Он притворил за собой дверь и поддал водой по углям, не заметив и не услышав Пророка, который потянулся рукой в его сторону и было начал говорить "Не надо, я только что..." Поддал Бледный щедро, ничего не скажешь. Пелена пара стала совершенно непроглядной. Откуда-то из-за неё Пророк тяжело вздохнул, а Грузин утробно пробормотал что-то на родном языке. Скорее всего нецензурное. Витя почувствовал, как скамья, на которой он сидел, опасненько так дрогнула — Бледный лихо приземлился рядом всеми своими... ну килограммов сто в нём точно было. —Ох, хорошо.— Он как следует прохрустел суставы, широко — до неприличного, с учётом того, насколько коротким стало сиротливое банное полотенчико, натянувшись на его-то габариты — развёл ноги, заложил руки за голову и откинулся назад. —Напомните, почему мы так редко здесь бываем?— обратился Бледный к сидевшим напротив Пророку и Грузину. —Каждый год мы с друзьями ходим в баню...— совершенно не к месту процитировал он, не дожидаясь ответа, и тут же переключился на Витю, который весь собрался и сжался, испугавшись, видимо, что раскинувшийся Бледный его по неосторожности придавит. —Ты как, Бухгалтер? Блевотрон отпустил?— —Отпустил.— Кивнул Витя. —Ну вот и славно. Вещай. —Что вещай?— Не сообразил Витя, всё ещё слегка пришибленный эффектным Бледновым появлением. —Не до конца отпустил, видимо.— Хохотнул тот. —А!— Витя хлопнул себя по лбу. — Вещаю...— Вещание вышло долгим и содержательным. Витя, правда, поначалу чувствовал себя дурачком, говорящим в пустоту (куда-то в ту сторону, где сидели Пророк с Грузином, которых какое-то время разглядеть за густой белизной было попросту невозможно, особенно без очков-то), ну, либо не дурачком, а шизофреником. Потому что "пустота" ему отвечала. Причём разными голосами. Чаще — Пророковским, реже — Грузиновским. Грузин вообще был мужик немногословный. Это Витя понял за те несколько встреч с ним, что произошли в миновавшие полтора месяца. Большую часть времени Грузин молчал, вставляя что-то исключительно по делу и весьма коротко. Изредка он позволял себе словами выразить эмоции, но обычно использовал для этого мимику. А мимика у него для таких целей была самая подходящая — живая и очень читаемая. Она как-то чересчур резко контрастировала с его молчаливостью и делала Грузина особенно жутким. И если уж сравнивать, то угрожающе молчащий Грузин, хмурящий брови и характерно раздувающий ноздри, внушал Вите куда больший страх, чем орущий и колошматящий по столу Бледный. Кстати о Бледном. Учинённая им пелена пара на какое-то время отрезала их с Витей от собеседников, создав атмосферу вынужденной близости, как будто они застряли в лифте. Вот только в лифте люди хотя бы одеты, а эти двое сидели, не считая полотенец, в чём мать родила. Да и Бледный распластался так лихо, что Витя то и дело вздрагивал, ненароком касаясь его то коленкой, то плечом, то локтем, то ещё хрен его знает чем. Эти случайные касания усугублялись тем, что они заставляли Витю — чисто рефлекторно — на Бледного поворачиваться и впериваться взглядом в его огромное тулово. Господи, куда глаза-то деть? В лицо Бледному смотреть стало отчего-то ужасно стыдно, а пялиться на его торс было бы попросту неприлично, даже больше — опасно. Мало ли, не так поймёт... Хотя попялиться там, откровенно говоря, было на что. Соответствуя своему, с позволения сказать, роду деятельности, Бледный был крупный и подкачанный. Волос на теле у него было немного, да и те не шибко заметные — снова передали привет азиатские гены. На почти молочного цвета коже, блестящей от влаги, ярко выделялись многочисленные шрамы — бандитские аналоги солдатских боевых медалей. По ним, если присмотреться, можно было даже понять характер ранений. Вот по левой руке, например, Бледного точно ножом полосовали — целясь, вероятно, в место поуязвимее, но он успел закрыться. А рваного вида огромный рубец, рассекающий грудь с правой стороны, это скорее всего... а от чего? —Нравится?— Это слово, произнесённое Бледным вкрадчиво и вполголоса, огрело Витю обухом по голове. Оглушённый и забывший, как дышать, он поднял широко — аж до боли — распахнутые глаза и тут же встретился с Бледновыми. —В бане, говорю, тебе нравится, Бухгалтер?— Переспросил Бледный уже громче. —А... Д-да. Да, нравится.— Отозвался Витя, чувствуя, как сдавившая грудь горячая волна отступает и искренне благодаря натопленную до добрых девяноста градусов парильню за то, что красноту своего лица можно оправдать её жаром. —Пойду-ка я в купель нырну.— Оживился вдруг Бледный и, поднявшись, без какого-либо стеснения сорвал с себя полотенце. Витя зажмурился. Это уже слишком. Бледный ушлёпал куда-то в неизвестность, скрипнул дверью, за стеной раздался громкий всплеск, вслед за ним очень каноничное банное "ух", снова скрип двери. Витя почувствовал, как холодная после купели стопа Бледного слегка пнула его по лодыжке. —Ты тоже обмакнись сходи. Вон, перегрелся уже, красный весь сидишь, как рак.— Витя осторожно приоткрыл один глаз, увидел, что Бледный соизволил прикрыться, и только после этого открыл второй. Поразмыслил. Понял, что Бледный, так-то, дело говорит. Сходил, окунулся.

***

Из бани уезжали под покровом розоватых летних сумерек. Витя, распаренный, чистенький, обновлённый и душистый, разомлел на сидении и находился в состоянии уютной усталости — прямо как в детстве, летом, в деревне у бабушки, когда после целого дня проведённого на речке, зайдя домой сразу же ложишься на тёплую и мягкую постельку, пахнущую чистотой нежностью... Дорожное радио приятно фонило, неожиданно аккуратное вождение Бледного убаюкивало, и Витя чувствовал себя так спокойно, так расслабленно... —Не тоскливо тебе без "Комбинации" кататься?— Поинтересовался он у Бледного, как будто они были пусть даже не закадычными друзьями, но добрыми приятелями, а не увиделись сегодня (тот мимолётный раз в "Олимпе" не считался) второй раз в жизни. Больно уж располагающей была обстановка. Душа просила беседы. —Есть момент.— Принял тон разговора Бледный, тоже размаренный и сладко-сонный. —Надо будет на будущее всем нашим, кто с аппаратом, по кассетке раздать для подобных случаев.— Он усмехнулся и чуть тряхнул головой, смахивая упавшую на глаза прядь всё ещё чуть влажных волос. —Вот заберу своего красавца из ремонта через пару дней и наслушаюсь. Ой, наслушаюсь я, Витёк, так наслушаюсь.— Бледный мечтательно улыбнулся, но тут же резко помрачнел. —Бля, вот за Шишинина обидно пиздец. Идейный мужик был, деятельный...— Он поморщился и на какое-то время замолчал. Витя сочувственно угукнул. —А ты, Вить, что слушаешь? —"Наутилус Помпилиус" люблю. —Разговор.— Сказал Бледный, удивлённо-уважительно подняв брови и тут же принялся напевать. —Я пытался уйти от любви...— —Я брал острую бритву и правил себя...— Тихо подхватил Витя, Бледный с чувством продолжил: —Я укрылся в подвале, я резал кожаные ремни, стянувшие слабую грудь.— —Ты учился где-то?— Прервал его Витя, не в силах совладать с любопытством. За те несколько раз, что Бледный изволил голосить, Витя успел подметить, что голос у него очень даже. И вот теперь ему было интересно, откуда это взялось в человеке его... профессии. —Ага. Мелким ещё. Академический вокал и игра на скрипке.— Бледный увидел Витино удивлённое лицо и рассмеялся: —А что, я не похож на выпускника музыкальной школы?— —Ну как тебе сказа— Начавшего было хихикать Витю Бледный, сиюсекундно переменившись, заткнул коротким жестом. От таких движений Витя мгновенно растерял всю свою сонливость и встревоженно уставился туда же, куда и Бледный — в зеркало заднего вида. Вроде всё, как надо, едут за ними Пророк с Грузином на ладненьком красном мерсе, где-то там позади мелькают машины охраны — синенькие жигули... Не синенькие. Не жигули. —На пол, на пол живо!— Гаркнул Бледный и, прежде чем Витя успел понять, чего от него вообще хотят, спихнул его с сиденья и завалился сверху. Машина, проехав по инерции пару метров, остановилась. Раздались выстрелы, зазвенели стремительно уничтожаемые пулями стёкла. Сзади засвистели шины, послышались крики, снова выстрелы — другие, не такие, как первые, прогремел взрыв. Второй. Витя сжался, стараясь не дышать. Во рту пересохло. Бледный вдавливал его в пол, очевидно, чтобы тот по дурости не вскочил, но в этом не было никакой необходимости — Витя и так был совершенно неподвижен. Он даже не дрожал. Просто застыл, скованный, оглушённый собственным бешеным сердцебиением, роняющий слёзы беззвучного ужаса. Вновь раздалась канонада, вслед за ней повторился и стекольный звон. Витя услышал, как Бледный болезненно втянул воздух сквозь сжатые зубы — все осколки приходились на его спину. Хоть в чём-то Вите повезло. Хотя о каком в принципе везении можно говорить в такой ситуации? —Твою мать...— Приглушённо проговорил Бледный, и тон его Витю практически добил. В нём отчётливо слышалось осознание какого-то страшного факта и того, что этот факт означает. И он явно не означал ничего хорошего. Но чего бы такого Бледный там не осознал, неизвестность в любом случае была куда хуже, поэтому Витя кое-как собрал себя в кучку и затравленно спросил: —Что такое?— он не узнал собственного голоса, дрожащего и свистящего. Бледный ответил одним единственным словом. —Трофей. —Скажи мне, что я ослышался. —Да хуй там плавал, Витёк. Хуй там плавал... —Ты уверен? —Я очередь его автомата узнаю из тысячи. О Трофее Витя был наслышан ещё до того, как сам связался с криминалом. Он был главным палачом — ну или киллером, кто как называл — Бобровской группировки и прославился не столько своей неуловимостью (у органов были приметы и фотороботы, наводки и свидетельские показания, но стоило им попытаться его поймать — Трофей испарялся так, словно никогда не существовал), сколько своей жестокостью. Его кличка была у всех на слуху, для местных жителей он уже давно стал бабайкой, человеческим воплощением зловещего гроба на колёсиках. Поговаривали, Трофей не только казнил неугодных, но и был у Бобров кем-то вроде главного заведующего по пыткам, и именно по этой причине Бобровские пытали, что называется, редко, но метко — ни один из тех, с кем Трофей "работал" по этой части, бандитам не противился. А если и противился, то исключительно посредством включения газа в запертой наглухо квартире или выхода в окно. "Ну мало ли, что говорят" — успокаивал, бывало, загонявшегося на эту тему Витю Валера, — "Говорят, что кур доят." Витя в такие моменты делал глубокий вдох и заставлял себя согласно кивать — долго, до тех пор, пока Валеркины успокоения не вдолбятся в голову и не станут равны неоспоримой истине. Вот только вскоре грянул день, когда Вите "посчастливилось" освещать в эфире то, что Трофей сделал с посмевшим взбрыкнуть против Бобровского гнёта замдиром пивоваренного завода, и после этого никакие "кур доят" применимы уже не были. Да Валерка о них больше и не вспоминал — он тоже видел фотографии из тогдашней сводки. —Если он нас расстреляет в упор или подорвёт вместе с машиной, это будет наилучшей участью из всех возможных.— Констатировал Витя. —Очень мило, что ты волнуешься и обо мне тоже.— Сыронизировал Бледный, чем вызвал у Вити приступ исступлённого возмущения: Тебе что, скотина, весело?! —Но лучшей участью для нас будет успешно дать дёру.— Продолжил Бледный уже серьёзно и сосредоточенно. Его рука потянулась к двери машины. Во мраке клацнуло. Дверь приоткрылась. Витя почувствовал, что Бледный приподнялся — не встал, но как-то полуслез с него и перестроился, давая место для манёвра. —У тебя в школе по физкультуре что было? —Четыре. —Значит сейчас будешь пересдавать на пять. Пошёл, пошёл!— Бледный вдарил по двери с ноги, она распахнулась, потом дал Вите самого что ни на есть поджопника, крепкого и безоговорочного. Тот, переполненный адреналином, сам не сообразил, как смог быстро перегруппироваться, вскочить и рвануть вглубь каких-то неизвестных ему дворов, вместо того чтобы просто неуклюже шмякнуться на асфальт и там же помереть. Обычно в таких ситуациях люди бегут не оборачиваясь, но Витя обернулся. Более того — позвал! Да не по кличке, по имени! Потому что, как бы абсурдно не звучало, он хотел убедиться, что Бледный рядом. Именно с ним сейчас Витя мог рассчитывать на хоть какое-то, пусть даже самое натянутое, чувство защищённости. Бледный и чувство защищённости. Ну каков оксюморон. К Витиной вещей радости Бледный бежал за ним и был уже совсем близко — на расстоянии буквально пяти шагов, вскоре они поравнялись. В руке Бледного что-то коротко сверкнуло, отразив тёплый свет оставшегося позади фонаря. Пистолет. —Давай быстрее, быстрее!— Бледный подталкивал Витю вперёд свободной рукой и бешено озирался по сторонам. Вдруг он что-то увидел у угла очередной пятиэтажки и, схватив Витю под локоть, поволок в её сторону. —Имеда!— Окликнул он по имени, очевидно, Грузина. На выручку им никто не бросился, но Бледный этого и не ожидал. Он просто обозначился. Совсем рядом загрохотал автомат Трофея. Витя почувствовал, как что-то маленькое, смертоносное и холодное, просвистев над ухом, коснулось его волос. На линзы очков брызнуло красным. Сбоку вскрикнул и выматерился Бледный. Вот и всё. Вот и конец. Но канонада неожиданно смолкла. Неестественно резко. Как будто стрелявшего одёрнули. Подбитый Бледный с Витей на буксире обогнул дом и чуть не влетел лбом в раскрытую подъездную дверь. Её ногой подпирал Пророк, державший, как и Бледный, пистолет наготове. Никогда ещё в своей жизни Витя так быстро не взлетал вверх по лестнице.

***

Квартет выживших расположился в пролёте между четвёртым и пятым этажами. Прошло уже добрых полчаса. В подъезд за ними никто не вломился. В окно лестничной клетки не шмалял. И тем не менее, Пророк и Грузин не выпускали стволы из рук. Сидевший на ступеньках раненый Бледный тоже. Один Витя был без всего. —Курить будете?— Нарушил Пророк всеобщее молчание, доставая из кармана брюк пачку сигарет. Отказываться никто не стал. —Что с охраной?— Через плечо бросил Бледный. —Пизда охране.— Коротко и по делу, как всегда, ответил ему Грузин и затянулся. —Это их машины взорвали?— Уточнил Бледный. Грузин никак не отреагировал. Пророк кивнул. —Ясно...— Бесцветно произнёс Бледный, выдыхая дым. —Попарились, блять. Побалдели.— Он хотел сопроводить высказывание каким-то экспрессивным жестом, но замер на половине движения и застонал: дало знать о себе полученное ранение. —Давай посмотрю.— Осторожно предложил сидевший рядом Витя. Пророк с Грузином, услышав его голос, синхронно — почти комично — встрепенулись, словно только что вспомнили, что он вообще-то всё это время был с ними. От их пристальных взглядов у Вити побежали мурашки. Он буквально кожей почувствовал, уловил общее направление их мысли: они думали о том, стоит ли оставлять Витю в живых после того, как он стал свидетелем и невольным участником только что случившейся разборки. —Ну посмотри.— Бледный чуть наклонился и опёрся локтем на ступеньку, подставляя Вите пострадавшую руку. И поскольку Бледный сидел чуть повыше, при наклоне он закрыл Витю от своих товарищей по оружию. Навряд ли это было осознанной демонстрацией защиты или чего-то в этом роде, но Витя, чьи коленки до сих пор дрожали, пока он пытался утрамбовать в себя мысль о том, что он только что был на волоске от смерти, почувствовал внутри странное, почти истерическое трогательное тепло. В голове, вопреки всем доводам здравого смысла, вспыхнуло: "он за меня заступился". Витя встряхнулся, прогоняя наваждение. —У тебя голова не кружится? Не знобит? Крови много...— Крови правда было много. Вытекая из крупной раны на левом плече — пуля прошла по касательной — она покрывала всю руку Бледного (по лестнице за ним тянулся вверх красный след), пропитывала его белую майку, пачкала джинсы. Выйдя из бани Бледный первым делом щедро надушился одеколоном, даже с перебором, но сейчас его учуять было невозможно даже отдалённо — всё перебил стойкий железный запах. —Да хрен его знает... должно, наверное, но я этого не чувствую. Адреналин херачит.— Отозвался Бледный ленивым ворчанием. —Надо чем-нибудь замотать, да и кровь бы вытереть... —Ну и чем же мы это сделаем?— Ухмыльнулся Бледный. —Не знаю.— Тяжело вздохнул Витя. —Даже если бы мой портфель не остался в машине, бинтов я с собой не таскаю. Не пластырем же заклеивать. —Ну да, пластыря как-то маловато будет. Но если слепить их все в один большой супер-пластырь... —Прекрати паясничать.— Огрызнулся Витя и лишь через несколько секунд понял, что и кому он только что сказал. Ещё и при братве. —Базар фильтруй.— Буркнул Бледный, нахмурившись. Из-за его спины кто-то тихо подкрякнул. Витя не видел, кто именно, но почему-то был уверен, что Грузин. И тут же в утомлённом стрессом Витином мозгу родилось ощущение какой-то странной маленькой победы, а вместе с тем и язвительное замечание: "Затыкай меня, если хочешь, но твои братки-то со мной согласны". Озвучивать это, Витя, само собой, не стал. —Понял.— Холодно отрезал Витя, после чего тут же вернулся к своей импровизированной медицинской практике: —Майка же всё равно на выброс, да?— —Ты это к чему?— Недоверчиво поднял бровь Бледный. —Снимай. В наступившей тишине звук тушимой о подоконник сигареты Пророка показался невероятно громким. Бледный издал какое-то несуразное кряхтение, очевидно, не определившись, хочет он сказать "Что?" или "Эй" — на выходе получилось уродливое и неуклюжее "Чтхэхн"? —Снимай говорю. Ею перевяжем. От такой наглости Бледный оторопел. Какая-то отдалённая его часть, в принципе, понимала, что Витя дельную вещь толкает, но её настойчиво заглушало противное щемящее чувство уязвлённого самолюбия. Витя заставил его ощутить себя бестолковым ребёнком, которому объясняют очевидные вещи. И ладно бы ещё наедине, но... Хотелось чисто из принципа, из капризного упрямства, послать Витю в кругосветное путешествие по пешему эротическому маршруту. Однако буря эмоций постепенно утихала, и Бледный всё яснее осознавал, что если сейчас он уже выглядит глупо, то поддавшись импульсу лишь усугубит этот эффект, потому что прозвучит буквально как "назло маме уши отморожу". Но и оставлять Витину выходку безнаказанной тоже было нельзя. —Мне одной рукой неудобно. Сам сними. Теперь уже Вите захотелось послать Бледного по пешему эротическому. Но для начала — себя. За то что вообще ввязался... не в эту идиотскую перепалку, нет. В принципе во всё это. Тем не менее, отступать было поздно. Пророк и Грузин тем временем раскуривали уже по второй, с неподдельным интересом наблюдая за разворачивающимся перед ними личным КВН-ом. Витя решительно насупился, взялся за майку Бледного, и, произнеся про себя напутственное "с богом" разорвал её одним резким движением. —Эвано как.— Откомментировал Бледный, не без удовольствием подмечая, как Витя, этот пыхтящий от нервов и напряжения очкарик, заливается краской. Но он уже не обращал на Бледного никакого внимания — Витя собрал остаток сил и весь его употребил на то, чтобы быстро и методично перевязать рану. —Принимай работу.— Бросил он, пытаясь звучать пренебрежительно, но даже глухому было бы понятно, что в голосе у Вити дрожат совсем не раздражение и брезгливость, а волнение и запоздалый стыд.

***

Из укрытия выползли лишь ещё спустя полтора часа — для верности. Добрели до ближайшего телефонного автомата, Пророк куда-то позвонил. Вскоре за ними приехало где-то с пару десятков человек во главе с Балериной. Увидев голого по пояс Бледного с перевязанной рукой, она не преминула его подколоть. Как именно и какими словами Витя, увы, не расслышал, всё считывал исключительно по отдалённым интонациям и языку тела — его, как какого-то провинившегося школьника, подальше от собравшейся толпы увёл Грузин. Именно с ним Витя и провёл следующие двадцать минут, на протяжении которых вся остальная компания что-то обсуждала, садилась в машины, ездила к месту происшествия, возвращалась и снова о чём-то судачила то на пониженных, то на повышенных тонах. Всё это время Грузин в своей стандартной манере жутко молчал, нависая над Витей аляписто-яркой — из-за спортивного костюма — но от того не менее угрожающей тучей. Потом неприкаянного Витю Грузин передал Бледному с рук на руки. —Поехали, Бухгалтер. Отвезём тебя домой.

***

Бледный вёз Витю, разумеется, не на павшем в неравном бою гелендвагене Морозко. Они ютились в ухоженном, но всё-таки стареньком москвиче. Бледный то и дело что-то недовольно бормотал себе под нос — ему в этой машине было до отвратительного тесно. —Помпилиус твой играет.— Сказал вдруг он, и почти отключившийся Витя тут же проснулся. Он растеряно покрутил головой, прежде чем обработать смысл сказанного. Вслушался. И правда, Помпилиус.

"Я пытался уйти от любви.

Я брал острую бритву и правил себя.

Я укрылся в подвале, я резал

Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь.

Я хочу быть с тобой.

Я хочу быть с тобой.

Я так хочу быть с тобой.

И я буду с тобой"

—Ну надо же...— Устало промямлил Витя. — А мы ведь эту песню как раз и пели перед тем, как...— Он замолчал, не желая вслух вспоминать пережитое. Бледный понимающе угукнул. —Мне определённо не стоило тебе грубить. —Не стоило. —Я свою ошибку осознал и больше так не буду. —Прощаю в честь праздника. Но в следующий раз дам по соплям. —Какого праздника? —В честь твоего второго дня рождения. Купи себе завтра торт, отметь. Бледный крутанул руль, заехал в тот самый двор, но не остановился. —До дома тебя довезу уж. В порядке исключения. Да и сам ты сейчас вряд ли в настроении по темноте лишних двести метров шуровать. Витя удивился, но решение Бледного никак не прокомментировал. —Скажи, а охрана... —Ребята тела забрали. Ну то, что от них осталось. Похороним по-людски. —Отрадно слышать. Но я не об этом. —А о чём? —А ты что, тогда, в первый раз, ко мне без охраны приезжал? Совсем один? Бледный усмехнулся. —То что ты, Витенька, охрану не видел, не значит, что её не было. Ответ был исчерпывающим. Припарковались. —Спасибо тебе за перевязку. От души.— Поблагодарил Бледный, закрыв дверь за вышедшим Витей. —Шрам останется...— Задумчиво протянул он и виновато опустил глаза, как будто мог каким-то образом это предотвратить. —Зато тебе в бане будет новенькое, на что поглазеть. Витя застыл. Уши предательски загорелись. А Бледный уже скрылся за поворотом.