В дамки

И если есть те, кто приходят к тебе,

Найдутся и те, кто придёт за тобой.

За этим же поворотом Бледный остановился и вышел из машины. Закурил. Подобные внеплановые остановки он обычно совершал тогда, когда в его жизни случалось какое-то событие, требующее того, чтобы поставить мгновение на паузу и дать себе немного времени на осознать, на подумать. Разборка со стрельбой и взрывами таким событием не была. Им был Витя. Он, разумеется, не являлся первым подобным "подопечным" в жизни Бледного. Через него прошло много людей — мужчин и женщин, молодых и возрастных, наивных и хитрых, простодушных и подлых... словом — самых разных. С некоторыми из них он сближался — обсуждал что-то помимо "делишек", заглядывал в гости, поздравлял со свадьбой, приносил перед новым годом конфеты и мандарины их детям...А потом хоронил. И именно поэтому в какой-то момент Бледный пообещал сам себе никогда больше не наступать на эти грабли. И до сих пор выходило вполне удачно — те, кого Бледный вербовал без личных обмусоливай, сами не шли к нему навстречу, не имели и малейшего желания контактировать с ним сверх необходимого. А потому их было очень легко записать в безликих статистов, в мальчиков и девочек на побегушках, в "принеси-подай, иди нахуй-не мешай". И только Витя, сука, решил отличиться. Расценил ли он обыкновенное смеющееся распиздяйство Бледного как признак какого-то особого отношения или принял подкуп за чистосердечную заботу — чёрт его знает, но этот дурной очкарик потянулся к Бледному. Сам. Первый. То музыкальный вкус подметит, то мазь от ожога даст, то благодаря за новые окуляры чуть на шею не бросится, то... — Бледный перевёл взгляд на перевязанную руку — ... вот это. И самым идиотским было то, что Бледный с какого-то перепугу на это купился. Так что кто из них с Витей больший дурак — вопрос открытый. Бледный прокручивал в голове события минувшего дня и никак не мог отцепиться от одного эпизода — всего лишь какой-то жалкой секунды, на которой нормальный человек и не подумал бы зацикливаться — когда Витя позвал его по имени. Бледный до ужасного отчётливо видел его перед собой — отчаянно бегущего, напуганного до слёз, понимающего, что в любой момент может умереть, и всё равно оборачивающегося и кричащего: Кирилл! Бледный вообще Именам придавал очень большое значение. В среде, где принято было выписывать погоняла — в том числе и потому, что это помогало обезопаситься, опять таки, от чрезмерной привязанности — имя было его личным, Бледновским способом выделить человека, дать ему понять, что он обращается не к его условному фасаду, не к фигуре на доске этих извращённых криминальных шахмат, а к нему лично. Бледный понимал, что Витя этого всего не знает, что он, скорее всего, просто с перепугу выдал случайно спаленное Балериной имя на чистом автоматизме, но ничего не мог поделать с навязчивой мыслью, непростительно смешной в своей романтичности, особенно когда ты двухметровый покоцанный бандюган, которому осталось пару лет до сороковника: "Он испугался не за негласного второго начальника, щедро платящего за информацию, он испугался за меня." Глупо, наивно. Бредятина одинокого кретина, который давно не трахался. —Да что ж у меня вечно всё не так, как у людей, блять.— Выругался Бледный, выбрасывая дотлевшую сигарету и тут же раскуривая новую. —Цирк какой-то, мать его етить. Как будто одной голубизны было мало, проблемы себе клепаю и клепаю, как ватрушки в булочной, будь оно всё неладно.— Упомянутая в пылу самоотчитывания голубизна в сложившейся ситуации тоже играла не последнюю роль. Витя Бледному приглянулся. Невысокий — да и ладно, по сравнению с Бледным высоким вообще быть проблематично — но складный, ухоженный, волосы приятного светло-русого оттенка, аккуратная бородка, такой же аккуратный намёк на бакенбарды по бокам лица, глазищи эти его — большие, выразительные, глубокого синего цвета. И в общении очень даже. Болтать с ним было интересно и приятно. —И сегодня он чуть не сдох. Из-за тебя.— Громко произнёс Бледный, вбивая эту фразу в своё сознание, заставляя себя спуститься с небес на землю. —Поэтому и думать забудь. И плевать трижды на то, как он там в бане на тебя пялился, даже если он тоже... он не тоже. Хуйню не неси. Просто шрамам удивился. Отпустить его уже нельзя, значит возьми себя в руки и перестань с ним брататься, великовозрастной долбоёб.— Приказал сам себе Бледный сквозь стиснутые зубы. Было уже довольно поздно, и на смену приятному обволакивающему теплу вечера пришла зябкая прохлада ночи, противная и вездесущая. Бледный неприязненно поёжился, но в автомобиль всё равно возвращаться не стал. Вместо этого он пару раз обогнул по периметру пустующую, разумеется, в такой-то час детскую площадку и, сойдя с намеченной траектории на третьем обходе, уселся на стареньких качелях, покрытых облупившейся краской. Качели протяжно скрипнули, и Бледный болезненно поморщился — звук не только резанул по слуху, но и добил и без того поганое настроение. Этот скорбный вой ржавеющего железа навёл Бледного на мысли о давно ушедшем детстве. Пронеслись перед глазами ностальгическим диафильмом догонялки с сестрой, летние каникулы в пионерском лагере, живые смеющиеся родители... —Ой, как хорошо, что ты здесь! Я как чувствовал, что не зря выскочил! Услышав Витин голос Бледный сначала подумал, что с заёбу отрубился на месте, и это ему снится. Но, когда очередной порыв пробирающего ветра заставил скрючиться, не без удивления понял, что всё-таки бодрствует. Витя, пыхтя и причитая, постепенно перешёл с бега на шаг и приблизился к Бледному. —Портфель в машине забыл.— Объяснился он. А Бледный и сам про этот портфель забыл. Хотя он же его после происшествия из гелика Морозко и доставал, и в этот тесный ублюдский москвич, пропади он пропадом, закидывал — один хрен из головы вылетело. —Сейчас. Докурю и открою.— Ответил Бледный, затягиваясь. —А ты чего здесь? —Да тесно в этом ведре с болтами мне до ужаса, откисаю. Ножки, вон, вытягиваю. —Тебе не холодно? —Нет. Более глупой лжи вообразить было невозможно. Бледный весь был в гусиной коже, даже чуток подрагивал, но упорно корчил непроницаемую морду и отрицал очевидное. —Слушай, раз такое дело... —Какое? —Ну, раз ты здесь...— Витя замялся и уставился себе под ноги. Он какое-то время молчал, взвешивая то, что собирается сказать. А может, ну его? Может, не стоит? Ну уж нет. Сказал а — говори б. —Я понимаю, что прозвучать может... —Давай без прелюдий, Витёк. Я и так заёбанный. —Мне после сегодняшних событий одному оставаться как-то вообще... никак. Поэтому, если тебя не затруднит... Бледный чуть не вдохнул сигарету. Ну ёб твою ж мать. Только что вся проделанная им работа над собой сошла на нет. "Возьми себя в руки" — куда там! —Хочешь, чтобы я тебе чаю с мёдом оформил и сказку на ночь почитал?— Услышав это Витя стушевался, обоснованно предположив, что Бледный сейчас в очень грубой форме ему откажет, ещё и пошлёт пади куда подальше, но тот, вопреки всем ожиданиям, улыбнулся и кивнул:— А мне как раз баранку крутить сейчас ой как западло. Пойдём. Только портфель твой прихватим.— "Что же вы делаете, вы же ищете предлог, чтобы остаться!" — укоризненно прозвенело у Бледного в голове.

***

Витя проживал на четвёртом этаже в самой обыкновенной хрущёвской двушке. Крошечная прихожая с дверью в совмещённый санузел прямо напротив входной (очень развеселившая Бледного деталь планировки), такая же крошечная кухня, проходная комната — большая, дальняя — поменьше. Раньше большую занимали родители, теперь же, после внесения некоторых корректив в интерьер, это была прямо-таки полноценная гостиная. А жить и спать Витя так и продолжал дальней. —Давай... Витю перебил звук глухого удара откуда-то сверху. Обернувшись через плечо он увидел Бледного, который только что повстречался с дверным косяком и теперь, раздражённо хмурясь и нецензурно бурча себе под нос, тёр ушибленный лоб. —Аккуратнее...— (Какое своевременное предупреждение), сочувственно сказал Витя, а про себя сделал вполне резонный вывод: Навряд ли Бледный забыл, какого он роста. Он просто устал. Намного сильнее, чем показывает. —Так вот, — Продолжил Витя. —Давай тебе рану обработаем и нормально перевяжем, раз такое дело. Да и в душ потом сходи.— —Вот так прикол, Витёк. Вроде в баню сходили, чистыми побыли от сил минут двадцать, и уже опять мыться надо.— Слабо усмехнулся Бледный, снимая — а если точнее, то стряхивая — с себя обувь. Разулись, помыли руки, поставили чайник. Достали с верхней полки старенького советского шифоньера внушительную и увесистую такую коробку — большую домашнюю аптечку, устроились на диване. Под уютный гул зажжённой конфорки, доносившийся с кухни, приступили к делу. Точнее, приступил Витя. Бледный же просто снова согнулся, подставляя раненое плечо. —Ты один здесь живёшь?— Спросил Бледный, обводя глазами квартиру. —Теперь да. —Теперь? —С тех пор, как родители умерли.— Витя сказал это быстро и просто, сухо констатируя факт, и кто-то, вероятно, счёл бы это странным, но Бледный знал эту интонацию слишком хорошо. Знал по себе. Эта безэмоциональная спешка не была признаком равнодушия, совсем наоборот — так говорят те, кому больнее всего. Коротко и скупо, почти трусливо пробегая мимо того ужаса, что сидит глубоко в сердце и безжалостно грызёт его, завывая с нечеловеческой тоской. —Соболезную.— Тихо произнёс Бледный и потёр шею здоровой рукой, спешно подыскивая, куда можно свернуть с этой темы. От поисков его отвлекли крайне неприятные ощущения: Витя наконец поборол свою же неуклюжую конструкцию из того, что некогда было Бледновой майкой, и снял её. Образовавшаяся на ране корочка, частично присохшая к ткани, закономерно оторвалась, поэтому теперь Бледный снова кровоточил. Благо, что несильно. —Это, по-хорошему, зашить бы надо. —С "зашить" это к Бобровскому Попугаю. Вот же сука. Увижу этого Айболита на улице — сразу пристрелю. Во-первых за Имеду, во-вторых за то, что через него Бобры наладили контакты с практически всеми местными врачами, которые могут без лишних вопросов подлатать и не пойдут мусориться. А нам теперь ебись как хочешь с лечением... Казалось бы, всего-навсего один урод лопоухий, а проблем от него не оберёшься. Поминая этого несчастного Попугая, Бледный разозлился так сильно, что с него аж усталость сошла — как рукой сняло. Витя даже немного ему позавидовал: запасной источник внутренней энергии, как-никак. —А я ведь, если честно, сначала не верил. —Во что? —В то что Име...—Витя запнулся — не был уверен, что ему можно называть Грузина по имени.—...Грузину рот зашили. Думал ты это так, фантазируешь, шугаешь меня для пущего эффекта. А потом шрамы его увидел. —А это тебе, Витя, урок на будущее. Жизнь такая сейчас, что фантазировать не приходится. —Да уж. Ты прав.— Печально вздохнул Витя, смачивая вату перекисью. —Сейчас щипать будет.— Демонстративное фырканье Бледного, которое должно было показать Вите, что никакого щипания он не боится, очень быстро сорвалось в постыдное сдавленное кряхтение. Рана, всё-таки, была немаленькая, да и обрабатывал Витя на совесть, точно пытаясь откомпенсировать Бледному отсутствие у Кардинальских "своего" профессионального медика. Витя дотошно очищал от грязи каждый миллиметр, а потом этот самый миллиметр по два-три раза промакивал сверху, чтоб наверняка. В какой-то момент утомлённый Бледный сдал позиции и попытался отдёрнуть руку, но Витя не позволил, вцепившись в его предплечье с силой, которой Бледный, если честно, от него не ожидал. —Детский сад, ей-богу...—Витя цокнул языком. Бледный почувствовал себя униженным. На кухне засвистел закипевший чайник.

***

—Мне позвонить надо.— Вспомнил Бледный и поднялся со стула, на который и сесть-то толком не успел. —Угу. В большой комнате, у серванта.— Кивнул Витя, доставая чашки. —Видел.— Ответил Бледный, уже вращая наборный диск. —Алло. Катюх, это я.— Донеслось из-за стены. —Да, дома. Не у себя правда, у Бухгалтера.—Витя удивлённо застыл и даже на несколько секунд забыл о чае: стало интересно, перед кем это Бледный так по-школьнически отчитывается. Но тут же Витю осенило: перед Балериной, разумеется. Сестра, переживает... —По такому поводу, что я себе всю жопу в этом тарантасе тесном отсидел, это раз, и устал я как собака, это два. Я б за баранкой отрубился ко всем херам.— Последнее слово сорвалось как-то резковато, как будто Бледного с той стороны провода перебили, заставив замолчать. Причём надолго. Витя снова ощутил прилив странного любопытства и, залив заварку кипятком, высунулся из кухни. Бледного он застал в весьма выразительной позе. Он зажимал трубку между плечом и ухом и упёр руки в бока, и что парадоксально — выглядело это не нагло, а совсем наоборот — покорно. Не ощущалось в этой стойке никакого гонора или, тем более, серьёзной злости, только ленивое недовольство, такое мол: "Да-да, я понял, услышал, ага, ага... Ну ты побугурти, если так надо, побугурти. А я пока обои порассматриваю..." —Тебе сахар класть?— Вполголоса поинтересовался Витя. Бледный молча показал назад три пальца. Потом, словно опомнившись, прикрыл динамик и, обернувшись (а стоял он к Вите спиной), коротко добавил полушёпотом: —С молоком.— —Не перестаёшь удивлять.— Ответил Витя и хотел было всунуться обратно, но тут заметил, что Бледный пристально так — аж наклонился — всматривается в телефонную книгу. Блять. Номер, который Бледный дал Вите в "Олимпе", тот перенёс в книгу в тот же день — как только вернулся домой. И едва последняя цифра была выведена на клетчатом листе, поднялся вопрос о том, как бы это дело обозначить. Номер без подписи выглядел бы подозрительно, спровоцировал бы, вероятно, вопросы у зашедших в гости друзей, заметь они в книге эту странную обновку. "Бледный" было бы глупо, даже больше, идиотично — с тем же успехом можно было бы написать "бандиты". Витя призадумался: погрыз ручку (дурная привычка ещё со школы), покрутил её в руках, посмотрел на люстру, словно она могла подсказать... и она, видимо, действительно подсказала. Потому что почти сразу после этого Витя издал победное "О!" и быстренько начиркал под номером "Кирюша". Он тогда ещё испытал какое-то глупое злорадство, словно нашкодивший ребёнок. Было что-то невероятно весёлое в этом подтрунивании, о котором Бледный никогда не должен был узнать. Но узнал. Витя так и стоял истуканом, гипнотизируя его ссутуленную и порезанную спину, пытаясь по ней хотя бы очень примерно понять, какую реакцию в Бледном вызвала эта нелепая хохма. —Полегчало?— Спросил Бледный, цокнув языком. Витя дёрнулся, не сразу поняв, что тот обращается не к нему, а к Балерине. —Да что я, долбоёб что ли?! Конечно следил. Не видел никто, что я к нему зашёл. Не было хвоста, двадцать раз проверил, пока ехал. А ты-то сама дома? Ну вот и молодец. Всё, спать иди... Во сколько? Да ну нахуй в такую рань. Да куда ж я денусь. Спокойной ночи, обнял.— Бледный повесил трубку и развернулся. —А ты чего уши греешь?— Спросил Бледный, недоумённо глядя на Витю. Тот глупо ойкнул и скрылся в проёме. —Во чудной... Бледный вернулся на кухню и сел за стол. Витя суетился над чаем, изо всех сил делая вид, что не чувствует, как его буравят взглядом. Однако он всё-таки чувствовал, и на него это безумно давило. Вдруг Витина рука соскочила, и он толкнул бутылку с молоком, из которой тут же полилось. —Переутомился, руки дрожат?— В вопросе Бледного, внезапно, не было и капли издёвки, только искренний интерес и даже намёк на... заботу? —Садись, я сам.— Он подошёл к кухонному гарнитуру (не без труда проталкивая свои габариты между столом и холодильником, наличие которых, признаться по чести, делало типовую пятиметровую кухоньку даже теснее обруганного Бледным вдоль и поперёк москвича) и, когда Витя отступил и уселся за стол, посмеиваясь добавил: —Кирюша сам со всем разберётся, не кипишуй.— От стыда Вите захотелось провалиться сквозь землю. Ну, по крайней мере, Бледный не разозлился. Он, как ни в чём не бывало, непринуждённо насвистывая (мелодию Витя не узнавал, но были все основания предполагать, что-то что-то из репертуара "Комбинации", быстренько переставил чашки подальше от места происшествия, поднял молоко и всё вытер. —Где чья? Или ты ещё не добавлял сахар? —Добавлял. Твоя — с цветами. —Какая прелесть.— Довольно цокнул Бледный и плеснул себе молока. Послышалось сдавленное "тьфу ты", и Бледный снова начал что-то протирать. Витя усмехнулся, поняв: плеснул Бледный так же щедро, как поддал на угли в бане. Наконец-то вся чайная возня была окончена, и Бледный открыл холодильник, чтобы убрать туда молоко и посмотреть, чем можно поживиться. —Там не то чтобы много. Извини, не ждал гостей.— Окликнул его Витя, отпивая из чашки. —Вообще, что-то да можно по-быстрому сварганить, но это ты уж сам, без обид, я без сил. —Да и я без них, че уж там. Но жрать хочется кошмарно, аж живот болит. На бутербродах сойдёмся? —Вполне. —Замечательно.— Бледный достал из холодильника всё необходимое, нашёл в одном из ящиков нож и принялся за нехитрую готовку. Наблюдая за этим Витя вдруг подумал, что есть, наверное, что-то неправильное в том, что он вот так спокойно позволил Бледному хозяйничать у себя на кухне. Хотя... не то чтобы прям позволил, Бледный сам его усадил и велел отдыхать. Ну, в таком случае, пускай, пожалуй, хозяйничает и дальше, отработает за свой дневной перформанс с вождением. —Вуаля.— Бледный поставил на стол тарелку, на которой лежало шесть штук добротных таких бутербродов с колбасой, сыром, салатом и помидором. —Простенько, но очень даже вкусно.— Сказал он, беря себе один. —Шеф-повар Кирюша уставший, кулинарные изыски как-нибудь в другой раз.— —До конца жизни мне припоминать это будешь? —Не исключено.

***

Первые четыре бутерброда были уплетены в полной тишине — дал знать о себе голод, особенно сильный в совокупностью со всей остальной нервотрёпкой ушедшего дня. Чай допили и уже заварили новый, но пока не приступали — только дули да помешивали, чтобы остудился. —У тебя завтра, надеюсь, выходной?— Заговорил Бледный. —Я тебе даже больше скажу — у меня завтра первый день отпуска.— Ответил ему Витя, вымученно улыбнувшись. Бледный прыснул. —Охуительное начало отдыха, ничего не скажешь. Ну а вообще... Это дело надо бы обмыть. И отпуск твой, и то, что мы вообще живы остались. Я как раз у тебя там — Бледный кивнул в сторону холодильника. —Видел пару баночек пивка.— —Не, не буду. И так голова болит. Но ты можешь взять, если хочешь. —Ну, раз ты не будешь.— Выдохнул Бледный с некоторой долей разочарования. —То и я воздержусь. Я ж не алкаш какой, чтоб в одного хлебать сидеть... —Как ты к этому пришёл?— Переключился вдруг Витя. —К тому, что я не алкаш? —Нет, к... этому. Ко всему этому. Бледный помрачнел. Вопрос ему очень не понравился. Это был уже не шаг, а прямо таки прыжок к тому, чтобы стать ближе. Дурной, дурной очкарик... И именно потому, что Бледный смотрел на него и чувствовал, что хочет ответить, разрешить ему сделать этот прыжок, подпустить его, приблизиться самому — расспросить о жизни, заговорить его до самого утра, ну, или до того момента, пока кто-нибудь из них не начнёт клевать носом, и потому, что воздух в кухне был по-домашнему уютным и тёплым, а прямой и простодушный взгляд Вити обезоруживал, Бледный понял, что прямо сейчас он должен встать и уйти. Ничего не объясняя. Покинуть эту квартиру и никогда больше в неё не возвращаться. И он этого не сделал. Это был крах. Но всё-таки Бледный должен был, хотя бы для вида, хотя бы для себя самого, сделать что-то перед тем, как окончательно капитулировать и начать то, чего начинать ни в коем случае нельзя. Поэтому он пошёл на Витю ответной атакой. —Витенька, давай начистоту.— Бледный тяжело вздохнул. —Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Действительно, когда чудом — хотя я уже мозгой пораскинул и выкупил, что это было не чудо, а нечто иное, ну да ладно, не о том речь — спасаешься от смерти вместе с другим человеком, ты к этому человеку привязываешься. Сразу и очень крепко. И разумеется, ты к этому человеку начинаешь тянуться. Но ты подумай, нет, серьёзно, подумай как следует над тем, к кому ты тянешься. —А что насчёт тебя?— Последним, что Бледный мог ожидать, было то, что Витя метнёт стрелку. Ещё и прямо в цель. —Мы с тобой взрослые люди, разве нет? Если ты просто не хочешь переходить на... другой уровень общения, то так и скажи. А если всё-таки хочешь, то перестань, пожалуйста, разыгрывать этот дебильный спектакль про то, какой ты большой и страшный серый волк и как опасно с тобой водиться, я же не ребёнок, и всё прекрасно понимаю.— Тут Витя сделал короткую паузу, прежде чем договорить: —После сегодняшнего — точно.— Бледному захотелось выматериться и пару раз заехать — да покрепче — себе по лицу. Но вместо этого он лишь рассмеялся, испытывая горьковатую смесь облегчения и обречённости. —Только ты волком меня больше не называй, лады? Витя поднял бровь. —Волки позорные, Витька, это менты.— Бледный отпил чаю. —А про то, как я к "этому" пришёл история интересная, но, прямо скажем, мрачноватая, не к столу. Спроси что-нибудь другое. Витя хмыкнул. —Балерина старше или младше тебя? —Старше. На пять лет. Почему именно этот вопрос? —Первое, что в голову пришло.— Пожал плечами Витя. —Зато теперь понятно, почему она тебя так строит.— Добавил он, улыбнувшись. —Ха! Это верно. Строит она меня всю жизнь. Сейчас ещё ничего, а когда она со мной мелким уроки делала, вот это была песня. Математику особенно. Я ж в точных науках — Бледный постучал по столу — не это самое, а она и так злющая, потому что сама уставшая, с танцев пришла — она на балет ходила, ну, поэтому и Балерина, собственно — свою домашку сделала, форму на завтра отгладила, а тут я сижу, понимаешь, зарёванный колобок — ой бля, я таким молочным поросёнком был.— Бледный поднял руки к лицу, изображая, судя по всему, большие щёки — Лет до тринадцати точно. Так вот, сижу я зарёванный, огурцы в бочонках посчитать не могу, это кошмар... Но она всегда со мной до победного сидела. Я не знаю, какие у неё нервы, но большой поклон за то, что она мне ни разу за всю эту учебную практику не треснула. —Вообще ни разу? Я думал, что все братья и сёстры дерутся. —Так дерутся. И мы дрались. Просто по другим поводам. —Кто побеждал? —Батя с ремнём. Ладно, шучу, без ремня. Ему гаркнуть достаточно было, чтобы мы успокоились. Такой он мужик был, как ты говоришь, внушительный. —Ростом, надо понимать, вы в него пошли? —Угадал. Он даже ещё больше был. Я вот двести десять... —Охренеть.— Перебил Витя. —Да, охренеть.— Кивнул ему Бледный, продолжая активно жестикулировать, показывая рост. —Катюха метр девяносто три, а батя наш был двести двадцать два, и ещё в целом крупный такой, широкий, махина прям. Думаю понятно, что мы с Катькой были послушные. Витя рассмеялся. —Я не сомневаюсь. Там бы кто угодно послушный был. —Вот-вот. Так, хорош обо мне, про себя давай чего-нибудь валяй, а то чего это я сижу тут, как скоморох, барина историями тешу. Мне тоже интересно. Витя подпёр лицо рукой, призадумался. —А у меня вот, знаешь, наоборот было. Ты в точных науках не шиша, а я в русском и литературе был олухом. Мне ещё и за почерк снижали постоянно. —У меня вот как раз с литературой и русским всё просто замечательно было, но за почерк тоже снижали. И самое обидное: знаешь, почему? —Почему? —Потому что почерк у меня испортился после того, как меня с левой руки на правую переучили. Ты, может, застал эту странную тему. Вроде как это не всех коснулось, но вот в моей школе переучивали. Я ещё бесился: Вот сволочи! Сами всё мне испоганили и сами теперь тройбаны лепят, потому что непонятно им, видите ли, ничего. Так а если бы я левой писал, было бы понятно! —А ты теперь совсем-совсем правша? Вообще больше левой не можешь? —Да могу, слава тебе господи, могу. Я ж домашку-то всё равно левой делал, как удобнее. Навык не потерял, двурукий теперь. В целом, неплохо даже всё вышло по итогу. Но за оценки всё равно обидно было пиздец. —Я вот по какой части страдал... Я вот не знаю, как так получилось вообще, но я правила-то учил, всё повторял, всё помнил, а применить их нормально не мог. Вот и выходило так, что я теорию-то знаю, а как дело до практики доходит — в слове "литература" "и" и "е" местами путаю. Услышав это, Бледный знатно проржался. —Это как? "летиратура" что ли? — произнёс он, нарочито выделяя гласные. —Ну ты даёшь! А слово проверочное какое? "Лететь"? —Ну, видимо.— Ответил Витя, красный от неудержимого хохота. —Ты давай не начинай, а то я у тебя сейчас формулу дискриминанта спрошу. —Да не надо, не надо. Двоечники мы с тобой Витя, оба. Стыд и позор. Подуспокоились. Выпили ещё чаю. —А ты пионером был?— Спросил Витя, жуя свой последний (оставшийся предназначался Бледному) бутерброд. —Да был конечно, ёклмн. Я даже и в комсомол потом пошёл. А потом...— Бледный загадочно замолчал, хитро глядя на Витю. —А что потом?— Искренне заинтриговался тот. —А потом Союз развалился, балда. —Тьфу на тебя! —Ты давай не плюйся, а то ж я-то в ответ тоже могу. И слюны у меня побольше. Утопнешь. А ты сам-то был? —Да был, был, только в комсомол не пошёл. Да и не стремился, если честно. Я в целом был такой Мальчиш-Плохиш больше, на самом деле. —Ты?— Бледный удивлённо поднял брови. —Не верю!— —Что железнодорожная авария была — верю, а что двадцать человек погибло — не верю. Мало... —Это Жванецкий? —Да. Бледный снова прыснул. —Ну так и чего же ты такого там вытворял, а, плохиш? —В целом, не прям чтобы что-то сверх, просто непоседливый был очень, но нервы своим родителям вытрепал только так. В школе дрался. Был у нас один там... цеплялся ко мне постоянно, очкариком дразнил. Ну а я что? Я ему в нос. Он мне в обратную, и понеслась... и так до самого выпуска практически. С уроков с товарищами сбегал, на великах катались. Бывало, что до аж в Ставрополь уезжали на весь день — гулять... —В Ставрополь?— Бледный посмотрел на Витю недоумённо. —Это ж езды-то... —А!— Витя шлёпнул себя по лбу. — Правильно ты меня балдой назвал. Забыл сказать: я ж из Невинномысска. А это прям под Ставрополем, ну вот мы и уезжали, значит, туда, чтобы никто из знакомых родителей не увидел, что мы прогуливаем...— —Погоди.— Прервал его Бледный, нахмурившись. —Невинномысск, Невинномысск...— Он щёлкал пальцами у лица и время от времени неопределённо мычал, явно что-то вспоминая. —Что-то знакомое, как будто... — Бледный хлопнул ладонью по столу, выглядя уже значительно уверенней. —У вас же там какая-то хуйня дикая произошла, не так давно причём... Я от знакомых — они правда не прям оттуда, вот из Ставрополя как раз — слышал. Я точно помню, они рассказывали, что перед новым годом, толь перед восемьдесят пятым, толь перед восемьдесят шестым че-то случилось. Там весь город на уши встал. Витя прищурился, глубоко задумавшись: Шибко уж размытые исходные дал Бледный. Тем более, что нельзя было исключать того факта, что "дикая хуйня", о которой он говорил, стряслась в кругах его, с позволения сказать, коллег, и простым смертным вроде Вити могла быть в принципе неведома. Хотя, раз уж "весь город на уши встал..." —Перед новым годом...— Пробормотал Витя, напрягая память, попутно думая о том, что нихрена ж себе какое у Бледного восприятие времени интересное, что он про события девяти-десяти летней давности "не так давно" говорит. Вдруг Витя поднял указательный палец. Кое-что в голову всё-таки пришло. —Ты про Сливко? —Да!— Бледный на эмоциях снова дал по столу. —Фамилию забыл. Про него мне рассказывали.— —Я это всё не застал, мы с родителями к тому времени уже сюда переехали, я в институт поступил. Но мне по телефону школьный друг — мы тогда ещё связь поддерживали, сейчас уже не общаемся — рассказал, что вот так и так, арестовали, в том-то том то обвиняют, да, перед новым годом это было...— Витя поймал взгляд Бледного, полный почти детского любопытства. Но утолять его было нечем: Вите посчастливилось со всей этой историей соприкоснуться исключительно на уровне знания имён и лиц. —Да я не знаю ничего больше, не выпытывай. И вообще, как ты там сказал? Мрачная это тема, не к столу... —И то верно.— Согласно кивнул Бледный и зевнул. Витя следом сделал то же самое. —Спать пойдём? —Пойдём, меня тоже рубит уже.

***

Вопрос о том, куда Бледного укладывать, обрушился на Витю сразу же, как они вышли из кухни. Не в последнюю очередь это было связано с физическими параметрами его гостя. Постояли дураками посреди гостиной, почесали затылки. Посмотрели на диван, разложили его, но даже в таком состоянии он был для Бледного ощутимо мал. Односпальная кроватка Вити тоже особой вместительностью похвастаться не могла, что уж там, ему самому на ней порой бывало тесно — не раскинуться, звездой не распластаться, лежать комфортно получалось только солдатиком или на боку. В какой-то момент молчание Бледного, который просто ходил за Витей туда-сюда и стоял над душой, стало слишком громким и действующим на нервы, поэтому Витя отослал его принимать душ, как и было обещано в самом начале, и принялся решать мебельный вопрос самостоятельно. Спустя ещё несколько кругов по квартире, на Витю наконец-то снизошло озарение. Он залез в кладовую, выудил оттуда старенькое раскладное кресло, как следует выбил и протёр его от пыли, после чего придвинул к разложенному дивану в гостиной, тем самым "продлив" его. Шиковать по ширине Бледному всё равно не получится, зато хотя бы ноги свисать не будут. Победа. Витя как раз закончил накрывать получившуюся конструкцию постельным бельём, когда дверь санузла приоткрылась и оттуда показалась мокрая голова. —А каким полотенцем воспользоваться можно? —Ёлки-палки!— Опомнился Витя. —Погоди, сейчас дам.— Он быстренько слазил в комод, достал оттуда самое большое полотенце из всех, что были в доме, и отдал Бледному. Он вышел через несколько минут, уже в одних трусах, и, увидев плод Витиных трудов, присвистнул: —Ну нихрена ж себе, какое царское ложе ты мне организовал. Ты прямо инженер. —Ага...— Стушевался Витя, отводя взгляд в сторону. Почему-то в бане (до выходки с двоякой фразой) почти голый Бледный воспринимался абсолютно нормально, но теперь, когда Витя лицезрел его в таком виде у себя дома, на своём диване, осознавая при этом, что они, так-то, сейчас будут вместе ночевать, пусть и по разным комнатам... Было очень неловко. Поэтому Витя поспешил ретироваться. —Ну, я к себе пошёл. Что-то понадобится — стучись. —Спокойной ночи, Витя. —Спокойной... Я могу теперь называть тебя по имени? — Внезапно подвис бывший только что таким торопливым Витя, уставившись Бледному куда-то промеж глаз, потому что в сами глаза смотреть силы духа сейчас не хватало. —Ты уже начал.— Усмехнулся тот. —Можешь.— —Спокойной ночи, Кирилл.— Промямлил Витя и закрыл за собой дверь.

***

Несмотря на абсолютную измотанность, сон Витю одолел далеко не сразу. Вместо него навалилась орава мыслей — хищных, ядовитых, по-настоящему пугающих... Только в начале миновавшего дня Витя думал, что вот он уже пообвыкся с этой своей новой жизнью, что всё, в самом деле, "не так уж и страшно", и судьба, очевидно, решила его за такие неправильные выводы наказать наглядной демонстрацией того, во что на самом деле он вляпался. Витя смотрел в потолок и... не думал, чувствовал, что это — только начало. И предчувствие его не обмануло.

***

—Алло. Это Бледный.— Обмякший и похолодевший, Витя слышал это как из-под воды. Он сидел рядом с сервантом — прямо на полу, тяжело дыша и потрясываясь. —Я у Бухгалтера в адресе. Давайте сюда, всем составом. И побыстрее, блять. Бригаду Бессмертного тоже подтягивайте. Бобры ливер давят.— Бледный повесил трубку. В другой руке он держал пистолет. Он взял Витю за плечи и помог подняться, встряхнул, чтобы привести в чувства. Это немного помогло, Витю действительно чуток подотпустило. —Ребята будут минут через десять-пятнадцать. Если эти — Бледный кивнул в сторону окон, которые уже были зашторены, из-за чего в комнате стоял тревожный полумрак: утро было ранее, полноценно пока не рассвело. —Просто выжидают, пока ты спустишься, то переживать не о чем, с ними сейчас разберутся, а я с тобой здесь посижу, пока замес не кончится, но если они решат подняться... Бледному не дал договорить грохот подъездной двери и звук стремительно поднимающихся шагов. —Блять!