В дамки

Вдвоём с тобой

хочу увидеть эту ночь.

Вдвоём с тобой

не страшен мне никто.

Бледный уехал, а Витя остался наедине со своими мыслями. Возможность как следует подумать о произошедшем за сегодня у него, конечно, была ещё на совещательной, но в тот момент он ею не воспользовался. Будучи запертым на окраине города в четырёх стенах наедине с несмолкающим Якубовичем, Витя чувствовал себя пациентом так называемого в народе "жёлтого дома". Короче говоря: настроение было не то. Пациент "жёлтого дома"... А ведь если подумать, то события последних сорока восьми часов Витю к этому статусу очень даже приблизили. Можно было даже примерно спрогнозировать будущие диагнозы: нервное истощение, склонность к истерическим припадкам, буйное помешательство... Витя сморщился и тряхнул головой, отгоняя подальше гротескные картины, которые рисовало его воображение. Этого только не хватало. Вот так увлечёшься — а там уж действительно недалеко до комнаты с мягкими стенами. Брр. Порядок в вещах — порядок в мыслях. Так говорил папа. И Витя был с ним полностью согласен. Именно поэтому вместо того, чтобы упасть и задрыхнуть, Витя приступил к разбору своих пожитков, так любезно доставленных Кардинальскими ребятами. И вот, когда комод наполнился одеждой, письменный стол — заветным портфельчиком с документами, другими рабочими бумагами, канцелярией и кое-какими книгами, любимый кактус поселился на подоконнике, а кровать нарядилась в родное постельное бельё, можно было впервые за день полноценно выдохнуть, присесть и подытожить случившееся. —Меня дважды пытались убить. Меньше, чем за двое суток. Я прячусь на квартире у одного криминального авторитета, потом буду прятаться на даче у другого. Как минимум неделю. Первый день отпуска. Ахуеть.— Проговорил Витя вслух, глядя в угол — туда он нагромоздил коробки, содержимое которых разбирать сейчас было нецелесообразно, но и не оставлять же их в прихожей торчать, верно? Картонная публика промолчала. Витя тяжело вздохнул, зарылся руками в распушившиеся от влаги волосы и уставился себе под ноги. Вспомнилось вдруг дурное предчувствие, накатившее прошлой ночью: "Это только начало". Сбывается ведь, сука. Сбывается. А разве могло быть иначе? —По-старому больше не будет.— Пробубнил Витя себе под нос. —Теперь — только так. Бегом, кувырком... кабанчиком.— Последнее слово Витя выделил особой интонацией, как бы наставляя самого себя: Привыкай мол, адаптируйся. Перенимай потихоньку — сначала, вот, речь, потом привычки, повадки, всякие "местные" хитрости и приёмчики, а затем и отношение... к людям, к себе, к самой жизни в целом. И тогда получится эту самую жизнь сохранить. Господи, что сказала бы мама? На сердце стало тяжело и тоскливо. Витя сокрушался: Ну почему именно я? Почему из всех людей на свете... ну ладно, не на свете. В этом городе, на этой несчастной телестудии, именно меня так угораздило? Хотя... а разве было бы лучше, чтобы угораздило кого-то другого? Валерку? Ну уж нет. Другу такого точно не пожелаешь. И если уж выбирать — лучше, наверное, так... Кстати о Валерке. —Надо бы ему позвонить.— Витя поднялся с кровати и встряхнулся. Поныли и хватит. Да, трудно, страшно, неприятно... да какое там неприятно, хуёво. И совсем не об этом Витя мечтал, но он, по крайней мере, был не один. У него был друг. И этот друг, должно быть, уже узнал о стрельбе на Витиной квартире и все волосы себе на жопе повыдирал со страху. Так что да, позвонить надо. —Друг в беде не бросит, лишнего не спросит...— Напевал Витя, крутя наборный диск. Валеркин номер он помнил наизусть. Дозвониться получилось не сразу. Странно. Очень. Валерка всегда быстро брал трубку, с первых гудков. А сегодня-то ещё и ситуация такая... в прочем, мало ли что? —Алло? —Ну слава богу!— Воскликнул Витя, когда наконец услышал голос друга. Про себя он отметил, что Валера звучал как-то... не так. Не было в нём этой привычной искры, этой... воодушевлённости, что ли? Хотя по одному слову выводы делать, конечно, рановато. —Не потерял меня?— —Потерял?— Валера неопределённо подвис на несколько секунд, явно не понимая, с чего бы это, собственно, он Витю должен был терять. —А!— Опомнился вдруг он, точно ему кто-то подсказал. —Да, был момент. Ох и заставил ты меня понервничать, Витёха. Мне как сказали, я чуть в обморок не рухнул... Ты как сейчас? В порядке?— Теперь Витя наверняка убедился, что Валерка звучит не так. Он вроде бы высказывал беспокойство, интересовался состоянием, но делал это... автоматически. Неискренне... с нотками обиды? С чего бы? —Да в порядке, вот, видишь, звоню тебе, отмечаюсь. Потом Аркадьеча наберу, да и Наташку из продуктового, по-хорошему, тоже надо бы. Приятели, как-никак. Ладно. Ты сам-то там в норме? Голос у тебя какой-то... —Нормальный у меня голос.— Грубо перебил Валера. Повисло неловкое молчание. —Устал просто, устал... тоже в отпуск хочу.— Добавил он, смягчаясь на ходу. Витя не нашёлся, что ответить. Так Валера вёл себя с ним впервые. —А ты у кого сейчас?— Неожиданно сменил он тему. Витя напрягся. Вопрос ему не понравился. Не "Где?" а "У кого?" После происшествия Витя мог перекантовываться если не у самого Валеры, то или у Степана Аркадьевича, или у Наташи. Ему — Валере — это прекрасно известно, и особой погоды эта разница не делала. Так к чему это зловещее уточнение? Может ли быть... "Либо я начинаю ехать крышей," — подумал Витя. — "Либо он... что-то знает. Или догадывается. Неужели я где-то прокололся? Но даже если так, чего он ожидает? Что я прямо так и скажу: "у бандитов, братан"? Ну не дурак же он..." —Валер, точно всё хорошо?— Неизящно попытался увернуться Витя. На той стороне провода раздражённо выдохнули. —Хорошо у меня всё. У кого ты? —У знакомого. Ты его не знаешь.— Коротко отрезал Витя, чувствуя, что и сам начинает закипать. Поведение друга выводило из себя. —Имя у знакомого есть? Витя психанул и повесил трубку. Говорить с Валерой ему больше не хотелось. В висках стучало то ли от волнения, то ли от подступившей злости. —Пиздец какой-то.— Выругался Витя. —Вот тебе и друг, блять.— Он и сам не знал, что именно вкладывал в эту короткую фразу. Негодование? Непонимание? Искреннюю обиду на то, что Валера, когда Витя попал в тяжёлую ситуацию и нуждался в нём, ни с того ни с сего включил мудака? Всё это сразу? Ну его нахуй в этом разбираться. Сил никаких нет. Надо сходить в душ, переодеться и отоспаться.

***

Валера, наверное, так и стоял бы с трубкой у уха, слушая гудки и буравя стену перед собой ненавидящим взглядом, но его привели в чувство подзатыльником. —Я тебе сказал, блять, нормально с ним говорить, а ты что устроил?! Он всё понял, сука. Валера глубоко вздохнул и медленно повернулся к приложившему его мужику. Длинный, зараза. Макушку о потолок чешет. На секунду в горле возник ком, но Валера тут же взял себя в руки. Ну уж нет. Эти ублюдки ни за что не увидят его страха. И не услышат его извинений. —Я нормально и говорил. Как умел, так и говорил. Что-то не устраивает? Ну так сам с ним и— Договорить Валере не дали. Мужик мгновенно рассвирепел и со всей силы заехал ему по челюсти. Валера болезненно застонал и, держась за ушибленное место, съехал по стене на пол. —Есенин.— Строго одёрнул Длинного другой — чуть пониже, в синем свитере, вальяжно сидящий на подоконнике с сигаретой. —Хорош его мутузить. И так всё ясно уже: в очкарика они вцепились намертво. И отстаивать его будут до талого.— —А это значит, что вместо него будешь ты.— Пренебрежительно бросил Есенин в сторону корчащегося Валеры и сплюнул себе под ноги. —Я уже понял.— Хрипло отозвался Валера и тут же закашлялся, поперхнувшись собственной кровью. Было её немало — одним ударом Есенин вышиб ему аж два зуба. —Ну вот и молодец.— Улыбнулся тот, что был в синем свитере. —Сообразительный. Кашу мы с тобой сварим.— "Или из меня" — подумал Валера. Синий свитер подошёл к нему и протянул руку, но Валера гордо её оттолкнул и, кряхтя и всё ещё постанывая, кое-как поднялся сам. —Чего думаешь, Плотина, где Кардинальские его сныкали?— Спросил Есенин. —Да где угодно.— Лениво ответил Плотина. —Я даже допускаю, что Богомолов младший его к себе домой увёз. Но в таком случае мы бессильны... Ладно. Поехали отсюда.— Он дал отмашку Есенину, и тот покинул квартиру. Неспешно следуя за ним на выход, Плотина сказал Валере, не оборачиваясь: —Завтра тебе позвонят и скажут, куда подойти. Приходи обязательно. И смотри мне, косматый, чтобы без глупостей.

***

Дело шло к вечеру. Намытый и переодетый в домашнее Витя мирно сопел. Держащийся за челюсть Валера дожидался своей очереди в травмпункте. А промокший как собака Бледный, на пару с таким же промокшим Грузином, припарковались у здания мэрии. —Не надо так пугаться, сударыня,— Смешливо обратился Бледный к секретарше, которой одного вида внезапных посетителей хватило, чтобы понять, что дело пахнет жареным и вскочить со стула, готовясь к бегству. —Мы к Геннадию Яковлевичу. На пару слов.— —К Геннадию Яковлевичу...— Растеряно повторила она за Бледным, медленно усаживаясь обратно. Бледный полностью завладел её напряжённым вниманием, поэтому она даже не заметила, что Грузин в наглую прошёл мимо неё и уже стоял на лестнице, недовольно наблюдая за своим товарищем, который только что в машине жаловался, что заебался вусмерть и хочет закончить с мэром как можно быстрее, а теперь валялся перед пучившей глаза секретаршей на столе и разыгрывал это времязатратное шапито. —Да. К Геннадию Яковлевичу.— Подтвердил Бледный бодрым кивком, искренне забавляясь ситуацией. —А...— Секретарша подвисла на несколько секунд, прежде чем относительно прийти в себя. —Как вас представить?— Выпалила она на одном дыхании и тут же засуетилась, бессмысленно перебирая лежащие перед ней бумаги. —Представьте меня в душе. Голенького и красивого.— Стрельнул остротой Бледный, после чего наконец-то отклеился от стола и последовал за Грузином. —Не надо представлений, Геннадий Яковлевич нас знает и ждёт.— Добавил он, прежде чем скрыться из виду. Побагровевшая от возмущения и стыда секретарша застыла и вышла из оцепенения лишь тогда, когда сверху послышался звук двери, ведущей с лестницы в коридор второго этажа. Она уронила лицо в ладони и прошипела: —Твою мать, первый рабочий день.

***

Геннадий Яковлевич Лебезяев был человеком весьма убогим и полностью соответствовал своей фамилии. Этого несуразного жирдяя с раздутым эго и вечно сальной головой всерьёз не уважал никто. Ни коллеги, ни жители города. И то, что он до сих пор оставался в своей должности, было ничем иным, как невероятным везением. Сначала бывший мэр, проникшись к Лебезяеву какой-то из какой-то извращённой жалостью (и, быть может, издевательским любопытством) за его раболепную угодливость и старательное лизоблюдство, передал ему свой пост. От таких новостей тогда все похватались за головы — куда ж этому придурку такую власть! Пусть даже и над небольшим городком на девяносто тысяч человек. Но очень быстро выяснилось, что Лебезяев фактически ничего не решает, а лишь калечит мэрское кресло своей необъятной задней пропорцией и делает то, что велит его предшественник. Бывший мэр хорошо устроился: вроде как на пенсию ушёл, а вроде как всё ещё всем заправляет, только не напрямую. Удобно. Вся головная боль и волокита досталась вонючему Генке. Местный муниципалитет выдохнул. Однако вскоре снова пришлось вдохнуть: бывший мэр умер. Планирование сброса Лебезяева началось на следующий же день после похорон. Рассматривались все возможные варианты: Насобирать компромата и устроить шантаж, раздуть скандал о несуществующей любовнице, сфабриковать дело о коррупции или ещё о чём похуже. Кто-то даже предлагал "подкрутить" Лебезяевскую машинку, чтобы в результате "несчастного случая" Геннадий Яковлевич отправился прямиком к тому, кто поднял его по карьерной лестнице. Эта идея была одарена осуждающими взглядами, но тем не менее, отложена на случай, если другие не сработают. До радикальных мер не дошло. О немощности Лебезяева прознали Кардинальские, проблема решилась сама собой. Свято место пусто не бывает. Теперь городом руководили бандиты. И всё равно это было лучше, чем если бы Генка делал это самостоятельно. —Леночка!— Торжественно воскликнул Бледный, залетая в Лебезяевский кабинет. Тот как раз решил под вечер принять на воротник Арарату и облился от такого лихого вторжения. —О, а ты уже и угощение достал, молорик!—Бледный выхватил бутылку из Генкиных рук и залпом отпил добрую треть содержимого. —Куда коньяк трофейный, сволочь!— Покушение на особо ценный алкоголь заставило Генку выйти из ступора и даже осмелеть до оскорбления. —Что-то не так?— Резко изменившийся тон Бледного охладил Генкин пыл. Он вжался в кресло и, обиженно поджав губы, махнул рукой. Бледный довольно улыбнулся, снова сделался весёлым и уселся на стол. Грузин остался при входе, загородив собой дверь. Замуровали, паскуды. Запечатали. —Ленусик, смотри, тут такое дело...— Начал Бледный, нарочито растягивая слова и искренне наслаждаясь тем, как Генка хмурит присыпанные перхотью брови и громко пыхтит в ответ на это унизительное обращение — с самого первого дня Бледный называл его "Леночка Лебезяшкина", и никак иначе. —Так вот, —Продолжил он.— Сегодня утром имел место небольшой курьёз. Ничего особенного — так, пацанячье баловство.— Генка побледнел, поскольку понимал, что скрывалось за этим безобидным словосочетанием. Бледный усмехнулся, сделал ещё пару глотков и снова заговорил, как ни в чём не бывало: —В общем, займи чем-нибудь легавых, чтобы они от этого отвлеклись.— Генка вытер вспотевшее лицо рукавом и осторожно ответил: —Я к-конечно... При всём уважении... У меня нет полномочий, чтобы прямо... —Ну и дура ты, Лебезяшкина. Ну прям дерево.— Бледный постучал по столу. —Ты мэр?— —...Мэр.— Затравленно кивнул Генка. —Ну дык сообрази какую-нибудь веселуху на весь город. Праздничек-хуяздничек там, вино-домино, ёлы-палы, тудэм-сюдэм... Лучше на недельку. Типа как фестиваль. И отдай распоряжение, чтобы за этими всеми гуляниями неустанно волчары бдели. Безопасность там, тоси-боси... И чтоб наверняка, чтоб ещё следаков подключить... закинь как бы между делом, что есть информация о готовящейся на праздник диверсии. —А в честь чего...— Генка сиротливо потянулся к бутылке Арарата, но Бледный и не подумал отдать её. Более того: он задрал руку с коньяком высоко над головой, так что Генка бы и в жизнь не дотянулся, даже при очень сильном старании. Тот печально вздохнул, смиряясь с судьбой. —В честь чего праздник-то устраивать? —А вот это уже точно не мои половые трудности.— Отрезал Бледный. —Хоть всемирный день резинового изделия номер два отмечай, но сделай так, чтобы вся местная мусарня отвлеклась на безопасность торжества и расследование несуществующей головоебли, пока мы с ребятами свои дела не утрясём.— Сказав это он рывком соскочил со стола и, прихватив Грузина, ушёл не прощаясь. Генка снова был в кабинете один. Жалкий марионеточный правитель, получивший приказ, униженный и оскорблённый, без ненаглядного трофейного коньяка. Вместо него выпить теперь можно было разве лужу, натёкшую с Бледновской кожанки.

***

—Я очень надеюсь, что вот эта хуйня — Бледный дёрнул подбородком в сторону лобового стекла, по которому беспрерывно двигались туда-сюда дворники, стирая дождевые капли, на месте которых тут же возникали новые — рассосётся до послезавтра, потому что я настроен купаться.— он ворчливо сморщился и снова отхлебнул Арарату. Сидевший за рулём Грузин на этот счёт ничего не сказал, но Бледный точно знал, что товарищ с ним согласен — он тоже был большой любитель погреться на солнышке и хорошенько поплавать. В Грузиновской машине было тепло, и Бледный постепенно начинал чувствовать эффект от принимаемого на пустой желудок алкоголя. Он посмотрел бутылку, оценил объём выпитого и справедливо рассудил, что на данный момент, пожалуй, хватит. Тем более, что надо бы по-хорошему оставить мэрского коньячку и Вите на дегустацию. И тут Бледный вдруг осознал, что крышку-то он с собой из кабинета Генки не прихватил. Ёлки-палки. Это ж что теперь, с открытой тарой ходить, как алкаш? Некрасиво. —Слушай, а у тебя есть может чего-нибудь, чем закупорить Лебезяшкино добро?— Обратился Бледный к Грузину. Тот бегло глянул на него, сообразил, в чем суть вопроса и кивнул на бардачок. Открой, мол, сам поищи. Бледный открыл, поискал и нашёл гильзу от автоматной пули. Примерился, вроде бы подходит. Проверил на практике — реально подошло. —От так ота!— Он широко заулыбался и, исполненный гордости, потряс бутылкой, демонстрируя Грузину свой инженерный гений. —Смекалочка, что называется.— Бледный спрятал коньяк во внутренний карман своей кожаной куртки. —Завезёшь меня в магазин по дороге, лады? Грузин вопросительно поднял бровь. —У нас с Бухгалтером гульбище намечается.— Пояснил Бледный. — Надо еды и выпивки взять... ну не смотри так, а.— Добавил он, видя неприкрытое недовольство во взгляде Грузина. —Я знаю, что ты тоже заебался. Но и ты меня пойми: там у дома прямо, в пяти минутах, по дождю переть как-то не это самое...— Грузин закатил глаза, но всё-таки кивнул. —Ай спасибо, дружище!— На радостях Бледный Грузина аж приобнял, добротно обдав проспиртованным дыханием. Тот раздражённо закряхтел, но отпихивать Бледного не стал, героически принимая обрушившиеся на него телячьи нежности. —Тебе прихватить может чего?— Предложил Бледный, наконец отстранившись. Грузин отрицательно помотал головой. —Точно? Ответа не последовало. —А ты всё рулишь и молчишь... — Театрально вздохнул Бледный.

***

Чёрный бумер, отъехавший от Валериного дома около сорока минут назад, сбавил ход и аккуратно припарковался у входа в ресторан с поэтическим названием "Синквейн". Первым из автомобиля, пригибаясь, чтобы не стукнуться, выкарабкался Есенин и раскрыл зонт. Вслед за ним вышел Плотина. —Покажи-ка руки, пока мы здесь.— Попросил он. Есенин показал. —Сбил-таки.— Констатировал Плотина, оглядев раскуроченные костяшки товарища. —Плохо. Ну ладно, я скажу Бобру, что косматый сам первый на тебя полез... Однако не знаю, насколько он мне поверит, учитывая твой темперамент... короче, выговора тебе не избежать.— —Понимаю.— Мрачно отозвался Есенин. Они зашли внутрь. По уровню роскоши "Синквейн" ничуть не уступал "Олимпу", из которого Бобров некогда выжили Кардиналы. Однако роскошь эта была иная — не барочно-помпезная, а такая строгая, по-тихому торжественная. Почти вся отделка и мебель была выполнена из дерева тёмных тонов, светло-зелёные стены украшали репродукции известных пейзажных полотен, а меж столбов уютной веранды был натянут нежный тюль, благодаря чему по вечерам — особенно, если они были такими же приятно-прохладными и дождливыми, как этот — когда зажигались тёплым светом крупные фонари, атмосфера здесь становилась какой-то мистической, почти сказочной. Именно посреди этой сказочности и проходило сегодняшнее собрание Бобровской ОПГ. —А вот и они.— Сказал Бобр, приподняв бокал в сторону подошедших Плотины и Есенина.—Как успехи?— Поинтересовался он. Деликатная, но от того не менее угрожающая ирония, звучавшая в Бобровом голосе, точно дала понять обоим прибывшим, что главарь уже заметил неладное и был недоволен, поскольку распоряжение отдавал чётко и ясно — никакого мордобоя. По крайней мере, сейчас. —Успехи имеются.— Попытался перевести фокус внимания Плотина, усаживаясь за стол и кивая остальным присутствующим в знак приветствия. —Теперь на телеке у нас тоже есть "свой". Правда неясно, насколько он в итоге будет полезен... Клименков, как ни крути, фигура более значимая, связей у него больше. А этот... ну, поживём — увидим.— —Увидим, увидим... я смотрю, Артёмка ему мотивации-то поддал, чтобы пользы было как можно больше.— Бобр кивнул на покоцанные руки Есенина. Тот виновато опустил взгляд, но остался неподвижен, исполненный готовности принять заслуженный нагоняй не теряя достоинства. —Ткачёв первый на Есенина с кулаками полез.— Поспешил заступиться Плотина. Он хотел было добавить что-то ещё, но Бобр остановил его категоричным жестом. Плотина тяжело вздохнул и уставился куда-то в стол. На его плечо сочувственно легла рука сидевшей рядом Вдовы. Он посмотрел на неё с молчаливой благодарностью и плеснул себе водки. —Полез, да не попал по Артёмке ни разу, да?— Тон главаря заставил затаить дыхание уже всех присутствующих. Бобр не терпел лжи. Даже Трофей напрягся и на всякий случай перестал жевать. Выдержав паузу, Бобр продолжил: —Это уже не первый твой подобный косяк, Дмитренко. —Тут Плотина нарушил всеобщее оцепенение: он налил себе ещё стопку и опрокинул её залпом. Вдова что-то запричитала едва различимым шёпотом, успокаивая то ли друга, то ли саму себя. Атмосфера накалилась до предела: если Бобр называл кого-то по фамилии — это всегда значило только одно — всё плохо. Это знали все. И Есенин, разумеется, тоже. —Ствол на стол.— Скомандовал Бобр. Есенин беспрекословно подчинился. —Долю с июня завтра сюда привезёшь, оставишь на администраторской стойке. Считай это штрафом. И на два месяца я полностью отстраняю тебя от дел. Всё ясно?— —Ясно.— Буркнул Есенин, чувствуя, как снова начинает звереть. Но сейчас срываться было нельзя. Вот прям совсем. Надо было терпеть. В Висках загудело, на лбу опасно вздулась крупная вена. —Свободен.— Бобр дал Есенину пренебрежительную отмашку и тут же потерял к нему всякий интерес. Есенин поднялся и, не проронив ни звука, откланялся. Плотина проводил Есенина многозначительным взглядом, а когда тот совсем скрылся из виду, ещё долго смотрел в ту точку, где последний раз промелькнул его долговязый силуэт. В груди защемило. —Ну не кисни, Мишаня, не кисни. На вот, угостись.— Одномоментно переменившийся Бобр протянул Плотине тарелку со стейком и маринованными грибами. —И слушай внимательно: насчёт сегодняшней стрельбы...—

***

—Витёк, подъём. Витя никак не отреагировал. Спал он глубоко и крепко. Бледный усмехнулся и потряс его за плечо. —Просыпайся, спящая красавица. Пришло время дерябнуть.— Витя нахмурился, недовольно промычал что-то невнятное и сделал какое-то странное, крайне неуклюжее движение — то ли Бледного попытался отогнать, то ли попробовал свернуться калачиком и закрыться от света, чтобы досмотреть свои, судя по всему, невероятно приятные и интересные сновидения. Но в конце концов он сдался и с большой неохотой разлепил глаза. —Отдохнул? —Отдохнул...— Рассеяно отозвался Витя, пришибленно осматриваясь и не понимая, с чего это вдруг его комната так сильно изменилась и что здесь делает Бледный. Ему потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что он, вообще-то, не у себя дома. —Это чего?— Поинтересовался Витя, кивнув на коньяк, который Бледный держал в правой руке. —Это — сувенир.— Гордо сказал Бледный и протянул Вите бутылку. —Прямиком из мэрского кабинета.— —Хо-хо!— Оживился Витя. Он уселся на кровати, надел очки и, взяв у Бледного "сувенир", внимательно его осмотрел. —Из мэрского, говоришь?— —Ага.— Бледный хвастливо улыбнулся во все тридцать два. —Тогда может не стоит это пить? Мало ли, вдруг дурость Лебезяевская заразная... а ты уже принял, да?— Подколол Витя. Бледный расхохотался. —Принял, принял. Нормально всё. Пойдём на кухню, там тебя сюрприз ждёт. —Ещё один? Бледный ничего не сказал, лишь хитро прищурился и жестом позвал Витю за собой. На кухне Витю ждал самый что ни на есть пир. Казалось, здесь было всё: огромные наливные яблоки, сочные апельсины, спелые бананы, пара киви и, едрит-мадрид, настоящий ананас, а ведь это только фрукты! Из еды посерьёзнее в наличии имелась парочка салатов (интересно, Бледный их готовыми где-то достал или сам сделал?), красная рыба, икра, несколько видов колбасы и сыра, занимавших самую большую тарелку, шесть бутылок хорошего алкоголя и гвоздь программы, располагавшийся в центре всего этого изобилия — здоровенный торт "Наполеон". —Ну как?— Самодовольно спросил Бледный, заранее зная, каким будет ответ. —Охренеть.— Витя смотрел на "сюрприз" с таким выражением лица, точно не верил, что это всё происходит взаправду, а не является продолжением его сна. —Ты вместе с коньяком прихватил весь мэрский холодильник?!— —Было бы славно, но нет. Это добро добыто на свои кровные. Ну что, Витька, кутим?

***

Кутили Витька с Бледным на совесть. Первым делом, само собой, наелись до отвала и как следует хапнули. Было сложно решить, с чего начать, поэтому поглощались ништяки в максимально рандомном порядке и в самых экзотических сочетаниях. Бледный, например, красную рыбу заедал ананасом, периодически разбавляя сыром и запивая белым вином. Витя же продегустировал-таки мэрский Арарат, признал даже, что коньяк неплох и уговорил под него салат "мимоза" вперемежку с колбасой и яблоком. Участия в этой гастрономической оргии избежать смог только торт, который отложили на потом, к чаю. Когда наступил момент этого самого "на потом", Витя и Бледный были уже весьма и весьма пьяненькие. Они переместились в гостиную, прихватив с собой торт, чай, оставшуюся выпивку и парочку бананов. Бледный вставил в магнитофон кассету и подкрутил громкость. Из динамиков раздалась, разумеется, "Комбинация".

Не могу так больше жить и даю вам слово:

Что готова полюбить мужика любого.

Хоть красивый, хоть рябой, хоть с бородкой склизкой

Лишь была бы у него Московская прописка!

Бледный пустился в пляс и начал подпевать. Растянувшийся на диване Витя при виде этой картины рассмеялся и захлопал, вопиюще не попадая в такт. В какой-то момент Бледному надоело сотрясать пол в одиночестве и он, взяв Витю за руку, потянул его к себе. —Э, не, я не-не, я не это... я торт ем!— Запротестовал Витя, пытаясь упираться, но бороться с Бледным было бесполезно. Ему достаточно было один раз дёрнуть посильнее, и — вуаля! Витя тотчас оказался рядом с ним, некрепко стоя на плохо слушающихся ногах. —Ничего он не убежит от тебя никуда, торт твой, а у нас праздник! Мы отмечаем! —Мы отмечаем? А что?— Спросил Витя, неловко приплясывая возле Бледного. —Ну ты дурень, Витёк! День рождения твой второй отмечаем! Я же говорил! —А-а-а...— Воодушевлённо протянул Витя. Такой повод пришёлся очень даже по нему, он задвигался в разы бодрее и даже тоже начал подпевать, хотя слов не знал от слова совсем.

Я хочу,

хочу-хочу в Москву!

Разгонять, гонять-гонять тоску!

Разгоню, гоню-гоню тоску,

Жениха тебе и мне найду!

Где-то в середине второго куплета по батарее настойчиво застучали. Ни Бледный, ни Витя этого не слышали, и сосед с неизвестной стороны капитулировал, осознав тщетность своего протеста. Но вскоре проблема разбуженного гульбищем бедолаги разрешилась сама по себе: энергичная "Московская прописка" подошла к концу, и вместо неё заиграла размеренная и спокойная "Вдвоём с тобой". Раскрасневшийся от алкоголя и танцев Витя резко остановился и шумно выдохнул. —Фу-ух.— Он обтёр пот со лба тыльной стороной ладони. —Че-то зря я это походу, не та форма у меня уже для таких телодвижений.— —Да ладно тебе.— Игриво пихнул его Бледный, который хоть и тоже пыхтел, но уставшим не выглядел. Даже не покраснел почти. —Ты вон как жару дал, молоток! С душой прямо, искренне так, по-настоящему! Знаешь, Витька, за это ты мне и нравишься! Столько жизни в тебе, ебать, и без этого галимого притворства!— Разошедшийся Бледный далеко не сразу осознал своим пьяным мозгом, что сказал слишком много и слишком опасно. А когда осознал, то хотел было придумать какой-то нейтральный съезд с повисшей в воздухе неловкой двоякости, но ничего не сообразил и лишь придурковато почесал затылок, уставившись в узор на ковре. Витя молча поморгал на него, переваривая услышанное. Где-то внутри от слов Бледного вспыхнула какая-то глупая волнительная радость, и Витя попытался её погасить, призвав на помощь все возможные доводы здравого смысла, но это было так же эффективно, как, например, тушить лесной пожар из садовой лейки. Витя встряхнулся и как-то неестественно осунулся, не зная, куда себя деть. —Зато себе я не нравлюсь.— Выдал вдруг он. Бледный вопросительно поднял брови. —Шибко уж располнел я в последнее время. Твоими, между прочим, усилиями. Надо бы садиться на диету.— —Тю!— Бледный присвистнул.— Херню какую-то городишь, Витёк. Спорим, что я подниму тебя, как нехуй делать?— —Э-э!— Витя выставил вперёд руки и вслепую попятился куда-то в сторону, то и дело спотыкаясь. —Не-не, не надо вот этого.— Но Бледного, как и в случае с танцами, было уже не остановить. После крайне неуклюжих и шумных догонялок по комнате, в ходе которых они что-то откуда-то свалили и пару раз опасно шатнули фортепиано, Бледный Витю-таки настиг и резво поднял вверх. Это действительно оказалось "как нехуй делать". Даже с перебором. Бледный приложил значительно больше усилий, чем требовалось. Произошла авария: он втащил Витиной головой по люстре, тот болезненно скрючился и что-то запричитал, от таких шевелений Бледный начал терять равновесие, тут же вдруг решила о себе напомнить раненая рука, и всё пошло крахом. Неустойчивая парочка рухнула на диван. А вот это уже было серьёзно. Если в каком-то тонком пространстве, обычно недоступном человеческому глазу, действительно существовала некая черта, то и Витя, и Бледный её сейчас не только почувствовали, но и всё-таки смогли увидеть. Каждый по-своему: Витя — в виде некой ленты, натянутой до самого последнего предела — одно движение, и она с треском разорвётся, а за ней — бездна. Что в этой бездне? Облачная перина или скоп наточенных копий? Бледному же представлялся курок, который был в миллиметре от того, чтобы оказаться взведённым. Ещё чуть-чуть, крошечный шажочек — и раздастся роковой щелчок, и оружие придёт в боевую готовность. А значит рано или поздно оно выстрелит. Но куда угодит выпущенная пуля? В самую дальнюю и желанную мишень в тире или в Бледновское же сердце? Они лежали абсолютно неподвижно и смотрели друг на друга с каким-то, прямо скажем, тупым ожиданием. Расстояние между их лицами было крошечным, между телами — нулевым. Бледный полностью вдавил Витю в диван. Прямо как тогда, во время стрельбы на дороге — в пол, закрывая собой от россыпи бьющихся стёкол. От воспоминания по Витиному телу пробежали мурашки — не страха, нет. Какой-то очень гадкой разновидности влечения, приправленной сентиментальностью. Если бы это чувство можно было собрать в предложение, то получилось бы что-то в духе: "Ты защитил меня, и теперь я хочу, чтобы ты меня трахнул". Неказисто и глупо. Какой-то подростковый гормональный бред. Бледный, в свою очередь, испытывал нечто подобное, но в обратную сторону. Он вдруг осознал, насколько Витя всё-таки милипиздрический. И желание защитить его постепенно перетекало в желание... пригреть. Мягкими поцелуями, чувствительными прикосновениями, сладкими движениями, приносящими удовольствие. Дуэт Ивановой и Апиной, тянувший лирический припев, делу не помогал от слова совсем.

Вдвоём с тобой

хочу увидеть эту ночь.

Вдвоём с тобой

не страшен мне никто...

—Кирилл.— Решительно сказал Витя, чуть хмурясь. Его горячее дыхание коснулось губ Бледного, и тот вздрогнул. Порвётся ли натянутая до отказа лента? Будет ли взведён курок? Во рту у Бледного пересохло. Надо было по-хорошему приподнять хотя бы бёдра, чтобы ненароком не опозориться. Ах, если бы Бледный только знал, что тогда, в бане, Витя поспешил окунуться в ледяную воду ровно для того же — "чтобы ненароком не опозориться"... но Бледный не знал. —Я задохнусь сейчас.— Витя сдавленно кашлянул. Бледный издал какое-то непередаваемое кряхтение и спешно с него слез. Черта осталась нетронутой. Пока что.