Условия цветения

Так прошла неделя. Долли бродила по дому, ничего не трогая и зачастую ни о чем не думая. Перед ней непреодолимым препятствием стоял один громоздкий вопрос, ответ на который она всё никак не могла найти: Каково это? Вырасти среди этих стен. Они могли быть и её домом. Каково это — пить чай вместе за этим небольшим столом с трещиной на углу? Ходить по этой земле босиком, считая её своей? Добираться в город за покупками на машине? Что играло по радио, пока они ехали, о чём они говорили? В доме родителей Лео стены слышали миллионы слов, которые девушке так никогда никто и не сказал; они видели тысячи улыбок, из которых ни одна не была подарена Долли. Вырасти она здесь, кем бы стала? Это всё по праву было её, отнятое без спроса, и единственным, кто задался вопросом справедливости, был Лео, отыскавший её и вернувший домой. И он же был вором, которому досталось то, чего не было у неё. Она смотрела на то, как он говорил с матерью, и думала о том, что такой могла бы быть и она. Его привычка смотреть в потолок, когда он говорил о чём-то серьёзном, его смех, его повадки, то, что делало их такими, должно было повлиять когда-то и на нее, но этого не случилось. Пустоту в себе она обнаружила только увидев чужую заполненность. Лео был внимателен к ней, они часто говорили, сидя на кухне или гуляя у дома; пару раз он заставлял её выбраться с ним в город, но это было не то. Она всё время видела в нем теперь двойственность: его и себя, какой она могла бы быть. Рядом с ним она начинала ненавидеть всех, чувствуя себя загнанной в угол собственной неполноценностью. Настоящей отдушиной для неё стал пилот, не побрезговавший тем, чтобы научить её курить. Когда он был рядом, ей было достаточно его присутствия; когда он был на работе или просто не дома, Долли прибегала к сигаретам. Долли улыбнулась. Он натренировал её, как собаку Павлова на лампочку. Есть сигарета - есть радость. Эта мысль заставила её рассмеяться впервые за неделю. От смеха руки задрожали, спичка обломалась. Долли чертыхнулась, и на звук её голоса из-за угла дома вышел Лео, застав её с сигаретой в руке. Она испуганно замерла, сама не зная, от чего. Лео тоже как будто споткнулся о то, что увидел. — Ты куришь? — Ты сам предлагал, — выпалила она, оправдываясь. — Один раз, — он грубо выхватил у неё пачку. Она попробовала увернуться, но он был значительно выше, и куда бы она ни протянула руки, он с лёгкостью доставал. — Я предлагал только для того, чтобы получить ДНК. Ясно? — Ладно-ладно, — она не хотела продолжать с ним спорить, опасаясь, что он заберёт сигарету, которую она успела засунуть в карман, пока он отбирал пачку. Не курила в их доме только мать, и от неё они все и прятались, бегая за угол дома, куда не выходили окна. Первая встреча Долли с матерью прошла незаметно. Не было ни слёз, ни даже заминки — женщина пребывала в заторможенном состоянии после курса психотропных препаратов. Она часто ходила по дому, сталкиваясь со стенами и не попадая в проёмы, будто видела перед собой совсем другое пространство. Затем она приходила в себя, могла готовить, смотреть телевизор и слушать радио, отмечая вслух моменты, впечатлившие её, или говорить с Лео, перебрасываясь с ним короткими репликами. Она была совсем обычной в такие моменты, но всё так же продолжала игнорировать Долли. Они встретились первый раз на следующий день после приезда Долли. Женщина спустилась вниз совсем потерянная, она включила телевизор и, сев напротив на старый диван, долго смотрела на сменяющиеся картинки. Они коротко кивнули друг другу, просто среагировав на присутствие постороннего и не вложив в это движение никакого смысла — это было всё их взаимодействие в тот день. Они сидели у телевизора до тех пор, пока не стемнело и не приехал пилот. На следующий день всё повторилось. Ни Долли, ни её мать, сидевшая в кресле, не обращали внимания на то, что именно показывала передача. Обе просто использовали телевизор как способ поставить тело в положение, в котором оно могло существовать продолжительное время, не вызывая вопросов со стороны, пока они были закованы внутри своего сознания. Знакомое лицо, мелькнувшее в новостной сводке, вывело Долли из оцепенения. Девушка сделала усилие, чтобы сосредоточиться на движении губ ведущей. Кадры из студии сменяли видеотрывки с рейдов. Сорванные с петель двери, лежащие на полу наркодилеры с наручниками за спиной, ряды пакетов с белым порошком, выложенные тут же, на кухонном столе, а рядом миротворцы в кожаных ботинках ходят по коврам наперевес с винтовками. Кадры погони, фотография и особые приметы преследуемого — это Глок, по информации наводчика, владелец лабораторий, производящих глиттер, и глава крупной преступной сети, контролирующей часть трафика. Долли приблизилась к экрану. Да, это точно был он, а о Гвоздике — ни слова. Она продолжила внимательно просматривать новостные программы, сменяя каналы, но ни в одной из них не было ни одного упоминания о том, что этот мужчина вообще существовал. Мать не отреагировала на то, что Долли забрала у неё пульт. Хаотичное переключение передач также оставило её равнодушной. Наконец Долли долистала до местных каналов северных городов. Здесь отмечали восьмую годовщину освобождения Севера от наркотрафика. Помпея, стоя за кафедрой на сцене, установленной на главной площади полиса, произносила речь в память тех полицейских, кто погиб в борьбе против распространения стимуляторов. Угловатый мемориал, на котором были высечены имена героев, был таким же светло-каменным, как и все дома вокруг. Город совсем не походил на Южные полисы — в нём не было такого количества стекла и многообразия форм, которые так часто встречались здесь. Только камень и строгие линии. Чистые широкие проспекты примыкали друг к другу под прямым углом. Здесь тоже не говорили о Гвоздике. — Почему так? — спросила Долли брата, найдя его чинящим вместе с отцом машину у дома. Первым отозвался пилот: — Потому что такие, как он, никогда не сядут, — он вытащил из-под капота аккумулятор и унёс его в дом. Пилот предпочитал не давать комментариев на подобные вопросы, но когда говорил, получалось очень коротко и грубо, будто спрашивали то, до чего можно было додуматься самостоятельно. Ему не нравился не только Гвоздика, но и Георг с Помпеей. Всё, что следовало рассудить, как хорошее или плохое, оценивалось им через призму тюрьмы, а эти трое к ней не имели никакого отношения, зато были причиной того, что столь многие имели. Лео попробовал объяснить мягче: — Он всех устраивает, его условия выгодны. — Кого всех? — ей хотелось бы услышать что-нибудь отличающееся от того, в чём убеждал её отец, но слова Лео только подтвердили его сложносплетённые теории. — И Помпею, и Георга. Это же очевидно. Его бабка была не такой удобной и взорвалась в лаборатории, — Лео долил тормозную жидкость и продолжил, задумавшись, бормотать то, что было у него на уме, — Роза разработала формулу, а потом сгинула, и он остался, как… да, не хило залило… как естественный наследник… — Бабку звали Роза, поэтому он назвался Гвоздикой? — Нет. Из всего, что я рассказал тебе, именно это показалось тебе важным? — он оторвался от разглядывания внутренностей машины, сощурившись на Долли с подозрением, — Это потому что поначалу было много несогласных с тем, что глиттер должен быть его. Пришлось убеждать людей, а несогласным он клал на могилы гвоздики. Много гвоздик. О Гвоздике она и так думала постоянно, вернее, постоянно прогоняла мысли о нём. Больше всего её сбивали вопросы о том, что будет дальше, потому что нужно было уверить себя в том, что дальше не будет ничего, а это выходило плохо. Второе — что нужно было сделать раньше иначе? И третье — почему это вообще важно? Постепенно Долли оттаяла. Пилот, в отличие от Лео, не проявлял к ней снисходительности. Когда он был дома, девушка не оставалась без дела — для неё всё время находилась работа. Долли не задавала вопросов и послушно соглашалась отмывать и так идеально чистый дом десятки раз по кругу. Пилот сменил тактику только, когда она наконец стала возмущаться бесполезной работой. Тогда он стал подолгу говорить с ней, не затрагивая ни того, что касалось его, ни того, что было для неё личным. Они обсуждали растения, поля вокруг дома, города, которые успела увидеть девушка. Пилот рассказывал ей о том, как изменился мир после Карибского кризиса. Слова её отца во многом сходились с тем, что сообщал мужчина: под иллюзией разрешенности всех политических конфликтов скрывалась власть, подвязанная на преступлениях. После ядерной катастрофы люди остались прежними — только финансирование и фокус учёных сместились из области оружия и исследований космоса в поле изучения человеческого организма. Нужно было в ускоренных темпах восстанавливать население, и недостатка в тех, на ком можно было ставить эксперименты, не было — люди гибли от радиации, их было не спасти, и их остатки жизни использовали для науки. Когда кончились умирающие от облучения, пошёл поток тех, кто не мог больше обеспечить жизнь себе или своей семье — мировая экономика не успела адаптироваться к тому, что осталось от стран. Почти вся планета оставалась пригодной для жизни, однако именно политический раскол стал наиболее разрушительной силой. Гражданские войны, постоянная смена власти, формирование вооружённых группировок, противостоящих правительству, в котором люди теперь видели угрозу и поддерживали террористов — всё это привело к масштабному геополитическому переустройству. Мир, который Долли изучала в библиотеке особняка по старым книгам, уже не существовал. Пилот не называл имён, но подводил Долли к мысли о том, что истина оставалась не там, где её предлагали искать. — Вы работали на Фиделя? — наконец спросила Долли, прервав его. Всё это время он добивался того, чтобы девушка проявила хоть какой-то интерес к реальности, и, когда это случилось, он ответил просто, чтобы не вспугнуть её: — Да, — она помогала ему раскладывать продукты, привезённые из города. — Вы заинтересованы в том, чтобы я вернулась в лаборатории? — она произнесла это невзначай, будто спрашивала, куда поставить молоко, а сама посматривала на рукоять топора, лежавшего за раковиной. Пилот заметил, куда она смотрит — девушка странно походила на него самого, в чём-то даже больше, чем родной сын. Лео в это время вошёл в дом, застав последние слова сестры. Первым ответом на её вопрос стал скрип захлопывающейся двери и влетевший ветер, затем, прежде чем пилот успел сказать: «Нет», Лео взорвался: — Ты издеваешься? — Лео! — одёрнул его отец. — Что? Она серьёзно это? После всего? — После чего всего? — Долли захлопнула дверцу холодильника и обернулась к нему, — Ты же сам ждёшь результатов анализа! — Представляешь, не жду. Образец изъяли, я не сказал тебе, потому что решил поверить, как нормальный человек. — Ну прости, я не знаю, что принято у нормальных людей! Зря поверил, я и сама теперь себе не верю. Так что, всё ещё веришь «после всего»? — Успокоились оба! — шикнула на них женщина, смотревшая до этого телевизор молча. — Мама? — Лео хотел проверить, в каком она состоянии — в последнее время она снова стала отстранённой — это были её первые слова за несколько дней. Женщина смотрела мимо сына. — У меня не было дочери Долли. Зачем вы обманываете меня? Не было. У-у. Она замолчала и отвернулась к телевизору. Всем стало неловко. Долли сложила пакеты из-под продуктов в мусорку и вышла на улицу. Лео хотел пойти за ней следом, пилот удержал сына. Мужчина видел, что оба они унаследовали от матери вспыльчивость, и сейчас, в пылу спора, до добра разговорами дойти не могли, рискуя только разругаться окончательно. Долли долго гуляла по полям, стараясь успокоиться, но чувства, нахлынувшие на неё, оказались слепяще яркими и не гасли, сколько бы она ни шла. Облака на небе густились, сбиваясь неравномерными кучами, то тут, то там их прокалывали лучи солнца. Одновременно близкими казались и дождь, и зной. От круговерти пятен теней начинала болеть голова, и Долли вернулась к дому. Внутри незнакомой мелодией звонил телефон, прибитый к стене у лестницы. Звонок был первым за всё время, пока девушка жила в доме. Долли тихо вошла — кто-то снял трубку. Она хотела пройти наверх, но тут раздался голос матери, и она остановилась за углом, подслушивая. — Алло? — долгое молчание, — Фидель? Долли замерла. Нужно было выхватить телефон и положить его — она застыла в ожидании. — Прошло много времени… Много времени… Много времени… В какой-то момент стало казаться, что женщина дойдет до истерики, повторяя эти слова, но она вдруг замолкла. Видимо, Фидель говорил ей что-то, она долго слушала, а потом заговорила тихо, но твёрдо. Это было мучительно. Каждое слово, которое произносила её мать, и каждая пауза, которую заполнял Фидель, были до дрожи неприятны Долли. — Я была так молода. Мы даже назвали её так, как ты хотел… Первая любовь была у него… Да чтоб ты сдох. Это всегда была не моя история, так почему, когда я это поняла, то не должна была хотя бы попробовать создать свою? Фидель… Ты не любил нас… Это не важно. Это не важно уже 20 лет. Моя. Моя. Моя. Моя. Моя… Нет, здесь нет её. И никого нет. Она повесила трубку. Шагов не последовало, она стояла на месте. Прошло пять, десять минут. Начинали затекать ноги. Долли решилась выйти из укрытия, притворившись, что ничего не слышала — она повернула из-за угла. Её мать стояла босая у телефона и плакала, опустив голову. Она не пыталась стереть слёзы, просто позволяя им течь. Долли замерла на первой ступени. Мучительно. Это всё было просто мучительно. Ей хотелось, чтобы мать сказала, сделала хоть что-нибудь, чтобы разбить пустоту между ними. Ей хотелось бы обнять её, заплакать тоже, поговорить. Долли хотелось бы почувствовать себя тем, кем она не чувствовала себя до этого. А она осталась собой, скованной и недвижимой. Собой замершей, отстранённой, собой, которая всегда была только одна. — Лилия — это, конечно, ты. Похожа на него. Только у меня не было дочери. Не было. Не было. Не было. Такой не было. Долли, пятясь, вышла на улицу. Мать затихла, как только дверь за ней закрылась. Долли видела через окно, когда обходила дом, что её губы больше не шевелились. Глаза девушки остались сухими, она даже забыла моргать. Просто обошла дом, села в машину Лео и уехала. Вопрос, куда ехать, перед ней не стоял — дорога долго шла в одном направлении, и ей не встретилось ни одного поселения вокруг. Долли набрала Камилу, но тут же сбросила — она не хотела ничего ей объяснять. Снова был только один человек, которому ничего не нужно было доказывать — Энгельс. Все мысли, которые Долли до этого успешно откладывала на потом, теперь ворвались в её сознание. Не вихрем и не бурей, а тонким хирургическим лезвием разрушая то, что выстраивалось до этого. Слой за слоем спадали чехлы с запылённых в заброшенности вопросов. И на все находились ответы. Тоже режущие и тоже уже давно здесь лежащие. По лобовому стекла начали стучать крупные капли дождя, но Долли быстро преодолела область покрытую тучами. Камила увидела пропущенный, когда вышла из ванной — прошло два часа с момента звонка. Девушка попробовала перезвонить Долли, но та не поднимала — это сначала не показалось Камиле странным. Она медленно оделась, оглядела себя в зеркало и спустилась в столовую — кроме Кольта, пьющего крепкий кофе, в ней не было никого. После отъезда Долли в доме снова стало невыносимо скучно — ей оставалось только спать до обеда и слоняться по коридорам без дела. В таких условиях даже внимание надоевшего Марка было желанным разнообразием. Лео тоже не было. Почему Гвоздика не говорил, а она и не спрашивала. Гвоздика не то чтобы был сильно неприятен Камиле, она, скорее, просто оставалась удовлетворена их взаимным безразличием друг к другу. Когда они были младше, отношения между ними были куда более напряжёнными, теперь они и правда напоминали родственников — немного презрения, взаимные обязательства и совсем несвязанные ценности. Камила избегала его ещё по одной причине — он был крайне проницательным, если хотел. Никому не нравится быть открытой книгой. Для неё же это было просто небезопасно. Вот и теперь ему было достаточно одного взгляда на неё, сидящую за столом с телефоном и кусающую губы, чтобы выцепить в её состоянии нечто для неё не типичное: — В чём дело? — после слов Долли ему сложно было не обращать внимания на изменения в Камиле. Всю неделю он провёл на складах, разбираясь с транспортировками грузов. С тех пор как возникли проблемы в проекте доктора Фиделя, миротворцы, следуя требованиям Георга, ужесточили контроль на таможнях, в попытках выловить пропавшую. Гвоздика знал, что так произойдёт, но повлиять на это не мог. Вернее, мог, но до того как отпустил Долли. Теперь все миротворцы Юга сбивались с ног от приказов Георга — ему приходилось командовать так, чтобы истинная его цель не была ясна, что осложняло её достижение. Две машины уже застряли на подъезде к Южному полису — одну пришлось бросить в лесах. Это не было масштабной потерей для Гвоздики — скорее, неприятность, шероховатость в системе, работавшей до этого без сбоев. И всё-таки клоны оставались важной постоянной среди всех составляющих, которые он тщательно подбирал годами. Именно поэтому и стоило решить всё сейчас. Появлялось слишком много бессмысленных переменных, крутящихся вокруг девушки, находившейся с Лео. Стоило поделить уравнение на значение, которое он сам придал ей, и всё станет проще. Камила постучала пальцами по столу, не зная, стоит ли говорить Гвоздике. Можно было позвонить сначала матери, если та захочет вообще с ней разговаривать, после двух неудавшихся попыток перехватить оригинал. Впрочем, у Помпеи и Гвоздики всё равно были разные территории влияния. Она ничего не потеряет, если скажет обоим, а молчание Долли начинало тревожить её всё сильнее. Камила вздохнула. Вот сейчас она начнёт говорить, и Гвоздика взбесится — тогда весь день будет испорчен. — Я пропустила звонок от Долли, а теперь она не берёт трубку уже несколько часов, хотя звонок проходит, — она произнесла это, удивляясь неуверенности в собственном голосе. Она одновременно понимала и то, что её слова звучат глупо, и то, что за их бессмысленностью может стоять нечто куда более серьёзное, и пока она медлит, время уходит. — Полагаю, о ней есть кому позаботиться. Да и своя голова есть, — то, что сказала Камила, не вызвало на его лице никаких эмоций. Это было даже хуже — он остался безразличным. — Ты всегда такой был. Мстительный и гордый, — тихо пробурчала Камила. — Издержки профессии, — бросил Гвоздика, выходя. — Ты такой же ребёнок богатых родителей, как и я, не упрекай меня в том, что было у самого. Мог бы полжизни не работать, — она глядела на него, как на глупого брата, досаждавшего спорами о том, кому достался больший кусок торта. — Только у меня не было родителей, — он ослепительно улыбнулся. — Как и у неё, — вырвалось у Камилы. Она уже поняла, что зря начала разговор и не хотела продолжать спорить с ним. Девушка сидела молча, вперив в стол явно неодобряющий взгляд. Гвоздика понял, что она имела в виду, но ничего не ответил. Кольт скользнул по мужчине выжидающим взглядом. Гвоздика холодно обратился к мужчине, заставляя его отвести глаза: — Что? Ты-то так не смотри. Кольт промолчал. Не в его привычках было спорить, тем более с Гвоздикой, но выражение глаз он контролировать не мог — так что Гвоздика был награждён ещё одним многозначным взглядом, после чего Кольт уставился в кружку. Скула Гвоздики нервно дёрнулась. — Найдётся, — обронил мужчина и вышел. Кольт тут же последовал за ним наверх. В кабинете на диване лежал пистолет Долли, брошенный туда ещё неделю назад. Кольт озадаченно покрутил его в руках, оценив, что в магазине недостаёт пуль. Никто не знал, что случилось у Гвоздики с Долли и почему её больше нет, но и сожалеющих тоже было мало, поэтому слухов по дому не ходило. Она просто пропала. Детали знала только Камила, но с ней Кольт предпочитал обходиться только односложными фразами и не вступать в диалог. О том, что девушка жива, он узнал только сейчас. — Что? — Гвоздика перехватил его вопросительный взгляд, садясь за стол. Он понял, что Кольта удивил не само оружие, а что-то другое. Пистолет был ему знаком. — Конечно, — он раздражённо сощурился, — даже ты, Кольт, знал больше, чем я, да? С каких пор вы все так хорошо храните секреты? Кольт аккуратно положил пистолет на место и сел в кресло, стараясь больше не провоцировать Гвоздику — тот и так уже от чего-то был на взводе. Гвоздика сделал несколько коротких звонков и каждый раз ему приходилось заново описывать внешность девушки. Средний рост, тёмные волосы, золотой браслет, длинный шрам на голени, след от ножа на ключице. Описание не занимало много времени, но вызывало в памяти два ярких образа — она в саду, непринуждённо смеющаяся рядом, и она на парковке в обожжённом платье, целящаяся в него из девятимиллиметрового браунинга. Пистолет и теперь был здесь, рядом — а она? На фотографиях с видеокамер она всё время была с Лео. Не всё время, но слишком часто. Больше времени, чем ему хотелось бы. Гвоздика хотел было спросить у Кольта, как это произошло, но вовремя остановился — он сам не давал приказа изолировать девушку. Стоило ей вернуться в его жизнь хотя бы образом, как всё начинало разъезжаться на части. Гвоздика глубоко вдохнул, сдавливая переносицу. Прошло всего десять минут, прежде чем ему перезвонили. — Лео? — это был однозначно не тот, от кого он ждал звонка. — Долли пропала, — Лео говорил быстро и по делу, без лишних эмоций. Слышать разболтанного парня настолько собранным и конкретным было непривычно. — А мне какое дело? — протянул Гвоздика. При этих словах Кольт перевёл на него удивлённый взгляд — грубоватое прямодушие не позволяло мужчине понять, для чего Гвоздика врал. — Вроде как она помогла тебе пару раз, даже Кольт и тот долги отдаёт, а ты? — Лео знал, на что давить, но его терпение уже начинало иссякать. — Во-первых, она пропала из твоего дома. Кольт так внимательно следил за Гвоздикой, что это начинало не просто злить, а утомлять. — Какая разница? — голос Лео стал резким. — Следи за теми, с кем живёшь, самостоятельно, — холодно прояснил Гвоздика. — Она моя сестра, такое бывает, что родственники живут вместе, и что теперь? — заносчивый тон Лео почти перешёл в издёвку. Повисло недолгое молчание. Лео нервничал, считая, что теряет время. Гвоздика, уже сделав всё необходимое, мог ждать до бесконечности, но сейчас он не просто тянул время, а пытался принять слова парня, крутя их под разными углами. — Так что? — переспросил Лео. — Лео, ты никогда не говорил об этом, — вкрадчиво произнёс Гвоздика. Он был готов принять его слова за шутку или нелепую попытку убедить его в чём-то. — У нас как-то и не было разговоров по душам, — язвительно произнёс Лео, припоминая Гвоздике последние недели, которые он провёл в разъездах, выполняя бесконечные поручения. — Ты сам пришёл ко мне работать… — Это сейчас важно? — Лео понимал, что этого разговора было не избежать, даже если бы он не позвонил теперь, позже Гвоздика бы всё узнал. — Это совпадение? — в любом случае выходило не в пользу Лео. Гвоздика впервые предположил, что его механик мог быть чем-то иным, чем просто молодым спесивым парнем, ошивающимся, где не положено. Он вспомнил все его вопросы, которые он принимал за прямолинейность от глупости, интерес к политике, то, как он иногда тонко угадывал взаимосвязь между событиями. Кем он был на самом деле? И если Лео становился совсем неизвестным, туманным звеном, где могла быть Долли? — Нет, — отпираться уже не имело смысла. Звонок с Лео прервал другой входящий. Звонил владелец бара в Юго-Восточном полисе. В зале его заведения сидела пара — молодой мужчина и девушка, подходившая под описание. Мужчина казался ему знакомым, но назвать его он не решался. Большое помещение с низким потолком было задымлено кальянным паром. Барная стойка из лакированного дерева стояла напротив входа. Бармен тревожно переглядывался с охранником у двери. В углу за дальним столиком сидела девушка, о которой сообщили Гвоздике. Она пришла сюда не одна, но её спутник не пил. О чём они говорили, слышно не было — задержаться рядом повода не было, и они замолкали, когда приближался официант. Казалось, пара была хорошо знакома — они общались свободно и даже имели что-то общее в манере держаться. Девушка была одета просто — блузка и старомодная тёмная юбка из плотного материала, но левую руку обвивала толстая золотая цепь. С описанием Гвоздики совпадал и длинный шрам вдоль берцовой кости. — Знаешь, когда ты не был наследником отца, ты был другим. Что же такое ты собираешься наследовать от него, не расскажешь? — Долли было и смешно, и грустно одновременно. — Знаю. Не мог же я остаться прежним, когда обстоятельства изменились, — Энгельс просто согласился с ней. — Не знаю. Может, и мог. Хотя бы не весь ты, а только какая-то часть… — По какой части ты так скучаешь? — он наклонился к ней ближе, слегка улыбнувшись. Между их лицами почти не осталось расстояния, Долли долго рассматривала его глаза, вспоминая при этом другие, а потом тряхнула головой, сбрасывая наваждение. — По мозгу. Он у тебя теперь совсем промытый, — Долли игнорировала все его попытки свернуть диалог в другое русло. Она была уже слишком пьяна, чтобы замечать изменения в интонациях Энгельса. То, что он вдруг оказался ближе, означало для неё теперь только то, что он приблизился. Не было никакой стратегии и плана на три хода вперёд. — А ты какой была, такой и осталась, — он долго глядел на неё, а потом добавил, — Хотя нет, тоже только часть. — Какая? — ей не то чтобы было важно его мнение, скорее она была готова обменяться оскорблениями, раз сама первая начала. — Спирт в крови, — коротко ответил Энгельс, произнеся не то, что подумал на самом деле. — Борешься за трезвость, пока твои же миротворцы скупают глиттер? — Откуда знаешь? Официант принес Долли новый напиток, она вынула соломинку и сделала глоток. — Смерть брата так повлияла на тебя? — Он погиб при исполнении — была облава на склад Гвоздики, и, знаешь, погиб только он. Знали, в кого стрелять. Глупая смерть. Незаметная и пустая. — И ты решил умереть великим? Последовать за своим отцом и… А что дальше, Энгельс? — Да, можешь смело рассуждать об этом, особенно потому, что пьяна, или потому, что никогда по-настоящему не сталкивалась с реальностью. А она такая: вылезающий гвоздь забивают. Изнутри системы я могу повлиять на больше, чем бунтуя вне её. — Ага, продолжай, — Долли оперла кружащуюся голову на руку, — Тебе легко быть таким убедительным, потому что я пьяна. Едва ли политики дадут тебе такое преимущество. — Тебе смешно? — Прости, забыла, с кем говорю, — её и правда теперь многое смешило. — Обязательно напиваться каждый раз, когда мы видимся? — Может, это традиция. — Или ты так просто не даёшь нам поговорить. — Ну и не говори. — Да, а что тогда? — Могу спеть. Или давай станцуем. Я знаю, что ты не танцуешь, а мне хочется. — Ты так долго жила взаперти, что не видишь ничего вокруг. — Вокруг музыка, — она торжественно произнесла это как тост, поднимая стакан. В зале, кроме них, не было никого. Энгельс подождал, пока она допила напиток, и встал. — Пойдём. Нам пора. — Разве? Куда? — она наморщилась, пытаясь вспомнить, куда им было пора, но это оказалось тщетно — ей, в общем-то, было всё равно. — Тебе же больше некуда идти, — она помотала головой в ответ на эти его слова, — Я позабочусь о тебе, пойдём. Аккуратно, ступенька. Он придерживал девушку, помогая ей не упасть. Это был не первый раз в их жизни, когда случалось подобное, но впервые они встречались не на её территории. Спустя пять лет и смену обстоятельств в Долли оставалось что-то прежнее — она была близкой и правдивой, а что-то изменилось кардинально. Теперь она не принадлежала ему безоговорочно, и это не устраивало его, хотя бы потому, что он считал это обладание своим правом. Энгельса не устраивали любые потери — это был бунт против его власти. У двери выход им преградил охранник. — Вы можете идти, девушка останется. — Я так не думаю. — Сказано, она останется. — В чём дело? — подошёл бармен. — Ладно, — Долли поняла, что разговор будет долгим. Сил слушать его у неё не было, она развернулась и, упав за ближайший столик, легла, положив тяжёлую голову на руки. Волосы, соскользнув на разгорячённое лицо, укрыли её от света. Глаза тут же закрылись, звуки разговора стали совсем далёкими, а потом вдруг затихли. — Долли? — Отстань, мне сказали, что я остаюсь. — Долли. Она не отвечала. Гвоздика присел, чтобы увидеть её лицо, она отвернулась. — Ладно, хорошо, — он потянул девушку за руку, вынуждая встать. Она сделала это нехотя, но и не сопротивляясь. В таком состоянии её за собой мог бы увести кто угодно, не только Энгельс. Гвоздика поднял девушку, перекинув через плечо, и вынес из бара. Долли не возражала, ей было безразлично, где она и что с ней происходит. Охранник открыл дверь, пропуская мужчину, несущего девушку. Сотрудники бара с облегчением выдохнули, когда дверь закрылась — с момента звонка Гвоздики и поступившего приказа не выпускать девушку и до того, как он сам приехал, прошло не более двух часов, но всё это время они были напряжены, ожидая, что станут невольными участниками кровавых разборок. Когда спутник девушки покинул заведение, им стало незначительно легче от того, что хотя бы очевидная вторая сторона конфликта исчезла, однако бармен не впервой имел дело с приказами Гвоздики, которые вынужден был выполнять за долг, и знал, что заканчиваются они по-разному, независимо от того, кого касались. Кто эта девушка, они не знали. За столиками давно уже никого не осталось, новых посетителей не пускали. На весь зал только мирно спала одна девушка, чьё присутствие здесь заставляло охрану и бармена готовиться к худшей ночи в их жизни. Когда Гвоздика забрал её, двери бара закрылись, и смена закончилась, так толком и не начавшись. Пустая улица слабо освещалась жёлтыми фонарями. Из полуподвального заведения напротив гудела музыка. У двери курила компания подростков. Усадив Долли в машину, Гвоздика перегнулся через девушку, вытягивая ремень безопасности. — Ты знаешь, — задумчиво проговорила Долли, будто только теперь увидела мужчину, — мы давно не виделись. — Это расстраивает тебя? — ядовитая нотка в этом вопросе была покрыта вежливостью именно так, чтобы ни в коем случае нельзя было подумать, что он вежлив. — Нет, — тихо ответила Долли. Гвоздика холодно улыбнулся ей. Она дала предсказуемый ответ в их обстоятельствах. Непонятным для него оставалось только то, что он сам делал здесь. Но вместо того, чтобы остановиться в поле взаимной неприязни, Долли продолжила, потеряв чувство грани: — Я собираюсь ненавидеть тебя, а это сложно, когда ты делаешь так. — Как? — Гвоздика в противовес ей вдруг стал серьёзным. — Оказываешься близко, — она потянулась к нему, он, защёлкнув ремень, отстранился. — Я думал, так наоборот легче начать ненавидеть. Не дав ей ответить, он захлопнул дверь и, обойдя машину, сел за руль, бросив: — Отсюда недолго. Долли молчала. На тротуарах не было никого — город спал. Пустые улицы выглядели совсем иначе, чем при свете. Долли задумчиво разглядывала чёрные окна домов. К6 так переживала насчёт того, где Долли будет жить, это оказалось просто, но она так и не узнала дорогу к своему настоящему дому. Сначала особняк Фиделя, затем дом Гвоздики, потом дом родителей Лео — ничто не звучало, как её дом. Когда они остановились и вошли в подъезд, девушка внезапно спросила: — Почему? Голос разлетелся коротким эхом по лестнице вверх. Свет падал только из окна, было тихо, но не пусто, а именно по ночному молчаливо. — Почему что? — Гвоздика переспросил без особых ожиданий от девушки, просто для того, чтобы её вопрос не повис в воздухе. Чтобы она ни сказала сейчас — всё могло быть искажено, впрочем, как и всегда. — Почему ты так думал, — в этот раз она заговорила тише, чтобы не было эхо. Лампочка вдруг загорелась, Гвоздика увидел, что девушка серьёзно глядит на него, и тут же свет снова погас, сделав всё вокруг чёрным, как её глаза. — Не скажешь? — раздался её деланно обиженный голос, — Тогда я не пойду. Она решительно села на ступени и с издёвкой поинтересовалась: — Что, дом без лифта всё ещё тебе нравится? Гвоздика помолчал, ожидая, что она прекратит ребячество, а потом вздохнул обречённо: — Ладно, — он обхватил её за талию, поднимая. — Хорошо, хорошо! Я пойду, пусти, — она замахала руками, требуя опустить её обратно. Когда он поставил её, она, держась за перила и напевая песню под нос, стала медленно подниматься по ступеням. Гвоздика шёл следом, готовясь поймать её. Пару раз девушка намеренно оступалась, делая вид, что падает, чтобы затем, удержав равновесие, одарить Гвоздику злорадной улыбкой и продолжить напевать: — Ноль-два, ноль на два. Не думай, что это 1/2, понятно? Даже не смей думать, что это засчитывается. Это не 1/2, это 0/2. 0/2 и точка. Она так настойчиво повторяла это, что он не выдержал и спросил обречённо: — Да-да, 0/2, господи, да хоть миллион на миллиард, что это значит? — 0/2 в мою пользу. Я спасла тебя два раза, ты хочешь отдать долг? Ты же здесь только из-за этого. Но это всё равно 0/2, даже не думай, что это 1/2. — Весело тебе? — он открыл дверь, впуская её внутрь. Она и правда могла быть сестрой Лео, это имело смысл — оба любили быть невыносимыми. — Я жила на третьем этаже, под окнами шёл узкий карниз, под которым ласточки стали вить гнёзда. Странные птицы. Никто так не кричал, как они. Чайки здесь — просто ангелы по сравнению с этими чудовищами, — она открыла окно и высунулась на улицу. Где-то играла музыка. — О чём ты? — он стянул её с подоконника. — Ни о чём. Я думала, мы говорим что угодно, кроме как отвечаем на вопросы. А ты задал вопрос. — Чтоб задавать вопросы, нужно было не пить. — Хорошо, если не хочешь со мной разговаривать, тогда давай танцевать, — они уже стояли так близко, что ей оставалось сделать только один шаг, чтобы опустить руки ему на плечи. Она сделала это, не спрашивая его, он не успел отстраниться или позволил себе не успеть. — Я возвращаю тебе танец. Свадьба была весёлая. Но не долгая. Она начала с этой мысли, злобной и ядовитой, а потом просто опустила голову ему на плечо. Это было странно — он мог быть предателем, мог быть дьяволом во плоти или причиной чьих угодно страданий, но его сердцебиение продолжало убаюкивать её. Может, ей подошло бы сейчас любое другое сердце, а может, это было не так. Особенным оно точно не было. Просто череда ударов. Но что-то в нём было. Что-то… нет, ей не удавалось ухватить эту мысль. Она бросила думать о ней. Его прикосновение ощущалось предсказуемым. Словно… словно это было нормально. Они не танцевали почти — со стороны, среди танцующих, они выглядели бы стоящими на месте, но у Долли и без того кружилась голова. Всё плыло, но это было не страшно, а как-то даже приятно, потому что было за кого держаться и он не уходил, а был рядом. Даже ближе, чем рядом. Долли не могла понять, всегда ли ей так хотелось касаться других людей, но сейчас она бы не хотела отпускать его. Только на этот танец она позволит себе поверить, что в пределах его объятий и есть её дом. Музыка смолкла, но он не отпускал её. Она отстранилась, зная, что всё это пройдёт, когда она проснётся. Её охватило непреодолимое желание уснуть, Долли еле дошла до спальни с помощью Гвоздики и, когда она уже накрылась одеялом, ей показалось, что она услышала: — Потому что тебя не было рядом, и ненавидеть всё равно не получалось.