Условия цветения

Они добрались до дома Помпеи уже вечером. Лео, уступив упрямству Долли, отказался от гиперлупа, хотя это и удлинило дорогу. Сестра выглядела подавленной. Лео знал, к чему обычно приводит её молчание, но в этот раз что-то было не так. Она не отгораживалась от мира, а, напротив, казалось, была полностью поглощена какой-то мыслью, которая требовала её безотрывного внимания и к которой она упорно возвращалась, несмотря на все попытки Лео её отвлечь. Её телефон, брошенный на заднее сиденье, молчал. Она на это не обращала внимания, зато Лео отсутствие попыток связаться с ними напрягло. Им дали уйти умышленно. И если у Гвоздики могло просто не быть мотивов искать их, то тишина со стороны отца говорила об обратном — они согласились с тем, что Долли исчезнет из-под их ответственности. Их всех устраивало, что её больше нет. Когда спустя час пути Долли предложила использовать Помпею, он принял это с готовностью. Пусть его и раздражала Камила, отрицать власть её семьи не приходилось. О влиянии говорил и дом, принадлежавший ей. Шестиэтажное здание, облицованное серым камнем на центральной улице — проходя мимо, нельзя было бы и подумать, что всё это служило для одной семьи. Перед тем, как выйти из машины, Долли повернулась к брату, обратившись к нему впервые за всю дорогу: — Спасибо. Не думаю, что возвращаться домой тебе безопасно. Может, будет лучше, если ты побудешь где-то ближе к Гвоздике. Дальше я сама. Ты уже многое сделал, ты не должен строить свою жизнь вокруг всего этого. — А если я хочу? — это было уже не возмущение, а пренебрежительная издёвка. Он понял, что его правда возьмёт верх. — Зато я не хочу, — она отвернулась, чтобы выйти. Он заблокировал двери. Долли грубо подёргала ручку, рассчитывая, что Лео разозлится и, пожалев машину, откроет, но вместо этого он спокойно спросил: — Что-то случилось там на острове? — Случилось, — буркнула Долли, оставляя попытки сломать ручку. — Это связано с Гвоздикой? — Ещё как, — мрачно ответила Долли. Лео заметно напрягся. — Что он сделал? Парень упёр взгляд в руль. После того, как сестра не ответила, он спросил снова: — Это случилось, когда вы спустились в лабораторию? Долли, не замечая перемены в брате, продолжила сердито: — Это случилось не сегодня и не вчера, а лет десять назад. Эти слова ничего конкретного не сообщили Лео, но что-то всё же прояснилось для него, потому что он выдохнул, снимая напряжение. — Их осталось не семнадцать. Их намного больше. Уточнять, что речь про клонов, необходимости не было. — Сотни, тысяча, больше тысячи, больше нескольких тысяч, не знаю, Лео. Их больше, чем мне под силу. Там не просто тоннели. Это выходы к другим базам. И там столько детей-клонов, что уже не имеет значения, оригинал ли я. — Но ты оригинал, — начал Лео убеждающим тоном, — Это всегда будет иметь значение. Ты, а не они. Это тебя использовали как донора без согласия. И ты должна решать, что с этим делать. — Что можно сделать с таким количеством людей? Возможно, Энгельс прав, и нужно смириться. А может, прав отец, раз на его стороне сила. — И ты хочешь остаться тут одна в таких настроениях? Этого я никак не могу тебе обеспечить, — и, не дав ей возразить, вышел, торопя её, — Пойдём. В доме Помпеи их ждали. Им ничего не пришлось объяснять или доказывать — охрана сразу провела их внутрь, передав в следующие руки. Жилым оказался не весь дом — первые этажи были заняты такими же бездушными коридорами, как в особняке Фиделя. Из кабинетов тихо выскальзывали люди в костюмах, выглядевших не парадными, а вжившимися в кожу. Они все двигались будто на цыпочках. Люди-тени, люди-обои. Они аккуратно обходили Долли, проплывали мимо Лео, юркая между ними. Девушка, провожавшая их, была такой же безликой — когда мимо проходил другой человек, казалось, что они могут слиться в единое серое месиво, и Долли держала внимание сосредоточенным на её спине, чтобы не упустить её, как шарик под стаканчиками фокусника. Было странно видеть людей свободных и разных и ощущать их так, словно они были копиями друг друга. Наконец они поднялись на третий этаж, и девушка оставила гостей перед высокой белой дверью. Коридор был светлый, тихий и скрипучий — паркет на полу издавал звуки от каждого шага. Как только провожавшая их девушка ушла, вокруг стало усыпляюще умиротворённо. Долли открыла дверь, не дожидаясь приглашения. На неё, в отличие от Лео, не производили впечатления все эти ухищрения для навивания страха перед властью. Она так долго жила в особняке, где её оставляли за бортом системы, что то, что теперь система хотела от неё, не действовало должным образом. Долли было без разницы на должности и власть. Единственным, что теперь волновало её, что оказалось действенным в этом мире, была сила, способность быть физической угрозой. И ей нужна была помощь, чтобы получить защиту. Долли решительно вошла внутрь, ожидая увидеть строгий кабинет с прямоугольным вытянутым столом посередине — это бы подошло дому и городу в целом, но вместо аскетичного интерьера ей открылась гостиная, заставленная хрусталём. Стол был затерян где-то в дальнем углу, за пушистым ковром и красным мягким диваном причудливой формы. Из стекла здесь было столько предметов, что Долли не могла разобрать, где кончалась одна вещь и начиналась другая. Большая часть из них была с трудом опознаваемыми лампами и подвесками, расщеплявшими свет на цветные пятна, бегавшие по стенам. Смуглый высокий Лео особенно выделялся на фоне этих белёсых хрупких стекляшек. Он так и остановился в дверях позади Долли. Девушка прошла внутрь, различив движение в повторенных сотни раз отражениях на стекле. Женщина, одетая в длинный халат, не спешила вставать к ним навстречу. Она полулежала на пуфе, следя за вошедшими. Как только Долли преодолела половину комнаты, она поднялась и быстро, но искушающе плавно потянулась к ней навстречу. Ей было больше 60 лет — сухое лицо без макияжа, иссиня чёрные волосы, такие же, как у Камилы, и красота в линиях морщин, ещё не глубоких, но уже лежащих на её точеных чертах. По ним было видно, что она часто улыбалась, но только ртом — уголки глаз были не тронуты паутинкой складок. Теперь она приняла радушный вид, протягивая к Долли руки с острыми ногтями. Девушка осталась на месте, не проявляя желания оказаться объятой этой женщиной, но та всё равно настигла её и сгребла в охапку. От её кожи пахло маслами макадамии, а от одежды — холодной свежестью. — А кто это? О тебе Камила не предупреждала. Ты её… Друг? — Это Лео, мой брат, — коротко объяснила Долли, посчитав, что после тесных объятий здороваться было бы неуместно, — Что вы можете предложить нам? В глазах Помпеи мелькнули огоньки. Она не нравилась Долли. — Ах, какая прелесть, — вздохнула женщина, проходя к столу, — Вы любите сразу к делу? Долли молчала, стоя посередине комнаты на ковре. Помпея села, так что халат распахнулся, оголяя её ноги. Она не стала его поправлять, а только медленно задвинула кресло глубже под стол, скрываясь за обилием бумаг и хрусталя. — Я могу дать вам то, что не даст сейчас никто. Право быть просто человеком, — пауза, а затем уже более собранным, деловым тоном, — Для Севера права человека — это не вседозволенность, а прежде всего защита. Мы не бросаем своих граждан. При этом она перевела взгляд с Долли на Лео, проверяя, были ли поняты её слова. Лицо Лео было живое, встревоженное и внимательное, а девушка казалась холодной и замкнутой. По ней сложно было даже определить, услышала ли она слова Помпеи — настолько неизменным оставалось её отнюдь не нейтральное выражение лица. — А взамен? — вопрос ненадолго повис в тишине. — А взамен мне нужно ваше присутствие здесь. — И только? — Да. — Что значит присутствие? — Что ты станешь гражданином именно северной части. Встань на нашу сторону. — Зачем вам это? — Тебя не было там, в шестидесятых, которые потом стали нулевыми, когда от всех столиц за несколько часов остались только котлованы и тени людей, солнца не было год, а люди продолжали умирать от облучения десятилетиями, и никто не мог им помочь. Вавилонская башня, ядерное оружие, теперь клоны — всё выходящее за рамки продуманного природой ведёт нас к катастрофе. Мы не можем этого допустить. Не в этот раз. Не я. Мне нужно, чтобы ты, как жертва этой системы, как явное доказательство того, что за собой несёт клонирование, была рядом, на нашей стороне. Вместе мы сможем не допустить худшего. Я хочу только оставаться на стороне мира. Только и всего. Мы все обязаны защищать человечество. Посмотри вокруг. Что ты видела на юге и здесь, у нас? — У вас я не видела ничего. Только памятник в новостях. И вас. — Север может показаться тебе жёстким, но такова цена за порядок. Что принесла мягкость югу? Наркотики, неумеренное богатство одних и беспросветная бедность других, бездомные, работа до конца жизни, рецидивы преступлений. На юге проще убить и забрать чужое, получив наказание и выйдя на свободу. На севере, у нас, нет необходимости в преступлениях — за помощью можно обратиться к государству. А те, кто выбирают иной путь… их ждёт то, к чему они идут добровольно. Свобода — это когда есть альтернатива преступлению, а не когда за преступление назначают игрушечное наказание только, чтобы доказать, что свобода есть. Ты не обязана верить мне на слово. Двери моего дома открыты, ты можешь увидеть город сама и вернуться, когда увидишь достаточно. Здесь безопасно. У нас нет гуляющих по улицам преступников. В отличие от юга. Там из дома и обычному человеку выходить опасно. Именно поэтому почти все миротворцы базируются на юге, а не здесь. Здесь даже ты можешь быть свободна. Долли обернулась к Лео, он смотрел на Помпею с явным одобрением, так, будто она говорила что-то, в точности выражающее его собственные мысли. Долли его восторга не разделяла. Ей, по большому счёту, оставалось безразлично всё, что женщина говорила, её волновало только то, что касалось её безопасности. И Помпея, хоть и окружала это обещание множеством нагромождённых громких идей, его всё же давала. Девушка чувствовала, что должна согласиться с чем-то, что заявляла Помпея, но не понимала, в чём именно. — Я вижу, ты колеблешься. Это правильно. Ты умная девчонка. Если клоны такие же сообразительные, как ты, всё даже сложнее. Не спеши с ответом. Думай. А пока, — Помпея прошла через всю комнату мимо Долли и остановилась у двери, — оставайся моим гостем. Она смерила Лео оценивающим взглядом, потом обратилась к девушке: — Вам нужны разные спальни или… — Он мой брат. — Как скажешь, — Помпея, ещё раз улыбнувшись, толкнула дверь, и обе створки легко откатились назад. Полы цветастого халата развевались от её стремительной походки. Долли тут же отстала. Свернув за угол, Помпея остановилась, дожидаясь девушку. Коридор здесь никак не отличался от того, что был на первом этаже, но было значительно тише. — Вы будете друг напротив друга, ладно? Теперь мне нужно идти, но мы сможем продолжить позже, а пока располагайтесь. Любой в этом доме к вашим услугам. Долли хотела поговорить с Лео о том, что они услышали от Помпеи, но, как только он сел на диван, сон стал склеивать его мысли, и Долли поняла, что от полудремлющего парня толку не будет. Она вышла, тихо закрыв за собой дверь, и вошла в спальню напротив. Они были зеркально одинаковые. Светлые, большие, но без роскоши. Из-за окна шумела улица. Долли открыла его, впуская свежий воздух. Шум стал громче, пыльный жаркий воздух крайне неохотно проникал в комнату. Напротив дома было припарковано всего несколько машин, плотный поток двигался в обе стороны. Девушка легла на кровать, раскинув руки. У неё снова не было дома. И отчего-то ей начинало казаться, что теперь у неё нет и её самой. Она вполне могла вернуться к отцу, но это не был её дом. Никогда не был. Особняк на острове, лаборатории — всё такое же пустое, как коридоры в доме Помпеи. Долли всегда хотелось домой, где бы она ни была. Это ощущение тоски, будто через сердце продели нить и тянут, тянут куда-то в неизвестную сторону медленно и настойчиво, не покидало её с тех пор, как она себя сознавала. Долли всегда казалось, что это вполне конкретное чувство, нужда в доме как в укреплении. Она думала, что найдёт дом, четыре стены, и это чувство пройдёт. Но оно не проходило ни в доме мафии с Камилой, ни у Помпеи, ни даже с матерью. В доме Лео чувство, что ей нужно домой, было почти таким же сильным, как в доме отца. Ей просто всегда хотелось прийти куда-то и оказаться там, где нужно. Там, где будет ясно, что ты пришёл. А пока она оставалась в вечном изматывающем пути, и казалось, что нить перестанет пронзать сердце тоской только, когда оно остановится. И всё же эта нить когда-то на момент остановила движение. Она не исчезла, но не точила девушку, по крайней мере, однажды. Это случилось само собой, даже против её воли, и от этого ей не хотелось брать это исключение в расчёт. Когда Гвоздика был рядом, нить замирала. Почему-то от его присутствия начинало казаться, что и ей в этом мире есть место, что пазл складывается и все шестерёнки встают в пазы. Время будто больше не имело значения, оно шло не за и не против, каждая минута была вовремя. Так зависеть от другого человека было ещё хуже, чем чувствовать тоску. Тем более теперь, когда их пути разошлись, не стоило думать о случайности как о потенциальной закономерности. Впрочем, может быть, он и обманывал её, пытаясь убедить в своих чувствах, но покой, который она смогла ощутить, был пусть и побочным, но настоящим подарком. Нужно было подумать о стольких вещах, но Долли, чтобы не думать только об одной конкретной, отогнала прочь сразу все. Телефон, подключённый к розетке, включился. Ей звонил только Энгельс. В голове снова всплыл вопрос пилота о том, кого она видит, глядя на Гвоздику. Теперь, она, кажется, видела правду. Она перестала быть удобной в этой игре, и игра закончилась. Она больше не нужна. Тогда и он должен быть не нужен. Разве это не то, к чему она всегда была готова? Все уйдут, никто не останется. Только она одна и больше никого. Долли набрала Энгельса снова, ища в нём что-то, что не находила больше нигде. Не находила и в нём, как выяснилось, но с ним всё казалось ближе. — Долли? — Да. — Ты у Помпеи? Это не секрет. Долли знала, что он улыбается. Она поставила телефон на громкую связь и снова откинулась на подушки, бросив его рядом. — А от кого это должен был быть секрет? — Я бы на её месте так открыто об этом не рассказывал. Она уже готовит на завтра обращение. Думаю, речь пойдёт о тебе. — Я ещё ни на что не соглашалась. — Правильно. Прежде чем это сделать, нужно узнать больше. — Ты имеешь в виду что-то конкретное? — Долли приподнялась на локтях, сосредотачиваясь на словах Энгельса. За окном гудела улица летнего города. — Угу. Да. Вполне. Она, наверное, уже рассказывала тебе про своё величие и стабильность севера? Всё это построено на двух вещах. Тюрьмах и соглашении с Гвоздикой. Она добилась порядка, сажая в тюрьмы без разбора всех. Трудовые лагеря — это оплот Севера. Она смогла создать систему лагерей, потому что люди поверили в её силу, она говорит, что вылечила Север от наркоторговли. На самом деле она захватила монополию. Долли вспомнила, что и об этом отец говорил ей. Мельком, только в общих формах, но она знала и о том, что Юг пронизан наркоторговлей, и о том, что Север полон тюрем. Обе эти проблемы Фидель планировал решить с помощью клонов. То, что говорили Помпея и Энгельс, только подводило девушку к мысли о том, что отец прав. Как бы радикально ни звучали его идеи, он хотя бы предлагал что-то, пока остальные только использовали друг друга. — Но люди не перестали употреблять наркотики. Просто теперь это слишком дорого для обычных людей, и те, кто пытаются обойти закон, уезжают в лагеря навсегда. А те, кто может позволить себе платить на таможне, также привозят вещества, просто уплачивая за них непомерно высокий налог. Когда кто-то не устраивает Помпею, у него находят глиттер. И если этого недостаточно, то их обнаруживают в крови. Даже если человек думал, что он чист, его находят. А те, кто платит, остаются чисты при любых анализах. Её запрет на наркотики — это способ давить на людей. И это держится только на том, что Гвоздика не занимает рынок в обмен на обеспечение безопасности.Ты можешь убедиться в моих словах. Помпея — такой же наркоторговец, как Гвоздика. И когда поймёшь это, вспомни, что моё предложение всё ещё в силе. Здесь ты будешь в безопасности. Спрашивать, откуда Энгельс получил информацию, не было нужды. — И ты, как будущий глава миротворцев, закрываешь на это глаза? — Не я придумывал правила игры. — Как удобно, — сухо отметила девушка, завязывая шнурки. Сидя внутри дома, она едва ли могла выяснить, кто прав. К тому же, она не могла бесконечно задавать себе тупиковые вопросы о том, что нужно было Гвоздике от неё. Ей нужно было наконец узнать что-то самой. Не услышать, не догадаться, а увидеть. Сделать свои выводы. Иначе все так и продолжат ей врать. — А что делаешь ты, Долли? Катаешься между городами и пытаешься откреститься от всего? Не выйдет. Чем быстрее ты увидишь реальность, тем лучше для тебя же. — Какую именно реальность, Энгельс? Ту, что удобна тебе? — Любую, где есть что-то кроме тебя. Ты видишь только то, что хочешь. Реальная жизнь другая, здесь нужно постоянно с чем-то соглашаться, даже если твои интересы не учитываются. В этом мире нет того, что ты ищешь. Попробуй, но ты не найдёшь, остаётся только смириться и принять, что ты здесь не одна. — Это вполне очевидно. Меня много. Это всё и меняет. — У всех людей есть обстоятельства. Ты не особенная. Оба были спокойны, говоря эти слова друг другу, будто не ссорились, а обсуждали обед. — И что ты предлагаешь? Долли закрыла окно. На противопожарной стороне улицы осталась только одна машина. Людей на улице почти не было. — Даже сейчас ты отдаёшь приказы, — рассмеялся Энгельс. Долли вышла на улицу, оставив за собой жёлтую большую спальню в таком виде, будто в ней до этого не было никого. Все вещи Долли помещались в карманы. Девушка оборачивалась несколько раз по пути, ожидая, что из дома Помпеи за ней выйдут, но похоже, та и вправду считала город безопасным. За Долли никто не шёл. Дома, которые она проходила мимо, все были не выше пяти-семи этажей. Здания с лепниной и колоннами перемежались типичной блочной бежево-серой застройкой. Машины начинали сбиваться в пробку. Из открытых окон нескольких автомобилей громко играла музыка. Спешащие с работы прохожие обгоняли тех, кто медленно прогуливался. Лучи садящегося солнца окрашивали улицу в медовые тона. Девушка прошла улицу до конца. Как и объяснял Энгельс, дальше она сворачивала вправо, но ей следовало перейти улицу и зайти в арку. Среди всех этих мирных людей, живущих такую тихую жизнь, то, что искала Долли, казалось совсем инородным. Будто от того, что существовали эти люди, не могло существовать совсем другой стороны жизни. А до этой оборотной стороны жизни и правда вела всего одна дверь, скрытая за аркой. Ещё на лестнице знакомый тошнотворный запах дыма стал сгущаться, пока не превратился в плотную пелену. Долли остановилась у единственной двери, уже зная, что увидит внутри. Такие же трубки из стекла, как те, что курили гости отца, когда приезжали спонсоры. Деревянная дверь, выкрашенная бурым, открылась, и наружу вышло двое мужчин. В мелькнувшем за дверью помещении Долли не увидела больше никого. Видимо, это была своеобразная проходная. Только одна стойка и несколько дверей рядом. Зато дыма внутри было ещё больше. — Вам что-то подсказать? — мужчины загородили собой дверь. Долли отступила назад. — Нет, извините, я ошиблась. Ей уже не хотелось видеть то, что скрывалось за дверями. Запах, едкий и тягучий, она спутать не могла ни с одним другим. Она не увидела, по большому счёту, ничего, и в то же время это изменило многое. Помпея лгала ей. Спеша, она развернулась и, не оборачиваясь, вышла на улицу. Долли задержалась у дома, вдыхая свежий воздух. На детской площадке внутри двора качалась на качелях девочка в полосатых шортах. Спрыгнув, она ловко приземлилась, коснувшись ладонями земли, и убежала к матери, державшей открытой дверь подъезда. Когда девочка скрылась в темноте лестничной клетки, Долли отвернулась, уходя в арку. — Девушка! Это был не один из тех, кто стоял у дверей. Одет он был иначе и вёл себя развязнее. Она ускорила шаг. Мужчина последовал за ней. Схватив Долли за руку, он заставил её остановиться. Его одежда, волосы и кожа пропитались дымом. Долли плохо видела его в полумраке арки, глаза ещё не привыкли ко тьме, но она ощущала близко к себе исходящие от мужчины запах дыма и тепло. Он приблизился к ней ещё на шаг, так что не осталось сомнений в том, что он делал это намеренно. Он не говорил ничего, и Долли почему-то не могла ни закричать, ни даже попросить её отпустить, она молча продолжала пытаться вырвать руку, но мужчина, хоть и стоявший на ногах неуверенно, был сильнее её. Её попытки вырваться приводили только к тому, что он заваливался на неё. — Пойдём покатаемся. Он не угрожал, даже не давил, скорее просил. Но не отпускал. Долли даже не чувствовала страха. Её просто сковало от ужаса, и она продолжала бесполезно тянуть руку. Он начал тянуть в обратную сторону. — Отпусти, — наконец выдавила Долли. От стены отделился ещё один силуэт. — Тебе сказали отпустить. Крепкая рука, исполосованная продольными шрамами, опустилась на предплечье державшего Долли. Девушка дёрнулась в сторону, как только пальцы, сжатые на запястье, разжались. — Что ты вообще здесь забыла? — рявкнул незнакомец. Долли не ответила ему, она выбежала из тёмной арки на свет улицы и быстро ушла, не оборачиваясь. Ей было дурно, и страх только теперь догнал её. Она так часто оборачивалась назад, что прохожие тоже начали оборачиваться, пытаясь понять, куда она смотрит, однако за ней никто не следовал. Помпея соврала ей сразу в нескольких вещах. Но то, что она, видимо, всё же отправила за ней охрану, сыграло Долли на пользу, этого она не могла отрицать. Машины у дома уже не стояло. Долли не было не больше полутора часов, но дом, покинутый работниками, выглядел теперь совсем иначе. На входе не было мужчины, встретившего их днём, по коридорам не бегали люди в костюмах, даже пыль и та, казалось, замедлилась. Только Долли не могла успокоиться. Лео так и продолжал спать. Долли не стала его будить. Ей не стало бы легче от его беспокойства. Она прошла в свою комнату и заперлась в ванной. Она долго смотрела на воду, с шумом падавшую на дно раковины, прежде чем смогла отвести взгляд от потока. Вода текла и текла, и казалось, нужен будет целый океан, чтобы перестало быть так страшно. И всё же страшно быть не перестало ни через полчаса, ни через час. Телефон с чёрным экраном лежал на бежевом коврике у ванной, и Долли точно знала, что тот, кого она ждала, не позвонит. Она сама сделала всё, чтобы он не звонил. Так было правильно. Нужно было учиться жить так же, как она жила до этого — без него. Это не должно было быть сложным — она ведь не поверила ему… …Холодный ветер заставляет неметь кончики пальцев. Она стоит на той же площади, которую неделю назад видела по телевизору. Отсюда, со сцены, всё выглядит немного иначе. Солнце слепит, отражаясь в отполированных плитах, на которых высечены имена героев. Сегодня холодно. Множество незнакомых лиц обращены в её сторону, но сама она не смотрит на них — вид ей загораживают операторы, направляющие на неё ряд камер. Одежда, которую ей подготовили, выглядит так, словно ею намеренно хотят показать заботу, но Долли то и дело поводит плечом — ей мешает неотрезанная бирка. Край бирки щекочет её спину при каждом движении. Долли знает, что Лео стоит где-то у сцены сбоку, вне камер, но рядом. О чём они договорились с Помпеей, она не знает, но то, что Лео согласился с такими условиями, успокаивает её. Толпа взрывается аплодисментами и криками, когда на сцену поднимается Помпея. Она выглядит в точности так же, как на экране телевизора — ничего общего с женщиной, носящей шёлковые халаты на запах. Камеры включаются. Долли не задаёт вопросов. — Сегодня я обращаюсь к вам с открытым сердцем и искренним желанием поделиться своими мыслями о нашем будущем и о том, что происходит вокруг нас, — торжественно начинает Помпея, — Мы живем в удивительное время, когда перед нами открываются новые горизонты и возможности. Я горжусь тем, что могу служить вам, и вместе мы продолжаем строить сильное и процветающее общество. Однако, как ваш лидер, я не могу оставаться равнодушным к тем вызовам, которые исходят от наших соседей. Долли поднимает глаза, ища Лео, но вокруг только камеры и незнакомые люди. Пробежав по их лицам быстрым взглядом, она снова опускает глаза в пол. Всё это очень похоже на то, к чему она привыкла. Поиск спонсоров. Она будто снова должна продаваться, только теперь не может понять, за какую цену и какую роль нужно играть. Слова Помпеи, разлетающиеся эхом по краям площади, постепенно вырисовывают девушке силуэт предъявляемых к ней ожиданий. — Я хочу, чтобы вы знали: мы всегда стремимся к миру и сотрудничеству, но также должны быть внимательны к тем, кто может заблуждаться на пути к прогрессу. Перед вами девушка, ставшая жертвой одного из преступлений, совершённых Югом против человечества. До того, как Лео объяснил ей это в гараже, когда они искали остров на карте, Долли даже не знала, что остров Фиделя принадлежит территории Юга. — Последние годы мы видели положительную динамику в криминальной статистике с тех пор, как смогли перенаправить силы миротворцев на юг, освободив их резервы на севере. И это, несомненно, является именно вашей заслугой, как законопослушных граждан. Сняв нагрузку с миротворцев у нас, мы помогли восстановить порядок на юге. Однако нашим соседям снова нужна помощь. Наша сила заключается не только в нашем единстве, но и в нашей способности видеть правду. Мы должны помнить, что история учит нас, что ошибки могут привести к непредсказуемым последствиям. Помпея многозначительно глядит вдаль, потом переводит взгляд на мемориал по центру площади и продолжает: — Долли лишили всех прав гражданина ради собственных амбиций. Её клонировали более 20 раз. Толпа, как единый организм, содрогается при этих словах. Люди шепчутся, все хотят что-то сказать, и никто не хочет пропустить следующие слова Помпеи. Помпея, довольная реакцией на свою речь, даёт им время на то, чтобы выразить удивление. — Использование человеческого тела в научных целях допустимо только с его добровольного согласия. На севере мы добились справедливости. Толпа одобрительно гудит. — Но с этой девушкой поступили нечестно. Сегодня она получит наш паспорт, став равной вам гражданкой. С этого дня Долли может полагаться на нашу защиту. Более никто не сможет безнаказанно навредить ей. Эта девушка, встав в наши ряды, получила то, чего не мог ей гарантировать более никто. Свободу. И чтобы не допустить попрание наших прав в будущем, сегодня я объявляю полный мораторий на проведение любых исследований, ставящих целью клонирование. Мы отнюдь не жертвуем прогрессом. Мы снова делаем выбор в пользу человечества. Грохот аплодисментов. Помпея оборачивается к Долли, приглашая её к трибуне. Долли встаёт, ветер пробует расшевелить складки на её юбке, но плотный материал не поддаётся. Долли чувствует себя так же. Пластиково. Она наконец находит в толпе глаза Лео. Он одобрительно кивает ей, подбадривая. Она делает один шаг навстречу Помпее. Люди наклоняются вперёд, желая оказаться к ней ближе. Полиции приходится надавить на ограждение с обратной стороны, чтобы оно не завалилось. У экранов миллионов телевизоров люди тоже наклоняются вперёд, рассматривая Долли. По ту сторону камер может оказаться кто угодно. И все они ждут чего-то от девушки. Может быть, в это время на неё смотрит Кольт, или отец, или Энгельс. Или Гвоздика… Мать точно смотрит. Но не видит. Лео впивается в неё таким взглядом, будто ей есть куда бежать. А бежать некуда. Долли подходит к Помпее. На кафедре перед ней лежит крохотная книжка с её фотографией на странице. Фотография сделана вчера. Долли наклоняется и ставит под ней подпись. Подпись тоже придумана вчера. Оператор наклоняет камеру к столу, демонстрируя на экранах руку Долли, пишущую собственное имя. Когда он отводит объектив, захватывая лицо девушки, она видит себя в отражении в стекле и не узнаёт. Толпа разрывается приветственными криками. Лео кивает. Помпея жмёт ей руку. Камеры направляются на ликующий народ. Долли больше не показывают. Весь оставшийся день по главным каналам повторяют одни и те же нарезки. Помпея объявляет мораторий на исследования. Долли принимает паспорт. Толпа. Мнение экспертов. Вечером на площадь свозят книги, содержащие информацию о клонировании. Лысый генетик показательно пробует разорвать собственную докторскую, твёрдый корешок не поддаётся его старым испещрённым оранжевым пятнами рукам, тогда он начинает вырывать один лист за другим и бросать их в общий костёр. Пламя подхватывает листы и поднимает отрывки строк вверх. По краям площади дежурят пожарные машины. Долли выключает телевизор и закрывает шторы, но свет от мигающих ламп машин спасателей продолжает проникать в комнату — по всему городу жгут книги. На противоположной стороне улицы, между пожарных машин, стоит чёрный автомобиль…