Условия цветения

Утром моросил дождь, но когда она вышла из самолёта, вместо плотного купола из серых туч увидела над собой кристально чистое небо с искрящимся диском солнца по центру. С собой из вещей у неё была только небольшая сумочка на цепочке. Планировалось, что Долли вернётся обратно уже вечером. Отправив девушку на демонстрацию клонов, Помпея хотела показать силу Севера: никто не посмеет навредить их гражданину. И правда, охрана проводила Долли до трапа, и дальше она осталась наедине с журналистами, следовавшими теперь за ней по пятам. Те, с которыми она летела, уже успели задать ей все вопросы на борту, но в аэропорту её ждали новые. Выстроившись плотным рядом, они держали наготове микрофоны и камеры. Долли не нужно было даже искать их. Как только она вышла из трапа в здание, её тут же залили светом вспышек. Лео пытался донести до сестры, что говорить с ними нужно осторожно, но говорить ей не хотелось вовсе. Долли не понимала, отчего клонирование вызывало такой интерес, и люди, задающие одни и те же вопросы, казались ей бесполезными. Она испытала почти отчаяние, наткнувшись на ещё одну порцию журналистов в холле аэропорта. Даже те, что были с ней с самого начала пути, снова включили камеры. Отовсюду выкрикивали вопросы. Девушка сначала растерянно молчала, пытаясь понять, на какой из них следует отвечать. Журналисты перекрикивали друг друга и, прежде чем Долли успевала понять, откуда прозвучал один вопрос, тут же кто-то задавал другой. Поняв, что они не пропустят её, пока она не скажет хотя бы что-нибудь, Долли определила для себя девушку в первом ряду и начала говорить с ней. — Известно ли вам, кто является вашим «оригиналом»? Если да, то что вы знаете о ней? Как вы узнали, что являетесь клоном? Кто вам рассказал? — Я не клон. — Южные источники сообщают иное. Долли, поморщившись, переключила внимание на мужчину с ярко-синим микрофоном. — Как долго, по вашим данным, продолжался этот проект? — Двадцать два года. С моего рождения. Первый клон был моложе меня меньше, чем на год. — Считаете ли вы, что клонирование людей должно быть разрешено? Планируете ли вы подавать в суд на учёных и организации, причастные к проекту? Как вы относитесь к вашим клонам? Чувствуете ли вы с ними какую-то связь? Долли перевела взгляд дальше, на тех, кто стоял позади. Невысокая девушка, напоминавшая бледностью Бретту, уловив секундную тишину, выкрикнула: — Боитесь ли вы за свою безопасность? Её вопрос разлетелся по холлу, все молчали, сильнее вытягиваясь к Долли с микрофонами. Бледная девушка продолжила нерешительно: — Считаете ли вы, что учёные могут попытаться вас «вернуть» или навредить вам? Долли протянула руку, чтобы взять микрофон девушки, но другой журналист, оттолкнув её глубже в толпу, задал свой вопрос: — Не боитесь ли вы, что вас будут использовать в политических целях? И тут же все снова заговорили хором: — Чувствуете ли вы себя знаменитостью, благодаря этому скандалу? — Будете ли вы нести ответственность за действия, которые совершат клоны? — Считаете ли вы, что имеете душу? Верите ли вы в Бога, после всего, чему стали свидетелем? — Как вы докажете, что клонирование было совершено без вашего согласия? Вопросы снова и снова поражали девушку своей глупостью. — Клоны младше меня на два года. Я не могла дать своего согласия в этом возрасте. Из рядов журналистов вырвалась женщина с короткой стрижкой. Она схватила Долли за руку и начала трясти, выражая какую-то несвязную благодарность. — Вы многое делаете для того, чтобы остановить репродуктивную эксплуатацию в будущем, это очень смело, и мы поддерживаем вас. — Зато эта эксплуатация теперь ляжет на нас, — крикнул другой женский голос из толпы. Женщина перестала трясти Долли за руку, но не отпустила, а обернулась в сторону говорившей, держа девушку за запястье, будто они теперь были связаны. — Ни в будущем, ни сейчас, никогда! Мы должны не допускать использования женского организма в качестве инкубатора! Долли рассматривала стеклянный потолок здания, пока женщина продолжала трепать её руку. Голубое небо было расчерчено толстыми балками, стыкующимися треугольниками. Эта отгороженная голубизна захватила всё её внимание так, что она с усилием заставила себя сосредоточиться на людях рядом. Как только женщина схватила её за руку, к ним направились миротворцы. Женщина, вошедшая в исступление, пытаясь перекричать толпу, вцепилась в Долли так, что её пальцы пришлось разжимать силой. — Ну и зверюга, — прошипел один из парней, удерживающих её за плечи от того, чтобы броситься на обидчика, утащив за собой Долли. Крики привлекли внимание некоторых людей, кто-то останавливался, чтобы снять всё на телефон, другие, спрашивали, кивая в сторону Долли, кто она такая. Прошло всего трое суток с того дня, когда Долли получила паспорт. Сначала по новостям всё время крутили её и Помпею, а потом всё чаще стал мелькать Георг. Он обещал принять на Юге всех беженцев, не согласных с политикой Помпеи. Цензура, запрет на генетические разработки — всего этого не было у него, и он приглашал учёных в местные университеты. Долли уже почти не помнила его лица, но когда увидела его на экране, сразу выделила среди сопровождавших его политиков. В нём ничего не выдавало человека, обладающего властью, но его нейтральность сама по себе подразумевала способность играть сразу за несколько сторон. Энгельс не имел с ним внешне ничего общего, кроме худобы. Долли до сих пор не могла для себя объяснить его вовлечённость в проект. Отец говорил, что Георг придерживается его собственных взглядов на стратегию развития общества, но что-то казалось девушке странным в этом блёклом человеке. Наконец руку Долли высвободили из хватки женщины. Миротворцы расчистили девушке дорогу, проводив её через собравшуюся толпу. У выхода её ждал внедорожник, кто-то открыл ей дверь. — Спасибо, — не глядя кивнула девушка. — Пожалуйста, — ответил ей голос Энгельса. Она удивлённо обернулась, он закрыл дверь и, обойдя машину, сел рядом, дав водителю разрешение ехать. — Отвезёшь меня к отцу и убьёте? — она не то чтобы шутила, но и напуганной не была. — У тебя варварские представления о нас, — фыркнул Энгельс, не отрываясь от телефона, — Я миротворец. Это значит, что моя задача — защищать мир, мне не нужна твоя смерть. — А твоему отцу? Энгельс вздохнул и убрал телефон. Он знал, что этого разговора не избежать, да и не собирался этого делать, но то, насколько девушка прямолинейно начала его, не оставляло надежды на его лёгкий ход. — Насколько я знаю, нет. И всё-таки, где вся охрана? Ты своего рода знаменитость. Почему Помпея отпустила тебя так? Город, к которому они приближались, был незнаком Долли. Она была в Южном полисе только мельком, когда забирала Камилу. Теперь она видела его с другой стороны. Дома, высокие и причудливые, разительно отличались от тех, которыми застраивали северную часть страны. Они все выглядели новыми и чистыми, людей на улицах было значительно больше, всё вокруг было ярче и пестрее, чем на севере. — Сказала, что это безопасно, — пожала плечами девушка. Пока её брат увлечённо погружался во всё, что предлагала Помпея, она сама проводила дни, бродя по городу. Дома занятия ей не находилось, или наоборот, находилось внезапно много, и поэтому она старалась избегать встреч с людьми и с собственными мыслями. Лео не замечал в ней особенных перемен, его вполне устраивало то, что девушка находилась где-то поблизости и в безопасности. Долли выслушивать его восторги о Помпее тоже не хотелось, и они оба оставались довольны короткими обменами репликами, заменившими им общение в эти дни. — Энгельс, что ты думаешь насчёт всего этого? — Насчёт чего? Того, что ты сбежала в дом к наркодиллерам вместо того, чтобы просто обратиться ко мне? Или насчёт того, что теперь ты накаляешь обстановку так, что, кроме отца и клонов, твоей смерти хочет всё больше людей? Или насчёт того, что ты вообще меня не слушаешь? — А Георг? — Что? — Разве твоему отцу не нужно, чтобы всё шло по плану Фиделя? — А причём здесь я? — Ты не слишком молод для своей должности? — А ты не слишком смелая для того, кто должен меня бояться? Значит, сама не веришь, что я хочу участвовать в твоём устранении. И правильно. Всё будет в порядке. Я буду рядом. Никто не навредит тебе. И всё же, если Помпея рассчитывала именно на это, это опрометчиво. — Может, она ни на что не рассчитывала, — неуверенно проговорила Долли. Энгельс категорично отрезал: — Нет. Помпея и отец знакомы ещё с молодости, я знаю её с детства. Она всегда всё рассчитывает. Мне кажется, иногда, что она даже Камилу спланировала как проект специально под Гвоздику. Настолько она щепетильна. — Что значит спланировала под Гвоздику? — Ну, под его отца она не успела, ей самой тогда шестнадцать было, а когда стало известно, что появился ещё один наследник, как-то очень быстро появилась Камила. А Помпее тогда уже тридцать пять было. — Наследник это… — Считай, он наркобарон в третьем поколении. У них с Камилой разница года в три, потому что о Гвоздике сначала вообще никто не знал. Да и как узнаешь, если родители по помойкам таскаются. — Разве Роза не была богата? — Она была, но какое ей было дело до сына наркомана и его отпрыска. А может, она знала, что он не его, вот и не интересовалась. Только это не важно, верно? Больше вас ничего не связывает. — Да, пожалуй, больше не важно, — медленно проговорила Долли. — И послушай, Долли, не думай, что Помпея — это твой единственный выход, — Энгельс обернулся к ней, — Оставайся со мной. Он был серьёзен. — Тебе не обязательно возвращаться обратно. Ты можешь хотя бы подумать над этим? — Остаться в качестве кого? Она произнесла это, и только потом поняла, что фраза имела слишком много значений. — Кого захочешь. Энгельс не улыбался и не пытался увиливать. Долли редко видела его таким, это было непривычно и даже неуютно, но остановиться, не добившись своего, она не могла. — А варианты? — Их множество. Но главное, ты будешь собой. Я не Помпея и не Георг, чтобы пытаться растлить тобой людей. Я не Гвоздика, я не боюсь потерять что-то, оставаясь с тобой. Сейчас только миротворцы могут обеспечить тебе и всем мир. Мы изначально должны быть независимыми. И теперь самое время присоединиться к нам. Ко мне. — Он не боялся, я сама ушла. — И где он? Долли, посмотри вокруг. Тут его нет. Знаешь почему? — Энгельс, задумавшись, поднял упавшую на плечо Долли длинную прядь и начал крутить её в руке, как делал множество раз до этого. Локон соскользнул из пальцев, обвивая запястье. Его прикосновения, такие обыкновенные раньше, теперь стали неприятны ей. Было что-то неправильное в том, что он так дотрагивался до неё. Он не заметил этого. — Он не такой, как мы. Он другой. У него нет души. Он не продал её, ему не приходилось нуждаться, он сам и есть дьявол. Он холодный и по-своему пустой. Всё, что он делает, преследует его личные цели. Ты перестала ему помогать в их достижении, и его больше здесь нет. — А разве ты другой? — Может быть, и нет. Если я такой же, ты остаёшься? Долли мотнула головой, вытягивая волосы из его руки. — Почему нет? — он искренне удивился. — Я не сказала нет. — Значит, остаёшься? — Ты невыносим. Водитель мягко остановился у стадиона. Вдоль овального фасада развивались флаги. Людей с этой его стороны почти не было, зато с другого бока тянулись длинные очереди во все сектора. Демонстрация клонов должна была занять не так много времени, но перед этим планировалась речь Георга и прочие организационные мелочи, превратившие всё в настоящее представление, на которое за сутки билеты распродали полностью. Все хотели увидеть будущее. Клонирование, считавшееся до этого возможным, но трудно воплотимым, должно было сегодня здесь, на арене перед ними, оказаться ещё одной покорённой человечеством вершиной. После ядерной катастрофы все крупные открытия касались именно человеческого организма, и теперь люди были вполне готовы принять любое чудо за новую данность. Группа вооружённых миротворцев проводила Долли до входа на стадион, оставшись у дверей. Энгельс ободряюще улыбнулся девушке, они зашли в лифт. — Почему они остались там? — Внутрь нельзя с оружием. — Всем, кроме тебя? — Нет, вообще всем. Долли не видела, чтобы он отдавал кому-то табельное. Лифт был новый, будто специально собранный под демонстрацию. В чистых зеркалах они вдвоём повторялись миллионы раз, отражения отражений уходили до бесконечности вдаль. Вдвоём они смотрелись как солнце и луна. Энгельс вечно смеющийся и светлый, и Долли, будто светящаяся холодом. Они идеально дополняли друг друга. Эта внешняя гармония была так очевидна, что Долли, уловив её, замерла на мгновение. Энгельс заметил её взгляд: — Волнуешься? — Не то чтобы. Отца я давно не видела, но едва ли ему есть, что сказать нового. А остальное… Меня сложно удивить, — криво улыбнулась в ответ Долли. Энгельс взял её за руку, успокаивая. Двери плавно открылись. В залитой солнцем ложе, облокотившись на бетонное ограждение, стоял Гвоздика. Его взгляд без особого интереса охватил вошедших и вновь вернулся к заполнявшимся трибунам. — Мы уже виделись сегодня, вот он и не здоровается. А тебе он намеренно грубит, — расплылся в улыбке Энгельс. — Откуда мне знать, кто это из клонов, — равнодушно проговорил мужчина. — Это не клон. — Правда? — ему было кристально безразлично. На лице не отобразилось ни удивления, ни узнавания. Казалось, ему от их появления стало только скучнее. — И зачем она здесь? Он сказал это с таким невозмутимым выражением лица, что Долли вскипела до ярости. Ей захотелось разбить его ледяное выражение лица. Но она осталась такой же спокойной. Удержав Энгельса у двери, она тихо спросила его: — Ты знал? — Да, конечно, — он и не пытался говорить тише, — Я же отвечаю за твою безопасность. — Почему не сказал? — зашипела Долли. Энгельс уставился на неё невинно: — Ты сказала, вас ничего не связывает. Он сказал то же. Зачем вас предупреждать? Тем более, это ничего бы не изменило. Сказал, что ничего не связывает? Долли будто укололась об иголку. Не смертельно — но всё тело пронзает короткий импульс. «Ничего не связывает». Трибуны зашумели. Долли не подошла ближе к краю, оставаясь в тени. Она не видела, кого приветствовала публика. Гвоздика так и замер на месте, в левом углу ложи у перил. Только Энгельс расслабленно бродил по комнате. Наконец он сел рядом с Долли и начал перебирать её локоны, заплетая косы. Гвоздика, заметив это, отвернулся от трибун, спокойно наблюдая за Энгельсом. Его скула дёрнулась, но он ничего не сказал, молча поставив пустой бокал на высокий столик. В центре стадиона был установлен огромный экран, на котором транслировалось происходящее внизу. Из ложи, в которой находилась Долли, сцену было видно и без него, но от того, что она оставалась в глубине комнаты, составлять представление о том, что готовилось, могла только из мелькавших на краю экрана кадров. Ударив по трибунам, заиграл гимн. Люди встали, запевая строки, на экране мелькали лица людей. Кто-то плакал. Дети размахивали воздушными шарами на палочках. Долли казалось, что всё это просто вчерашний сон, не имеющий никакого значения. Двери лифта открылись, внутрь вошёл пожилой мужчина лет семидесяти, невзрачный и внешне слабый, а за ним Фидель, вытянутый как струна, стройный и молодой. Что-то в его движениях выдавало его истинный возраст, но лицо без морщин и густые уложенные волосы обманывали глаз. Он выглядел так, словно был не старше Георга, а приходился ему сыном. — Долли. Он знал, что она будет здесь, она тоже догадывалась о предстоящей встрече. Помпея и не скрывала, куда отправляет её. Фидель коротко кивнул дочери, между ними не возникло неловкой заминки — обоим она была ни к чему. Гвоздика остался безразличен. Георг обратился к нему: — Фидель — это Гвоздика, мы давние знакомые, я бы даже сказал, он мой названный сын. Долли не смогла сдержать нервного смешка. Настоящий сын Георга находился в состоянии, противоположном Гвоздике. Пока одному готовили лучшие должности на стороне закона, другого без права выбора для удобства выкинули разбираться с тем, что осталось от старшего поколения. — Гвоздика внук Розы, ты, может, её помнишь, — при этих словах в Фиделе мелькнуло что-то такое, что Долли никогда не ловила в его взгляде на неё. Сожаление, грусть, удивление, уязвимость, интерес. Что-то человеческое. Он сказал только: — Похож. Гвоздика пожал плечом: — Не слишком. — Как оказалось, Гвоздика тоже интересуется вопросами клонирования. Это забавно, что мы не знали этого так долго, — он выдержал паузу, буравя Гвоздику взглядом и одновременно с этим не переставая улыбаться, — но теперь уж как есть. Жаль, что так вышло с приобретёнными тобой клонами. Продукт не то чтобы был недоработан. Произошла ошибка. — Это моя вина. Это мой проект, и, безусловно, моя вина. Мы возместим вам все убытки или заменим клонов, — Фидель оставался таким же надменным, как и всегда, но в том, как он обращался к Гвоздике, было что-то такое личное и особенное, что тот бросил на Долли вопросительный взгляд. — Не стоит. — Отчего же? Клоны — это прекрасный продукт. Вы увидите это сегодня, особенно на примере с Долли. Долли, подойди сюда. Долли встала, подходя к отцу. Он вывел её ближе к свету, разворачивая лицом к Гвоздике. — Клоны по сравнению с ней получили так много улучшений, что не заметить их просто не удастся. Долли избегала взгляда Гвоздики, впрочем, он его и не искал. Отец говорил с ней так, словно она никогда не сбегала, словно это не имело значения. Так и было на самом деле — она не была важна. — Гвоздика, это Долли, экспериментальный репликант. — Приятно познакомиться, — он только теперь посмотрел на неё. Словно они и правда не были знакомы. Или это правда не имело для него значения. Долли не хотелось, чтобы Гвоздика видел её теперь, когда Фидель так явно очертил её нулевую ценность, но, встретившись с ним взглядом, неожиданно поняла, что слова отца не были ему интересны. Они, кажется, даже смешили его. — Разве вы не знакомы? — Не вполне, — смеющиеся глаза задержались на Долли ещё на мгновение, прежде чем он ответил Георгу, — Мы пересеклись, но я не знал тогда, что она чем-то отличается от других. — О, это совершенно иной репликант. Новые куда более выносливы, их реакция быстрее, их программа обучения была скорректирована, так что они практически доведены до идеала. Долли сжала губы. Интересно, как далеко зайдёт отец в перечислении её недостатков? К чёрту это всё. И отца, и Гвоздику, и всех клонов разом. Долли нашла взглядом Энгельса. Он выглядел таким лёгким и непостоянным, таким светлым, будто одного этого было достаточно, чтобы всё стало проще. Прежде чем она успела погрузиться в эту тоску, Гвоздика медленно произнёс: — Если это так, я бы хотел получить её взамен утерянных трёх. Теперь уже Долли задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. — Зачем? — растерялся Фидель. Если бы Долли не знала обоих мужчин, на первый взгляд могла бы предположить, что Фидель всего на лет десять старше Гвоздики. — Она всё равно вам не нужна, а мне так интереснее, — Долли не сомневалась, что дело не в интересе, — И это же своего рода раритет? Первый клон, такого больше не будет. Может, её даже удастся перепродать дороже. — Боюсь, это невозможно. Глаза Гвоздики перестали быть смеющимися, став ядовитыми. Долли только теперь вспомнила, что они всегда были такими — просто она почему-то перестала встречать этот его взгляд. — Почему, если она вам не нужна? — Вообще-то, она не продаётся. Она человек, — встрял Энгельс. — Миротворец проснулся, — процедил Гвоздика, не оборачиваясь в его сторону. — Дело в том, что у Долли есть миссия, — проговорил Фидель. Долли удивлённо слушала — то, что он решил говорить об этом сейчас, при Гвоздике, было неожиданным. Гвоздика, кажется, был исключением для Фиделя во всём. — Суть клонов в том, что абсолютно никто не может повлиять на них. Они независимый организм, но пока есть Долли, их совершенство как системы не окончательно. — И? — прочитать по Гвоздике, что именно он испытывал, было нельзя, но Долли уже знала, что непоколебимое спокойствие не берётся из ниоткуда. На сцену вышли танцоры. Детский хор пел какую-то тревожную, тягучую песню о будущем. — Её миссия в том, чтобы принять смерть, освободив человечество, — прозаически закончил Фидель. — А она хочет этого? — Гвоздика не смотрел на неё, он не сдвинулся с места, но она вдруг ощутила себя так, словно позиции были переиграны, и она, не сделав хода, оказалась за мужчиной, а не перед ним. — Должна хотеть. Это единственный истинный путь. — Ей не обязательно идти по истинному пути. Я предлагаю вам выгодный. — Молодой человек, чего вы добиваетесь? — с подозрением переспросил Фидель, — Георг сказал, вам интересно клонирование. — Так и есть, — Гвоздика примиряюще улыбнулся, — это простая полемика, ничего более. — Что ж, в таком случае это похвально, — он повернулся к девушке, — Долли, мы должны ещё поговорить об этом. Ты запуталась, а может, это такой путь, но он ведёт к тому, о чём мы говорили до этого. Нет никакого «или». Ты сама добилась этого. Теперь остаётся или согласиться с планом, или прийти к этому через большие жертвы. Ты заставляешь людей страдать уже сейчас. Она никак не отреагировала на его слова, продолжая рассматривать пол. Фидель сжал губы, показывая недовольство. Гвоздика встал между ними, будто ища лучший ракурс для просмотра происходящего на стадионе. — А теперь, Георг, нам пора. Гвоздика, — Гвоздика обернулся к нему, так что теперь он и вовсе загораживал Долли. Фидель пожал ему руку, сказав что-то о том, как рад знакомству. Это была дежурная фраза, когда сделка со спонсором сулила быть хорошей. Долли не обернулась, когда отец вышел. Лифт увёз мужчин вниз, они вышли на стадионе, трибуны зашумели. Девушка, щурясь от слепяще яркого света солнца, спросила, не понижая голоса: — И как, убедило? — она наблюдала за идущими по стадиону фигурами отца и Георга. Оба приветственно махали людям, и там, куда они обращали своё внимание, поднимался особенно исполненный энтузиазма шум. — Убьёте меня, чтобы миссия свершилась, и проект продолжился? — её не особенно тревожило, услышит ли эти слова Энгельс. Вопрос был вполне предсказуем и приемлем для малознакомых людей в их обстоятельствах. — У меня нет оружия, — он встал рядом, без особого любопытства следя за Георгом. Когда трибуны зааплодировали, Долли быстро произнесла, скрывая слова за шумом. — У Энгельса есть. — Зачем ты это говоришь? — Чтобы знал. Он наконец обернулся к ней. — И что, мы теперь не знакомы? — в его глазах читалась ирония, а под её рябью — вполне серьёзный вопрос, — Или тебе захотелось спасать мир? Долли смотрела на траву стадиона. Она была кислотно-зелёной, такой, что, когда она отводила взгляд внутрь ложи, перед глазами всё ещё оставались очертания едкой зелени. Она не ответила Гвоздике. Молчание прервал Энгельс, ленивой походкой подошедший к ним. Он встал слева от Долли, так что она оказалась между двух мужчин. Энгельс встал к ней значительно ближе, так что их плечи касались. Она могла отступить к Гвоздике, но вместо этого сделала шаг назад. — А мне не показалось, что вы настолько незнакомы. Я искал тебя тогда, на свадьбе, даже успел подумать, что с тобой что-то случилось. Но вы сбежали вместе. — Не вместе, — ответил коротко Гвоздика. — Энгельс, тебе правда больше нечем заняться? — Долли раздражало его желание выискивать и подстрекать к чему-то. — Не то чтобы. Просто любопытно, чего ты добиваешься. В любом случае, моё предложение в силе. — Что за предложение? — Гвоздика отвлёкся от стадиона, если оно вообще до этого интересовало его. — Не важно, — Долли хотела остановить Гвоздику, но он всё равно встал напротив Энгельса, скрестив руки. Энгельс продолжал опираться на перила, полуразвалившись на них. — Я предлагаю Долли остаться здесь, — медленно протянул он, — Самое разумное, что она может предпринять сейчас, это остаться под протекцией миротворцев. Она может остаться со мной. — И это ты упрекаешь меня в попытке купить? — хмыкнул Гвоздика, — Ты же просто пользуешься своим положением. — А кто виноват в твоём положении? — Энгельс говорил небрежно, будто бросая слова и только потом пробуя их на вкус, — Ты сам предпочёл быть таким. И смотри, куда это привело. Ты думал, что у власти, но оглянись. От тебя не зависит ничего. Долли озадаченно слушала его. Он имел в виду её? Слова сорвались сами собой. Их не нужно было говорить. — Дело не в нём, а в вас. — Да? — Энгельс наклонил голову, рассматривая её, — Разве он не бросил тебя при первой несостыковке? Что, больше не выгодно играть в интерес? — Это не так. — Да? А как? — Взяточничество! — громыхнув, по стадиону разлетелся голос Георга. Энгельс обернулся к сцене. Долли от неожиданности вздрогнула, опрокинув пустой бокал, стоявший на краю стола, на пол. Она попробовала словить его, перехватив его в полёте, но не успела. По стеклу пошла трещина, и, когда девушка подняла его, он рассыпался на осколки. — Войны за власть, постоянные бессмысленные войны, в которых выигрывают не те, кто ставит на победу жизнь. Кровь, выступив на ладони, быстро расползалась по линии жизни в обе стороны, пачкая манжету рубашки. Долли сжала руку в кулак. — Жадность, соперничество, жестокость — в этом не будет нужды, если нас, людей, не будет у власти. Гвоздика взял её руку. Она не разжимала пальцы. — Покажи. — Там ничего. Кровь начала просачиваться, капая с костяшек. Долли разжала руку, вдоль ладони тянулся порез. Она так и не стряхнула осколки, продолжая держать их в руке. — Это больно, — поморщился Гвоздика, вынимая стекло. Долли только теперь почувствовала боль. — Клоны способны оставаться на стороне человечества, а не на стороне партии или денег. Нам не нужно будет больше выстраивать иерархию. Пусть властью будут те, кто специально обучен этому, чей смысл жизни заключается в служении человечеству. — Мы тысячелетиями мечтали гармонизировать общество так, чтобы прекратилась война за ресурсы, — вступил с речью её отец, — Теперь это не мечта, а наше будущее. Клоны будут обслуживать общество. Кровь продолжала течь, но не это волновало Долли, а чувство боли. Она никогда до этого не думала о том, что боль настолько неприятна. Почему она ощущалась теперь именно так? Долли выдернула свою руку из руки Гвоздики, будто это он был причиной того, что боль стала такой. — Мы не можем избавиться от пороков общества, когда каждый из нас потенциально может получить всё больше власти и выгоды. — Мне нужно отмыть это, — бросила Долли, выходя в дверь рядом с лифтом. Энгельс проводил её недоумевающим взглядом. Он не заметил, что только что произошло. Коридор, судя по всему, шёл по всей окружности стадиона. Он изгибался в обе стороны, так что Долли видела только несколько дверей — остальные скрывались за поворотом. Первая же из них была отмечена табличкой уборной. Длинная белая раковина неудобной формы вытянулась вдоль зеркальной стены. Все кабинки были пусты. Чёрная плитка съедала и так мягкий приглушённый свет. Гул арены доносился вибрацией, словно она была под водой. Здесь не пахло ничем. Долли сняла рубашку, надев пиджак на голое тело. Из-под слишком широкого теперь выреза выглядывал треугольник светлой кожи. Подкладка неприятно прилегала к спине. Выдавив из дозатора мыло на манжету, Долли опустила ткань под тёплую воду. Порез защипало, она отдёрнула руку. Мыло пахло дыней. Кровь розовым пятном разбежалась по белой рубашке. Долли, опустив руки, смотрела на своё отражение. В чёрном пиджаке, без вычурно дорогой рубашки, она чувствовала себя куда более собой. В сравнении со светлой кожей груди было заметно, как мало солнца она видела этим летом — она не загорела вовсе, её лицо было такого же тона. Раздался стук в дверь, вошёл Гвоздика с аптечкой. Поставив небольшую коробку с крестом на раковину, он вернулся к двери, защёлкивая замок. — Что ты делаешь? — Долли проверяла, не сошёл ли он с ума. — Просто у тебя есть дурацкая манера уходить, не предупредив. Не хочу в этот раз упустить момент, когда ты решишь исчезнуть. Закрыв дверь, он подошёл к раковине, распаковывая запечатанную аптечку. Он поднял руку Долли на свет, проверяя, не осталось ли в ране осколков. — Что ты вообще здесь делаешь? Долли хмыкнула. Что-то это напоминало. Снова он задавал вопросы, и снова она была ранена. Только теперь он как-то слишком бережно забинтовывал ей руку, следя за тем, чтобы повязка не пережимала ладонь. Он был отстранён, как медик, и в то же время сосредоточен на какой-то не нравившейся ему мысли. Было уже не так больно. Дойдя до запястья, он остановился. На коже проступали синяки от пальцев мужчины, напавшего на неё в арке. Она не ответила на немой вопрос Гвоздики, он нахмурился, но ничего не сказал, закончив накладывать шину. — Не то чтобы я здесь по своему желанию. А ты? — Долли попробовала подвигать рукой. — Я в целом тоже. Пришлось как-то объяснять, что в моём доме делали три клона, — Гвоздика складывал аптечку. — Не знала, что что-то вообще может произойти против твоего желания, — необдуманно бросила Долли, смотря на себя в зеркало. Рукав пиджака почти полностью скрывал бинты. Ей вспомнился вопрос одного из журналистов в аэропорту о том, боится ли она, что учёные ей навредят. В итоге навредила она себе сама. — Некоторые вещи всё же происходят, — оторвавшись от медикаментов, задумчиво проговорил Гвоздика, — И не то что без моего желания, а даже вопреки ему. А некоторые не происходят и при желании. Долли покачала головой, улыбаясь. Он увидел улыбку в отражении. — Что? Она обернулась. — Просто мне кажется, что ты сам не знаешь, чего хочешь, вот и всё. — Я знаю, чего хочу. — Да? — ей хотелось уйти, и одновременно с этим она не могла заставить себя сделать и шаг в сторону. Она потрогала пуговицу на пиджаке, провела пальцами по краю раковины — только бы не прикоснуться к Гвоздике. — Угу, — он протянул руку, будто собираясь проверить её повязку, но вместо этого повернул Долли к себе спиной. Девушка почувствовала, как натянулась одна из кос, а затем рассыпалась на локоны. Гвоздика расплетал заплетённые Энгельсом волосы. — Просто чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты никогда больше не вспоминала ничье имя, кроме моего, когда у тебя возникают проблемы. Он впервые так долго касался её, но в этом прикосновении не было трепета или промедления. Он перебирал её волосы, словно они и она вся уже принадлежали ему. — Я хочу быть тем, к кому ты протягиваешь порезанную ладонь, а не скрываешь её. И я бы очень хотел чтобы ты говорила мне правду. При этих словах Долли инстинктивно дёрнулась в сторону, вытягивая волосы. Она знала, что ему достаточно приложить лишь небольшое усилие чтобы причинить боль. Он знал, что она не забывала об этом и впервые её страх не раздражал его. Он чувствовал почти мстительное удовольствие от того, что собирался сказать и от её испуга. — А правда в том, что ты не хочешь чтобы он к тебе прикасался… Но я прощу ему это, потому что иначе ты не простишь меня. Только вот… будет плохо, если мне придётся прощать вас обоих… Её волосы рассыпались, он отпустил их аккуратно и больше не касался её, но и не спешил отходить — А ещё… я бы мог не просить тебя... Он обошёл её, остановившись к ней лицом. Она опустила глаза. — Мог бы купить тебя. Он поднял её лицо, касаясь подбородка, и заставляя посмотреть на него. — Я ведь не святой, как он. О, в этом Долли и не сомневалась. Особенно теперь, когда кожей чувствовала жар исходящий от него. Не температуру, а что-то горящее изнутри наружу. Словно он воспламенялся и чёрное пламя отражалось в его глазах. — И если будет нужно я заставлю тебя передумать, потому что в конечном итоге мы всё равно будем вместе. Гвоздика не спрашивал и не предлагал. — А сейчас я бы хотел чтобы ты села в машину и Кольт увёз тебя домой. И так и будет, верно? Долли ойкнула, оперевшись на раковину рукой с порезом. Гвоздика поднял взял её руку, следя, не проступит ли кровь на бинтах или прикрываясь этим, чтобы удержать её ближе. Он покачал головой: — Такими темпами наш счёт никогда не сравняется. — Какой счёт? — Долли не поняла, о чём говорил мужчина. Его тон резко сменился. В нём не осталось больше того давления, только странное сожаление и грусть: — Кто кого спасает. — Тебе так хочется, чтобы он сравнялся? — Мне хочется, чтобы его вообще не было. — Что ж, его больше и нет, — нужно было прекращать это. Она и так позволила себе больше, чем должна была, — Забудь об этом. Нас больше ничего не связывает. — Да? И что собираешься делать? — Останусь с Энгельсом. — Я знаю, что ты делаешь, — его глаза вновь прожгли её, — Я тебя не просил об этом. — О чём ты? Я не собираюсь больше играть во всё это. — О твоём побеге. Думаешь, это остановит что-нибудь? Будешь ты с Помпеей, с Энгельсом или со мной — они с радостью пойдут убивать друг друга и плакать, что это происходит против их воли. — Это здесь ни при чём. С чего ты взял, что я хочу быть с тобой? Она отступила назад. — Знаешь, это странно… Обычно люди пытаются убедить меня в обратном, — он сделал шаг в её сторону, — Клянутся в преданности, и потом я узнаю, что они лгали. Долли, сделав ещё шаг назад, упёрлась в дверь. Она положила руку на замок, он перехватил ручку, не удерживая Долли, но и не давая открыть дверь. — А ты говоришь мне, глядя в глаза, что предаёшь, но я тебе не верю. — Я говорю правду, — вспылила Долли, — Ты ошибся. Она дёрнула замок, он и не подумал отпускать ручку. Они стояли впритык друг напротив друга. Долли, подняв своё лицо к его, произнесла холодно: — Я останусь с Энгельсом, а между нами ничего нет! — она попробовала открыть дверь ещё раз. Между ней и Гвоздикой не осталось места, — Так что оставь меня в покое! Резко стало тихо, будто кто-то выдернул шнур из розетки, отключив музыку. А затем раздались звуки выстрелов, и шум накатился с утроенной силой, сотрясая стены воем сирен и криками.