Условия цветения

…Долли сидит на вращающемся неудобном кресле посередине помещения. Зрители располагаются по кругу со всех сторон, где не стоят камеры. Нет ни одного места, куда бы Долли могла посмотреть и не столкнуться взглядом с незнакомцами. Она не уверена, спала ли последние двое суток. В этот день к ней в комнату пришла толпа людей, кто-то привёз рейл с одеждой, кто-то расчёсывал её, кто-то наносил макияж. К6 всё время, пока они готовили девушку, пряталась под кроватью. Потом Долли увели вниз, посадили в машину и увезли в студию. И здесь уже режиссёр приказал поменять ей образ — она не сочеталась с ведущим. Теперь на ней не было ничего от неё самой, кроме пореза на руке. Долли рассматривала его время от времени, стараясь держаться за эту прямую алую нитку, перечёркивающую все линии, по которым можно было бы гадать по ладони. Все уже полчаса сидели на местах, но режиссёр не давал сигнал к началу. Иногда Долли медленно поворачивалась на стуле, и тогда её озаряли вспышки фотоаппаратов. Каждое её движение караулили так, словно она могла за один поворот кресла обратиться в кого-то другого. Наконец объявили начало съёмки. Все лишние камеры опустили, в студии стало тихо, кто-то сухо кашлял. Ведущий, имя которого ничего не сообщило Долли, сел напротив неё. Он был не то чтобы совершенно безликий, но каждый раз, когда Долли отводила от него взгляд, не могла вспомнить ни одной выдающейся черты на его лице. Зато гримасы, которые он корчил, были весьма запоминающимися, и поэтому девушка старалась не глядеть на него вовсе. Он был неприятен ей, хотя ничего ещё не успел сказать. Кто-то выкрикнул: — Мотор! Ведущий встал навстречу Долли, раскрывая перед ней руки для объятия. Не увидев движения навстречу, он, не потеряв лица, протянул ей одну руку для рукопожатия. Долли вынужденно ответила. Он всё же обхватил её руку обеими ладонями. Его руки были сухими и тёплыми, но ей всё равно было неприятно. Она отдёрнула руку, кадр переключился на лица зрителей. Фиделя больше не было, но теперь уже другие, незнакомые глаза продолжали оценивать её. То, как она сидела, как вела себя, как отвечала, всё будет прочитано миллионами зрителей. Долли думала об этом машинально, искренне это не заботило её. Она не знала, для чего искались спонсоры теперь. — Долли, спасибо, что согласилась прийти к нам. Сегодня правда важна как никогда, и только ты можешь её нам раскрыть. Громкие аплодисменты. Звук напоминает вращающиеся лопасти вертолёта. Долли вспоминает тот день, когда впервые увидела Лео. Было жарко, и она ещё не знала, во что ввязывается. Она думала тогда, что сможет передать автомобиль и бросить заказчика. Кажется, в итоге она так и сделала. Гвоздика звонил ей, она не отвечала. Она не выходила из дома, боясь встретиться с ним на улице. Она не знала, насколько важной переменной в его плане являлась, и на что он готов ради его осуществления пойти. Она окончательно запуталась в том, что являлось правдой, а что могло быть игрой. Порой ей кажется, что ничто не было обманом, и тогда ей проще всего оставаться в доме Помпеи. Она не может позволить себе поставить Гвоздику под перекрестный огонь, даже если он хочет использовать её. Не важно, чего он хочет добиться за её счёт. Важно то, что она сама не хочет, чтобы он заплатил за это такую цену. Ведущий, поприветствовав зрителей, поворачивается к девушке. Она не выглядит напуганной камерами, но они и не вызывают у неё интереса. В окружающих её обстоятельствах её сдержанность начинает походить на ограниченность. Ведущий дружелюбно улыбается Долли. — Ты можешь начать с любого места, с любого времени или воспоминания. Что угодно, что вспоминается тебе первым. Она пробегает взглядом по людям, выискивая и не находя в них ничего. Здесь нет никого, знакомого ей. Лео занят на очередном собрании, К6 должна оставаться внутри комнаты — никто не знает, что в доме живёт клон. Долли здесь одна. — Я никогда не знала мира вне острова. — Чем же ты занималась всё это время? Опыты, должно быть, занимали много времени? — он наклоняется к ней ближе, словно от этого она должна забыть про всех вокруг и начать говорить так, будто они остались наедине. — С тех пор как погиб первый клон, мне тогда было около шести, опытов больше не ставили. А когда мне исполнилось тринадцать, меня и вовсе оставили в покое. Так что я просто занималась тем, чем хотела. Мне нравились цветы. — Как ты думаешь, сколько ещё правительств и корпораций занимаются подобными экспериментами втайне? — Я не знаю, — Долли впервые долго смотрит ему в глаза, пытаясь понять, от чего он задаёт вопросы, походящие на те, что волнуют Помпею. Ведущий улыбается. — Тебя не раздражает то, что все теперь будут смотреть на тебя как на «жертву клонирования», а не как на личность? — Кто «все»? — Хочешь ли ты как-то изменить мир, чтобы такое больше не повторилось? — Такое… Что? — Клонирование, Долли, — он понимающе улыбается, подбадривая её. — Я не знаю, — скупость её ответов не сбивает ведущего с толку. Кажется, поток его вопросов неиссякаем. — Что бы ты хотела сказать людям, которые узнают о твоём существовании и о проекте клонирования? — Мне нечего им сказать, — она плохо видит лица людей из-за направленного на неё света, — Что бы я могла им сказать? — Мы все хотели бы узнать о тебе больше. Слышатся одобрительные выкрики зрителей, ведущий благодарно кивает им, и, когда они успокаиваются, повторяет ещё раз: — Мы все хотели бы узнать о тебе больше. Зрители аплодируют, кричат, слышен свист. Они шумят, требуя от Долли большей открытости. Ведущий не пытается остановить их. Он повторяет ещё раз, с расстановкой, приглушённым, сочувственным тоном: — Мы все хотели бы узнать о тебе больше, — в студии тишина, — О том, как ты себя чувствуешь, через что ты прошла. Например, Долли, ты не знала матери, всё это время тебе хотелось её найти? — Нет, — осведомлённость этого человека о ней начинает тревожить её. Кажется, он знает о ней то, что она сама узнала только пару недель назад. — Твой отец не рассказывал о ней? Ты не знала, что она бросила тебя с ним, когда проект клонирования только начался? Зрители возмущённо ахают. — Нет, — она продолжает не потому, что ведущий настаивает, а потому что чувствует, что его вопросы без её ответов вырисовывают какую-то неправильную картинку, — Я не знала, что так должно быть. Я о многом не задумывалась. Я никогда не думала о том, чего я хочу в будущем, мне вообще всегда казалось, что будущего не настанет, я не думала о том, что боль неприятна, не думала о том, что можно хотеть услышать чей-то голос или ждать кого-то, даже если ждать бессмысленно. Мне не причиняли особенного вреда, но было очень много вещей, о которых я просто не знала, и от того не чувствовала в них нужды или не осознавала её. Все эти лишения не вызывали во мне страданий… До того, как я узнала о них. Пауза. — Что заставило тебя очнуться? Борьба за правду? Ты поняла, что это было несправедливо? Долли долго подбирает слова, не уверенная до конца в том, что хочет ими выразить. Ведущий терпеливо ждёт. Наконец она проговаривает, старательно выверяя каждое слово: — Цветы… гвоздики. — Это… Это так поэтично, Долли, — улыбка с нескрываемым разочарованием, — В лабораториях, конечно, было не до поэзии? — У меня было сколько угодно времени. Со мной просто не разговаривали. — Как это? — Клонов наказывали за общение со мной. Так что они стали делать вид, что меня нет. Отец был занят, — Долли не рассказала никому о том, что Фидель мёртв. Его тело или не нашли, или спрятали, Гвоздика, видимо, тоже молчал — новостей о гибели учёного так и не появилось, — Мы встречались пару раз в месяц. Остальное время я была предоставлена самой себе. — Не считаешь ли ты, что существование клонов — это доказательство того, что люди — всего лишь сложные машины? — Клоны перед смертью никогда не зовут мать и не обращаются к Богу, какую бы боль они ни испытывали, — пока она отстранённо проговаривает это, ведущий испытывает плохо скрываемый страх и отвращение, камеры не показывают его лицо, — Мне всегда это казалось странным, будто это делало их неправильными, но они никогда не были просто машинами в моих глазах. — Чувствуешь ли ты сама себя человеком в полной мере? — Я… — Долли останавливается. Ведущий, наконец, попал в то, что искал. Она не знает, что ответить. Её растерянное лицо на экранах крупным планом — в ожидании появления слёз. Глаза остаются сухими. Молчание затягивается. Ведущий пробует мягко направить её: — Может, ты считаешь себя собственностью учёных, проводивших эксперимент? — Нет, — Долли улыбается, — Меня уже успели перепродать. — То есть тебя всё же считали собственностью! — он изображает ужас и сожаление. Долли хочет объяснить, что произошла ошибка и её саму никто не продавал, но он не даёт ей перебить себя. — Но самое страшное, Долли, — он кладёт свою руку ей на колено, она пробует отвернуться, но он кажется этого и добивался — теперь они оба смотрят не друг на друга, а на зрителей, — самое страшное не в этом, верно? Расскажи нам о том, что было на самом деле. Ты можешь рассказать нам правду. Мы все поддержим тебя. Ну же, вы поддержите Долли? Аплодисменты. Свист. Она щурится и моргает от направленного на неё света. Она совершила где-то ошибку. Как она оказалась здесь? — Я имею в виду, Долли, о клонах здесь давно знают. — Что? — она снова моргает и медленно прокручивается на кресле, ища хотя бы кого-нибудь. Вокруг никого. Только сотни лиц. Одно из них отделяется от остальных. Рыжий мужчина с родинкой. Ему дают микрофон, он взволнован, но решителен: — Я могу рассказать. — Мы понимаем, как тяжело тебе может быть говорить о том, что Фидель скрывал годами. Ты же не против, если этот молодой человек поможет нам? — Поможет? В чём? — она ищет его, он кажется знакомым. Да, она точно уже видела его. — Сначала это были просто слухи. А потом оказалось, что это не так. Вернее, что это как раз так, — он сбивается, все лица повёрнуты к нему, — Об этом знали немногие, не было способа заранее получить информацию о том, когда девочки появятся. И многие платили только за то, чтобы как-то узнать, где их можно будет найти в следующий раз. Для этого приходилось выходить на медиков с базы, был у нас такой один, но они все быстро срывались. О каком следующем разе идёт речь? Долли уже не выглядит такой отстранённой. Её сдержанность становится натянутостью. Она сосредоточенно слушает. — Всем хотелось провести ночь с двумя-тремя одинаковыми девчонками, — наконец, все смотрели не на неё. Все камеры, все головы повёрнуты только на говорившего мужчину. Кажется, даже свет направляют в его сторону. Долли слушает его, сидя во тьме по центру студии. — Это стоило очень дорого, но самих клонов деньги не интересовали. У них были другие расценки и брали они другим… Их выбирали не только потому, что это была диковинка. И не за красоту. Было две причины, почему на них так охотились. Все молчат и в этом молчании чувствуется не удивление, а признание правды, известной всем. — Во-первых, это продукт. Ты знаешь, что берёшь, и можешь взять в любом количестве. Их покупали политики. Это мог быть подарок партии, а мог быть кому-то конкретному. Так сказать, дар. Знаете, как у нас тогда договора подписывались на больших объектах? Организовывались вечеринки, звали клонов, вечером они, а утром договор подписан. Клоны — потолок расценок среди шлюх. — Это не правда. — Что неправда? — он расплывается в улыбке, когда Долли обращается к нему, — Неправда то, что такие же девчонки, как ты, продаются? Жаль тебя расстраивать. Твоё тело прошло через всех партийных на юге. К Долли подкатывает тошнота. Не от себя. Не от клонов. От людей вокруг. Это и был план Лео? Слезливая лживая история, чтобы вызвать у всех гнев? Вызвать к ней жалость? Мужчина не останавливается. Почему-то Долли интересует его даже больше, чем то, что он рассказывал до этого. Он выкрикивает: — Это у тебя со мной ничего не было, но ты не представляешь, у скольких было с тобой. Липкий страх, охвативший Долли в арке дома, когда мужчина не давал ей уйти, эти слова сейчас, долгий взгляд Марка. Он не опускал её. Он знал её место. Он знал обо всём изначально. Вот почему она не могла разгадать его — она не знала, что происходило у неё под носом. Клоны летали на миссии с четырнадцати лет. Детям в лаборатории не больше десяти. Казалось, мир раскручивается вокруг неё, лампы сливаются в единую полосу света. Она не двигается. Он не врёт. Теперь она вспоминает десятки мелочей, подтверждавших его слова. То, как клоны ненавидели её. Их презрительные прозвища для неё. Странные изменения то в одной, то в другой. Знал ли отец? Важно ли это? Долли срывается с кресла, останавливая кружение. Охрана не даёт ей выйти. Она стоит у дверей, все любопытные уже отвернулись обратно к говорившему, а она всё продолжает смотреть на ручку, стараясь заглушить слова мужчины, и всё равно слыша: — Во-вторых, клон — это не обычная шлюха. Они выносливее, они лучше переносят боль, они соглашались на то, от чего отказывались другие. Они ничем не брезговали. Режиссёру нужен крупный план лица Долли, она отворачивается от камер, но всё равно видит на разных поверхностях отражения того, что показывают на экране за ведущим. Фото. Видео. И везде её лицо. Это не она, но тело — точная копия её. Режиссёр кричит: — Перерыв десять минут! Долли сидит в гримёрке, она не прикладывает усилий, чтобы спрятаться — везде охрана и камеры. Единственное, что она может выиграть для себя — десять минут передышки. Режиссёр входит внутрь, прикрывая за собой дверь. Гримёрка маленькая, но сейчас девушке это нравится — среди разбросанной одежды и сложенных друг на друга стульев ей становится спокойнее. Режиссёр тоже не неприятен ей — это невысокий лысый мужчина в возрасте, стремящийся только сделать свою работу. Долли не кажется, чтобы происходящее доставляло ему удовольствие. Он трёт переносицу, поднимая очки на лоб. — Мы не можем остановить всё сейчас. Долли кивает, не глядя на него. Ему нужно, чтобы она вернулась, он морщится, но всё равно произносит: — Ты видела, что обещает Юг? Перед ней на столе с зеркалом лежат газеты. Долли уже видела их — среди заголовков есть и южные, и северные статьи. На одной из первых полос крупная фотография клонов на стадионе, а затем цитата: «Мы будем не просто лицом государства. Мы будем всем правительством. Людям будет закрыт доступ к власти, мы избавим вас от всех грехов, которые порождает стремление к власти. Это конец эксплуатации человека человеком. Полиция, армия, мы заменим всё». — Они предлагают нам избавиться от грехов. То, что мы делаем, Долли, мы просто показываем, что клоны — это такие же люди. — Вы делаете не это, — в горле у неё встаёт ком. — А что, Долли? Девочка, скажи, что не так? Её снова спрашивают, на чьей она стороне, но ни одна из сторон не предлагает ей того, с чем она могла бы согласиться. — Могу я выпить воды? — Конечно, — он вынимает из блока, запаянного полиэтиленом, бутылку воды. — Нет, мне нужно больше воды. Она проходит в уборную, не закрывая за собой дверь. Она знает, что дверь — лишь временная преграда, и если она не откроет её по первому требованию, её откроют и без её желания. Она смывает толстый слой макияжа. Всё расплывается пятнами, чёрные круги под глазами растекаются стрелками вниз. Она вытирает стекающую с носа воду рукавом, на ткани остаётся бежевая полоса. Набрав в ладони воды, Долли убирает волосы назад, собирая пряди за уши. Режиссёр так и сидит на ручке дивана, не мешая ей. У входа в гримёрку уже столпились готовые исправлять всё работники. Её переодевают и снова наносят макияж. Только глаза остаются красными, хотя она не плакала. Шоу продолжается. Её снова сажают на крутящееся кресло перед ведущим. Он делает вид, что ничего не произошло. Рыжий мужчина рассказывает что-то ещё. Долли долго рассматривает его, вспоминая — это его она не дала пристрелить Гвоздике во время пожара. Теперь ей было особенно жаль браунинг, который пришлось сбросить перед металлоискателями на входе в аэропорт. Мужчина продолжает говорить о клонах, но больше не встречается с ней взглядами. После него снова объявляют перерыв, Долли остаётся на месте. К ней подходит режиссёр и спрашивает, не нужно ли ей чего-то. Она просит сигарету. Он даёт ей зажигалку и пачку и объясняет, как выйти к курилке. Он или верит, что она сбежит, или рассчитывает на обратное. Она знает, что бежать бесполезно. Пока она медленно спускается по чёрной лестнице, в тишине, её мысли становятся громче, она наконец начинает их слышать. Телефон у неё забрали ещё на входе, но она знает, что время близится к шести. В студии нет окон. Небо в тучах, капает мелкий дождь. Долли стоит под карнизом, крупная капля, скопившись на трубе, срывается и падает ей прямо на макушку, девушка отходит в сторону и видит, что рыжий мужчина падает между припаркованных машин. Его ноги не двигаются. Слева от себя боковым зрением она видит крупную фигуру, двигающуюся в её сторону. Долли успевает только обернуться, прежде чем в неё упирается рукоять браунинга. Рука, исполосованная шрамами, протягивает ей тот самый пистолет, что она забрала из тренировочного центра Фиделя — он с гравировкой. Дуло направлено от неё — мужчина передаёт ей оружие, а не угрожает. Долли не знает его, лицо незнакомо, он говорит: — Ну? Она снова опускает взгляд на руку. Та же рука и тот же голос, что и в арке. И её браунинг. Это не была охрана Помпеи. Всё время это были люди Гвоздики. — Берс? Мужчина явно удивлён тем, что она знает его имя, но ничего не говорит, продолжая держать пистолет. Долли забирает его, ещё не зная, что теперь с ним делать — в её штанах нет карманов, а кофта облегает тело. Берс отворачивается, подходит к телу и вместе с другим мужчиной грузит рыжеволосый труп в багажник. Когда они уже готовы уехать, Долли подходит к машине и быстро говорит Берсу через опущенное окно: — Мне жаль, что Беретта погибла. Берс только теперь смотрит на Долли. Он не должен разговаривать с ней. Мужчина выглядит суровее сестры, но взгляд у него затравленный. Он коротко кивает девушке, выражая благодарность. Машина быстро выезжает с парковки, Долли остаётся одна, дождь усиливается, смывая кровь с асфальта. Долли возвращается в студию, спрятав браунинг в подвальной отдушине. Гримёры снова бегают вокруг девушки, недовольные тем, что она вымокла. Режиссёр смотрит на неё близорукими глазами — он видит в ней какую-то перемену. Он не понимает, как Долли сумела так собраться, выкурив одну сигарету, но доволен её изменением. Он открывает пачку, которую она вернула, пытаясь найти разгадку, может быть, в количестве выкуренного, но пачка полна. Девушка сидит прямо, она не прячется и больше не ищет кого-то среди людей. — Какие у тебя планы на будущее? — задаёт последний вопрос ведущий, — Мы победим зло вместе? Долли смотрит куда-то в пространство мимо камеры: — Зло вечно, нам остаётся только положить жизнь на то, чтобы умереть на стороне добра. Когда съёмка заканчивается, Долли, надев куртку, снова просит у режиссёра сигареты и, вернувшись, снова отдаёт упаковку целой. Что придаёт девушке такую уверенность — остаётся загадкой для мужчины навсегда. Она выносит из студии браунинг во внутреннем кармане куртки. Продолжая задумчиво крутить пачку сигарет в руке, режиссёр объявляет окончание съёмок… …Прошло несколько дней, прежде чем шоу с ней, наконец, выпустили в эфир. Долли посмотрела его только потому, что не посмотреть было сложно — его крутили повсюду, повторяя разные, одинаково вырванные из контекста отрывки. Даже южные каналы использовали материал по-своему — для них она была жертвой северян, удерживающих её против воли. Оба варианта сначала забавляли Долли, а потом она стала всё чаще оставаться в четырёх стенах своей комнаты, посылая вместо себя наружу К6, пока наконец та полностью не заменила её в доме. Она приносила ей еду и новости, пока Долли оставалась внутри. Ничто не изменилось. Всё было прежним. Она снова была одна. Отца больше не было, но Долли продолжала находиться в вакууме, запертая теперь уже другими людьми и другими обстоятельствами. Долли не хотела выходить из комнаты и встречаться ни с тем, ни с другим. Лео, занятый работой, не заметил подлога. Встретившись с «сестрой» в коридоре, он каждый раз удовлетворённо отмечал, что она стала живее, больше не смотрит на него настороженно и будто вообще перестала думать о том, что так тревожило её до этого. Она стала наконец нормальной. К6 не боялась выдать себя. Все ошибки, которые она уже совершила, были списаны окружающими на общее состояние шока после событий на стадионе и усталость девушки, никто и представить не мог, что это не Долли. Единственное, что досаждало К6 — необходимость носить в жару закрытую одежду, чтобы никто не мог заметить отсутствие на её теле шрамов, которые теперь были у Долли. Долли каждое утро наматывала ей на руку свежие бинты. Свои она сняла ещё в первый день, когда вернулась в дом — в них было жарко. Температура воздуха к середине лета так поднялась, что любой сантиметр лишней ткани доставлял дискомфорт. Большую часть дня Долли сидела у открытого окна в майке и листала новости, пытаясь понять что-то, сопоставляя южные и северные сводки. Выходило сумбурно. Обе стороны не хотели столкновений, и обе они продолжали делать всё, чтобы они не останавливались. Конфликт на границе, перестрелка, марш феминисток в поддержку Долли, коллоквиум пасторов и священников, объединившихся против клонирования, предание анафеме клонов и Фиделя — они ещё не знали, что это посмертно. Энгельс после успешного подавления восстания на стадионе был повышен в звании. К6 днями пропадала, гуляя по дому или тратя в магазинах щедро выделяемые Помпеей средства. Ей всё было нужно и интересно, она возвращалась в комнату к вечеру, а Долли всё так же сидела внутри, задумчиво крутя в руках браунинг. Наконец, в один из дней, когда жара спала, Долли решила выйти. Отложив пистолет, она ждала клона. Когда К6 вернулась, девушка переоделась в её одежду и вышла в коридор. Безликая женщина, встретившаяся ей по пути, сказала, что Лео занят на каком-то заседании. Долли тут же забыла номер помещения, в котором оно проходило, и, спустившись на этаж ниже, начала перебирать все двери. Вскоре уже весь этаж знал, что Долли ищет брата. Долли шла по коридору, дёргая все двери в поисках заседания, на котором должен был быть Лео, и не находя его. Наконец, она открыла дверь и оказалась в помещении, не меньшем, чем студия, в которой снимали шоу. Оно было занято людьми меньше чем на одну десятую мест. Здесь, видимо, присутствовали только самые близкие к Помпее. Она сама стояла на кафедре. Увидев Долли, она оборвала речь, чтобы улыбнуться вошедшей. До этого Долли избегала приглашений на все заседания, доверяя муторную работу Лео. Помпея взмахом руки пригласила её на первый ряд, а затем продолжила прерванное предложение: — Верно, мы не можем просто казнить более тысячи человек… Долли заняла указанное место. Высокий потолок, отделанный лепниной, отражал голос женщины. Было прохладно и пахло отлетающей штукатуркой. В проходе между креслами зачем-то лежал длинный ковёр. Долли огляделась в поисках Лео — она не видела брата почти неделю. Ей нужно было сказать ему, что они ошиблись. Нужно было уходить отсюда, пока они ещё могли это сделать. Всё закручивалось слишком быстро. — Моя правая рука, юный талант, предложил нам совершенно новую идею. Долли пробежала взглядом по присутствующим. Молодыми здесь можно было назвать не столь многих. Здесь было всего три женщины, и все со странными причёсками. Остальные — мужчины с разными формами дисморфии. Кто-то был слишком толстым, но только в шее или икрах, у кого-то были слишком маленькие руки, кто-то был странно худым и с пятнами на лысине — они все при детальном рассмотрении начинали навевать такое же жуткое ощущение, которое вызывают трупы. Будто вместо человека осталась только оболочка, кукла из пластилина, но она двигается и смотрит на тебя. Долли отвернулась от них. — Лео, — Помпея указала на него рукой, он поднялся. «Что ей нужно от Лео?» подумала Долли с неприязнью, ожидая, что женщина попросит её брата что-то принести или помочь подняться на сцену своей правой руке. Но вместо этого она громко и чётко, даже торжественно, произнесла: — Лео, представь свой план. Долли смотрела за тем, как в полной тишине её брат поднимался на трибуну. Скрипел паркет. Кто-то начал аплодировать, воздух заполнили аплодисменты. В этом нарастающем шуме Долли чувствовала себя так, словно они хлопали не ему, а против неё. Каждое соприкосновение ладоней было ей неприятно, они будто гнали её прочь. Наконец, звуки затихли. Все ждали слова от Лео. Долли казалось, что ещё немного и её вырвет от тревоги. Никто не смотрел на неё, но это было хуже, чем на съёмке шоу. Лео наклонился к микрофону на кафедре и произнёс: — Мы предлагаем изолировать остров. За спиной у него появились кадры примерной расстановки сил, требовавшихся для отрезания связи острова с материком. Затем расчёты затрат. Планирование времени проведения. Этапы подготовки. Лео продумал всё — речь шла не о семнадцати оставшихся клонах, а о второй базе на северной стороне острова. О ней знали только Гвоздика, Камила и Лео. Значит, Камила донесла до матери даже это… — Отключение электричества… Блокада… Долли смотрела на брата, сидя среди тех, для кого рассуждения о вариантах того, как сложатся судьбы людей, были работой. Что делал среди них Лео? Чего он добивался этим? Что, если Гвоздика был прав, и они не знают, кто он такой? Почему их обоих окружали предатели? Лео видел, как Долли встала и спокойно вышла. Закончив презентацию, он догнал сестру уже когда она была готова войти в свою комнату. Услышав его шаги, она захлопнула дверь и провернула в ней ключ, словно прятала в ней что-то опасное. На него она сама тоже глядела зверем. — Что? В чём дело? Что не так? — он с удивлением отметил, что на лице Долли снова появились следы недосыпа и нервозности. — Всё не так. Они дети, Лео. — Дети? — он криво усмехнулся, — А мы не были детьми, когда нас засунули в это? Что насчёт тебя и меня? О нас кто-нибудь подумал? — О, ну спасибо, что подумал за нас двоих. Только это тебя не касается. Не нужно, понятно? Я справлялась без тебя, и теперь не нужно ничего придумывать, просто живи свою жизнь. Забудь об этом, ты ничего мне не должен. Это был выбор нашей матери, это моя жизнь, но ты можешь быть нормальным. Ты мой младший брат, Лео, это я должна тебя защищать, а не наоборот. — А что насчёт того, что нас некому защитить? Посмотри вокруг. Всем удобнее, если нас не станет. Помпее мы нужны только временно. Что будет потом, ты подумала? — А ты подумал? Что будет после геноцида клонов? — После этого хотя бы будем мы. Иначе нас просто убьют. Нужно бороться. Бороться против всех. Долли ворвалась в свою комнату так резко, что К6 вскочила с кровати. Долли, сев напротив неё, долго смотрела на девушку, а затем тихо произнесла, прося: — Ты останешься здесь вместо меня? Я так больше не могу. Она склонилась, утыкаясь лбом в грудь К6. Девушка гладила её по спине, успокаивая. Лео попробовал ещё что-то объяснить сестре, но, не получив ответа, ушёл. К6, разбиравшая до этого серебряные цепи на кровати, аккуратно вытягивала их одной рукой из складок одеяла, а другой продолжала гладить Долли. — Что случилось? — она боялась, что неаккуратным движением девушка порвёт какое-нибудь украшение. — Я думала, если останусь здесь, всё будет хорошо. — Это из-за Гвоздики? — К6 не придала произносимым словам особой интонации. Ей это не казалось важным. Зато Долли сразу насторожилась. — При чём здесь он? — Но ты пойдёшь к нему? Почему не к Энгельсу? Долли, отстранившись, посмотрела на клона так, что та не стала больше настаивать. В дверь снова стучал Лео, он хотел добиться ответа от сестры, но девушки молчали. К6, сжав губы, наблюдала за тем, как Долли собирала вещи. Ей не хотелось, чтобы Долли забрала то, что приглянулось ей самой, но она быстро поняла, что Долли безразличны купленные ею одежда и украшения. В чёрную сумку она собрала только то, что было ей нужно в первую очередь, значительную её часть занял пистолет. Она бросила внутрь белье, паспорт, наличные, зажигалку и прочие мелочи, а затем ушла в душ. К6 порой казалось, что девушка превратится в рыбу: она всё время или была в ванной, или молчала. К6 не умела узнать у девушки, что с ней происходило, но она догадывалась, что дело не только в неприязни к Помпее. Тот мужчина, Гвоздика, не нравился ей. К6 казалось, что он странно влияет на девушку — она перестала быть такой недостижимой, как прежде. Он пятнал её Бога. Когда Долли сближалась с Энгельсом, этого не происходило. Она оставалась собой. Теперь же она становилась какой-то другой, непривычной ей. Долли словно болела чем-то, чему не было названия. Долли закрыла дверь в ванну на замок, оставаясь наедине с собой в последний раз. Это была генеральная репетиция прыжка в неизвестность. У неё ещё не было плана, она исходила только из того, что теперь было нельзя. Оставаться здесь было нельзя. Допустить массовое убийство клонов было нельзя. Она не озвучила ещё самой себе мысли о том, куда поедет дальше, но смутные идеи уже плясали в её сознании. Ей нужно было остановить уничтожение острова. Отец снова оказывался прав. Она вернётся обратно. Все эти дни, пока она, не двигаясь, наблюдала за уже изученным до мельчайших сколов и царапин браунингом, она думала не о самом оружии, а о чувстве, которое пропало тогда на пожаре, когда она держала этот пистолет, направленным на Гвоздику. Тогда пропало чувство, заставившее её до этого выделить мужчину среди всех людей, существовавших вокруг неё. Он был будто более цветным, чем другие. Это чувство возникло у неё против её же воли моментально, когда в лесу взорвался брошенный автомобиль, и Гвоздика стал тем, к кому она машинально протянула руку. Для кого-то другого в этом не было бы ничего примечательного, но не для Долли, не привыкшей обращаться за защитой к другим людям. Ей всегда нужно было защищаться от других людей. И Гвоздика по всем доводам не должен был стать исключением, а она чувствовала себя так, словно должна любой ценой защитить его, чтобы остался он, человек, который, будучи угрозой, продолжал ощущаться как цитадель. Она искала разгадку, как случилось, что Гвоздика стал для неё столь значим, и не находила, будто по-другому просто не могло быть. И это чувство, желание протянуть руку именно к нему, оказывается, не проходило. Она смотрела на браунинг и понимала, что оно всегда оставалось с ней, так же, как и он оставался с ней, даже не будучи рядом. Он всё ещё был «цветным». Её жизнь, пусть и по его личным причинам, оставалась для него ценной. Она собиралась теперь сделать ставку именно на это… он не убьёт её сразу, верно? Ей не пришлось долго искать — сразу за домом стоял чёрный автомобиль. За рулём в этот раз сидел не Берс, но, видимо, слава о том, что Долли выстрелила в Кольта, чтобы забрать машину, шла впереди неё — ей было достаточно только показать браунинг, чтобы мужчина вышел из машины, оставив ключи в зажигании. Он не пробовал сопротивляться или отговорить девушку — просто вышел, словно сидел здесь именно для того, чтобы передать ей автомобиль. Долли бросила вещи на сиденье рядом, не пряча пистолет, и выехала на дорогу…