Условия цветения

Долли медленно проехала через аллею, ведущую к особняку — ей не хотелось быть замеченной издалека, поэтому она не включала фары. Света узкого месяца едва хватало на то, чтобы различать края дороги. Тонкое платье на лямках не защищало её распалённую жарой кожу от соприкосновения с липким материалом автомобильного салона. Деревья выступали чёрными силуэтами на фоне голубеющего на горизонте неба. Окна в доме не горели. Парковка напротив была пуста. Долли остановилась на обочине и, взяв с собой только браунинг и ключи от машины, направилась к чёрному входу. Ночь обволакивала сад густой, влажной чернотой, размывавшей очертания. Переменчивый, озоновый запах фиалок стелился по траве, так и маня девушку остаться среди цветочной гущи, бросив то, зачем она пришла сюда. Она планировала получить сегодня в заложники Камилу. От того, что Долли возвращалась в знакомое место или от того, что она знала, что в сохранении её жизни была заинтересована не она одна, опасения за собственную безопасность не слишком тревожили её. Лёгкий страх и предвкушение — не более. А ещё понимание того, что она неумело обманывает себя. Она здесь вовсе не ради Камилы. Она уже поняла Она кралась вдоль стены, поросшей плющом, ощущая под пальцами шероховатые кирпичи. Чёрный ход, казавшийся самым логичным вариантом, оказался заперт наглухо. Прокляв свою наивность, Долли вернулась к парадному входу. Две массивные двери выглядели в ночи неприступно. Войдя, Долли замерла, прислушиваясь к тишине дома. Внутри стоял полумрак, блёклый ночной свет проникал сквозь узкие щели занавешенных окон. Было холодно. Кондиционер работал на износ. По коже пошли мурашки. Долли старалась ступать бесшумно. Каждый грубый шаг, стук низких каблуков о чёрно-белую плитку отдавался эхом в её ушах. Долли теперь же пожалела о беспечном выборе обуви. Она стянула её, оперевшись на стену, и теперь обе её руки оказались заняты: в одной она держала туфли, а в другой заряженный пистолет. Ступая босиком она шумела куда меньше. Она не чувствовала себя нарушительницей или воровкой чужого спокойствия, ей нужно было только пройти мимо гостиной в дальний коридор и выйти к чёрной лестнице, а затем, поднявшись, открыть дверь в комнату Камилы. Внутри себя она знала, она надеется, что её поймают. Особенно потому что знала — ей готовы многое простить, пока выгода от её существования оставалась столь высокой. Свет в гостиной не горел — всё огромное помещение освещал только телевизор у дальней стены. Этого света не хватало на то, чтобы она, проходя мимо открытой двери, определила стоящего у стены мужчину, но он заметил движение в коридоре сразу. — Что ты делаешь? Она ждала этой встречи, но не такой встречи. Она хотела других слов. Обыкновенность того, как он задал свой вопрос разочаровала её, хотя она и не знала, что так ждала чего-то. В тот момент ей вдруг захотелось лишь одного — исчезнуть. Раствориться в ночной тишине и никогда больше не видеть этот дом и этого человека. Ноги словно приросли к полу, отказываясь двигаться. Она была в ловушке собственных желаний и страхов. И ожидание худшего было невыносимым. Она направила пистолет на голос и только потом рассмотрела мужчину. На высокой тумбе стояла бутылка, пустая или целая, девушка не видела — на стекле отражалось то, что показывал телевизор. — Увидеться хотела, — она только теперь заметила Гвоздику. Он поставил стакан обратно на тумбу, но не сдвинулся с места. Долли нервно улыбнулась: — На чьей ты стороне? — Я на стороне своего дома, — он говорил спокойно, так, словно она не держала в руках оружие, не вломилась в дом в ночи и не задавала вопрос, являющийся связующим звеном между до и после. Долли не разделяла его невозмутимости. Она вошла вглубь комнаты, целясь в него точнее. Он говорил с ней так, словно ему было на неё всё равно. Тогда она готова было доказать, насколько всё равно ей, выстрелив в него. — Кажется, ты как-то говорил, что твой дом не принадлежит ни Северу, ни Югу, — она отчётливо приговаривала каждое слово, так, словно экзаменовала мужчину, — Так вот, вышло, что я и есть проблема Севера и Юга, так что я спрошу ещё раз… На чьей ты стороне? — Я на стороне своего дома, — снова спокойно повторил он, — А ты? — Это лучшие слова, которые ты нашёл для того, кто может пристрелить тебя? Второй выход из гостиной вёл в длинный, узкий коридор, уходящий вглубь дома, Долли ещё могла проскользнуть в него. Гвоздика повёл плечом. — Мы, кажется, проходили через это. Комната была залита холодным, мерцающим светом экрана телевизора. На экране хаотично вспыхивали яркие цвета и обрывки изображений. Современная мебель, нарочито минималистичная, контрастировала с массивными окнами, за которыми стояла непроглядная чернота жаркой ночи. Большая часть мебели едва заметно поблёскивала гладкой поверхностью, и только низкий серый диван поглощал в себя свет. На полу, у дивана, небрежно валялся пульт. На столике стоял наполовину выпитый стакан с остатками тающего льда, а рядом — пепельница, полная старых окурков. — Где Камила? — Её нет. Девушка отступила в сторону выхода, продолжая держать мужчину на прицеле. Она была глупой, наивной девчонкой, пришедшей сюда по наитию. Она здесь просто нелепа. Долли сделала ещё пару шагов, а затем развернулась и пошла к выходу. — Долли, останься. — Это приказ? — теперь она явно сознавала, что только играла во всесилие. — Нет. Это просьба. Не уходи. Слова были произнесены просто, даже голо, но в их простоте было куда больше силы, чем в тех осколках гордости, за которые хваталась Долли. Все они резали. Ей хотелось подойти к нему, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но что-то внутри противилось этому порыву. Страх? Недоверие? Она не знала. Она просто стояла, парализованная, понимая, что что-то уже изменилось, и от того, что она скажет теперь, зависит, останется ли в этой комнате хоть что-то, кроме холодного света экрана и липкой летней ночи. Тишина, давящая и всепоглощающая, снова сгустилась. — Где Брауни? Это было явно не теми словами, что оба они ожидали услышать. Но она зацепилась за это, словно теперь оно было самым важным. Он мог продолжать не верить ей — она будет верить себе. На стадионе в них стрелял именно он, и если Брауни в доме, она не могла остаться здесь ни минуты более. Гвоздика может продолжать гнуть свою линию, может подставляться, не верить ей, считать её предателем. Ей всё равно. Это его выбор. Плевать, кем она была в его глазах. — Не здесь. — Я не врала тебе, — слова сорвались с её губ почти непроизвольно. — Я тоже не вру. Здесь его нет. Здесь вообще никого нет. — Почему? — Мы так и не нашли его. Ни тогда, ни потом. Но если ты была права, и на стадионе стрелял он, то так он придёт сюда быстрее. И если это была ошибка, тоже. У него должен быть шанс вернуться. Долли улыбнулась, пряча болезненное осознание — он снова солгал. Говорил, что никто не станет исключением, предав его, а в итоге Брауни им стал. А она? Она не была даже предателем, но исключением не стала. Она снова запуталась и чувствовала, что последние надежды и силы выжимаются из неё по капле, пока она стоит здесь, зная, что не выстрелит. Как и тогда. — Нет, я имею в виду, почему ты делаешь это? — Что? — он потерял нить разговора. — Собираешься умереть сейчас. Это подло, — она знала, как глупо это звучит. Знала, что не имеет никаких прав требовать от него ответа. Знала, что велась на обман, но даже если он играл теперь против неё — она не хотела оставаться единственным игроком. Она потеряла ориентир. Не понимала, что правильно, а что нет. Что реально, а что лишь плод её разыгравшегося воображения. Она со злобой вспомнила слова отца — один ход, кажущийся отделяющим от победы, может вывести к выигрышной развязке. Смерть отца. Он бросил её во второй раз, и это было больнее, чем в первый. Доносчица Камила. Перебежчик Лео. И теперь её собирался оставить Гвоздика. Почему она совсем нигде не была нужна? Слёзы заполнили глаза. Размытое пятно, которым был теперь в её глазах Гвоздика, приближалось, а пистолет в её руке опускался всё ниже, пока не оказался направлен дулом в пол. Гвоздика обнял её, успокаивая дрожащие плечи. — Я не собирался умирать. Прости. — Мне всё равно. Можешь умирать, — упрямо буркнула она, пытаясь вырваться из его объятий. — Ладно. В этом «ладно» было, видимо, много неозвученного, потому что после него он поцеловал девушку. Он целовал долго, пока на её губах не осталось солёного привкуса слёз, а она не начала отвечать. — Здесь никого нет, потому что им нельзя доверять. — А мне? Оба знали, что это был не тот вопрос, на который кому-то из них было бы интересно получить ответ, но он всё равно произнёс: — Нет. Он так и не забрал у неё браунинг, она всё также держала его в руке, и при этих его словах она снова подняла его. Он усмехнулся: — Но если бы ты выстрелила, всё это было бы напрасно. Он чувствовал, как её тело расслабляется в его руках, отвечая на его поцелуй, и каждое прикосновение к ней казалось хрупким. И теперь приблизиться к ней было страшно, он медлил слишком долго, словно боролся с тем, чтобы не оттолкнуть её, пока инициатива не перешла к ней вовсе. Она не могла остановиться, замедлиться, потому что было страшно, что в момент, когда всё кончится, она поймёт, что это неправда. Долли замерла на секунду, отстранившись — если бы всё рассыпалось от такой мелочи, оно не стоило того. Но нет, Гвоздика всё также остался перед ней. Только во взгляде появилось что-то новое — страх и что-то незнакомое Долли. Она склонилась к нему, не так быстро, позволив дыханию пробежать по его шее, увидеть его глаза ближе, прежде чем поцеловать его снова, глубже и дольше. То как её волосы касались его лица, его кожи. Она вызывала в нём желание обладать ею с первой встречи. Когда он встретил её в первый раз, он был готов отпустить её навсегда, он хотел, чтобы она ушла, потому что она понравилась ему. Он мог пробовать обмануть её, но не мог обмануть себя — он не мог бы заставить её, не мог бы принудить, ему нужно было, чтобы она решила остаться сама. Ему нужна была она вся, а не то, что останется от неё пойманной. То, что её лёгкое чёрное платье на полу занимало меньше места, чем его рубашка. Он всё время хотел коснуться её кожи, хотел понять, что играло в уголках её губ, когда она так насмешливо улыбалась, хотел стереть эту улыбку поцелуем, если она была адресована не ему, хотел увидеть, как её тело отреагирует на него. То, как его грудь напряглась под её пальцами. Он так долго старался не поддаться притяжению, которое вспыхивало каждый раз, когда она просто смотрела не него… а потом неожиданно для себя обнаружил желание защитить её. То, как он вслушивался в её сбившееся дыхание. Она выходила из себя каждый раз, когда вспоминала его перед сном. Она знала всё о том, как вызвать расположение, но по-настоящему хотела увидеть, как он теряет самообладание. Каждый раз, когда он оказывался рядом, она чувствовала себя так, словно он пытался просветить её рентгеновскими лучами, а она была простым осколком стекла. Это бесило её и радовало, потому что его это злило сильнее. То, что она прошептала в конце. И каждый раз ей хотелось проверить его уверенность, найти то, за чем он прятал уязвимость, найти грань, за которой он сломается. Но сейчас по-настоящему ей хотелось только найти, где он прятал боль и заставить напряжённые мышцы расслабиться под её губами… Всё это было пугающе новым для обоих. Ничто не было в понарошку. Долли проснулась от того, что услышала собственный голос. Она резко вскочила — в комнате было пусто. Это были просто новости по телевизору и в них — она. Вот она стоит в аэропорту, её защищают миротворцы, мелькает Энгельс. Дальше отрывок шоу, Долли сменяет три костюма, каждый из них показывают в деталях, её лицо крупным планом, туфли, рыжий мужчина, её прямая спина. Долли, накинув платье на голое тело, стала искать пульт, завалявшийся в простынях. В это время начал играть другой отрывок. Журналист в ветровке делает комплимент её внешности, а затем сразу переходит к делу: — Сколько вы думаете заработать на этой истории, продав её СМИ? Они поймали её, когда она ещё не знала о начавшейся на неё охоте. Это раннее утро, прохожих на улице нет, только растерянная Долли. Впрочем, выглядит она и правда хорошо. Гвоздика, вышедший из ванной, перебил её же ответ, записанный оператором: — Знаешь, ты ничего не смыслишь в деньгах, но если их не будет, уверен, сразу заметишь. Следующим вопросом, который задал бы журналист, был: — Как вы думаете, сможете ли вы когда-нибудь построить нормальную семью, зная о своём происхождении? Долли так и не нашла пульт, Гвоздика выдернул шнур из розетки. Экран погас. В тишине залитой солнцем спальни девушке стало отчего-то неловко. Ей было неприятно от того, что показывали по телевизору и от того, что это была она, будто это делало её грязной. — Ты что, видел их все? — она обхватила себя руками, не делая и шага в сторону, но при этом отстраняясь, уходя в себя. Он, пристально глядя на неё, покачал головой: — Не видел, а стоило? Понравилось быть звездой эфира? Долли показалось, что он намеренно злил её, отвлекая от передачи. Поймать его на этом она никак не могла и только смерила в ответ таким же оценивающим взглядом. Он выглядел так, словно не понимал, в чём она могла его подозревать. Она вздохнула, сдаваясь. Он слишком хорошо лгал. Берс не мог не доложить о смерти рыжего мужчины, говорившего про клонов, но объяснял ли он, что именно происходило перед его убийством? Было ли это связано? Долли присела на подлокотник кресла. Ей стало неуютно. Пальцы похолодели от воспоминаний о том бесконечном дне. Руки дрожали, она скрыла это, убрав их за спину. — Родители развелись, когда мне было восемь. Матери было шестнадцать, когда я появился, отцу — девятнадцать. Бабку это не особенно интересовало, она хотела внучку. Сначала хотела дочь, но родился мой отец, а потом внучку, но появился я. Она постоянно говорила, что хотела назвать дочь Лилией. Была у неё такая идея. Отец нигде не задерживался надолго. Ему и не приходилось — всё всегда было под рукой. Так что меня отправили к матери, в то время она уже была безработной алкоголичкой. Несколько месяцев спустя она покончила с собой, выстрелив в себя, — чем дальше он рассказывал, тем стекляннее становился его взгляд, но голос оставался мягким, словно он рассказывал шутку, — Я был в соседней комнате, но, к счастью, не слышал выстрелов. Я узнал, что она мертва, когда уже приехала полиция. Они не знали, куда меня деть, и я помню, как тихо плакал на заднем сиденье полицейской машины. Бабка не могла к ним сунуться, так что я долго сидел там, пока не приехал отец. Затем, в его бесконечной мудрости, мы пошли в квартиру, чтобы забрать мои вещи. Она была оцеплена как место преступления. На лестнице, ведущей к двери, были небольшие лужицы крови. Внутри помню размытое изображение полицейских и отца, кричащего, чтобы я поторопился — он не знал, какие вещи мои, и ему уже нужно было догнаться, хотя было утро. Предсмертная записка, оставленная на журнальном столике, и затем я увидел это. Матрас, пропитанный кровью. Кровь и мозговое вещество были разбрызганы по стене. Последствия выстрела в голову не могут быть красивыми. Долли было так же больно слышать это, как и ему вчера видеть шрамы на её обнажённом теле. Она потянулась к нему, протягивая руку к его лицу, он перехватил её, останавливая дрожь её пальцев. — Зачем ты рассказал это? — Долли всё ещё ждала неожиданной развязки в его словах, показавшей бы цель рассказа, но он произнёс только: — Пусть это будет один-ноль. — По какой шкале? — одного случая было недостаточно, чтобы вывести закономерность. Долли скептически нахмурилась, вставая. — В доверии, — пожал плечами Гвоздика, — Я рассказал тебе то, что мне неприятно. Я бы не хотел, чтобы кто-то знал о том, что это есть во мне, но это правда. — А что насчёт шкалы недоверия? — такой разговор, оказывается, давался девушке со значительными усилиями, она улыбнулась, пытаясь свернуть в сторону, — Я вчера подумывала тебя пристрелить… Это даёт мне баллы? — Я не против, чтобы ты время от времени задавалась таким вопросом. — Каким? — Долли опешила от его ответа. — Не пристрелить ли меня… Жёстко поставленные вопросы в этом случае подходят лучше… Но однажды мы столкнёмся с вопросом, ответ на который тебе придётся слепо принять, иначе спор будет длиться бесконечно. — Это с каким? — Не важно. Всё равно мы будем вместе. — А моё мнение учитывается? — Я уже его учёл. Долли покачала головой, глядя в пространство за ним, как это делал он сам, когда принимал сложное решение. Она не думала ни о чём особенном, стремясь только подразнить мужчину, подражая его поведению. Этот жест для него самого означал крайнюю степень ультимативности принимаемого вывода, и то, что девушка неожиданно приняла такой вид после его слов, заставило его явно напрячься. Увидев такую неожиданную серьёзность в его взгляде, Долли рассмеялась. Поняв, что она только играла, он облегчённо выдохнул и уткнулся лицом в её волосы, сдерживая что-то опасное и нежное одновременно. Он хорошо понимал, что учёл только своё мнение. И кроме него всё остальное было против. Когда он ушёл, Долли спустилась вниз и тут же поняла, что сбежать против воли Гвоздики ей было бы затруднительно — на первом этаже только по пути в столовую ей встретилось три вооружённых охранника. Все они были незнакомы ей и, когда она увидела Марка с отёкшим от гематомы носом, не сразу узнала его. Она ожидала, что и он окажется незнакомцем. — Марк? — она спросила, уже будучи уверенной в том, что это он. — Что, я теперь так неузнаваем? — он смотрел на её удивление с досадой, будто она обращала внимание на его внешность в сотый раз за час. — У тебя и до этого нос был ничего. — Спасибо, он кое-кому всё же не понравился, — едко произнёс Марк, очевидно, не собиравшийся делиться деталями. Долли, теперь уже смеясь над его новым видом, деланно-торжественно пообещала: — За твоё лицо я, пожалуй, готова драться. — Боюсь, даже объединившись с тобой, мне не победить, — подытожил Марк. Долли испытала лёгкий укол сочувствия. — Ладно, тогда будем дружить против? — Это можно, — он хмыкнул, а потом стал серьёзнее, — Долли? — Да? — она искала что-нибудь подходящее на роль еды в холодильнике. — Прости. — За что? — она бросила взгляд на кружку, из которой пила, — Ты отравил мне кофе? — Нет, серьёзно. Ты не заслуживала этого. Я был не прав. Я не должен был говорить всего того, что сказал. И тогда, когда я настаивал на глиттере, не нужно было. И когда тебя допрашивали, я тоже предлагал ввести… — За это спасибо, — прервала его Долли. — Нет, я делал это из расчёта на то, что потом тебя будет легче списать со счёта. — Так Гвоздика поэтому не ввёл глиттер, а не потому, что я говорила что-то не то? — Этого я не знаю. Что насчёт того, что я сказал? — Я не очень понимаю, о чём ты, но, если это так важно, хорошо, я тебя прощаю. Она посмотрела на него ещё раз, пытаясь разгадать, к чему он клонил, но Марк имел в виду не больше, чем произнёс. Весь день, бродя по саду, Долли прокручивала в голове два сценария. В первом она оставалась здесь. Без скрытых мотивов, без лжи. Она оставалась собой, чтобы это ни означало, на тех условиях, которые будут ей предложены. Снова ждать и снова зависеть. И быть рядом с Гвоздикой. Настолько рядом, насколько было бы удобно ему, и настолько долго, насколько это было бы ему интересно. Долли знала, что интересно ему это будет недолго: скоро Помпея узнает о К6 и захочет её вернуть, или это первыми узнают клоны и придут её ликвидировать. Это слишком большие риски, чтобы Гвоздика сделал на неё ставку. Она уже сбежала однажды, не желая ставить его перед таким выбором, и теперь снова создала все условия для его возникновения. Ей оставался второй вариант: дождаться возвращения Камилы домой и, взяв её в заложники, требовать от Помпеи отмены блокады острова. У клонов должен был быть кто-то, кого не было у неё. Кого-то, кто встанет на их сторону. Дети в подземных лабораториях не выходили у неё из головы. Теперь, когда не было Фиделя, что с ними должно было произойти? Она не была их матерью, не была их сестрой или Богом, но она была причиной их существования. Она несла за них ответственность. Вечерняя прохлада и душ успокоили её крутящиеся мысли… Долли открыла окна в спальне, впуская свежий воздух. Незнакомый номер прислал ей сообщение со ссылкой на видео. Долли открыла его, не ожидая ничего особенного. Черный экран так долго грузился, что девушка бросила телефон на стол и села на диван, слушая новости и распутывая мокрые волосы. Когда она уже почти закончила расчёсываться, видео, грузившееся до этого, внезапно заиграло. Раздался ровный голос Фиделя. — Когда ты получишь это сообщение от меня, я буду мёртв, — на видео он стоял на подземной парковке, — Само по себе для тебя это меняет не столь многое. Система уже запущена, механизм будет крутиться и без меня. Но я ошибся, положившись на Георга. Все это время, на протяжении десяти лет, он уверял меня в своей бескорыстности. Я не знал, откуда поступали средства на реализацию проекта. Меня не волновало их качество, мне было интересно только их количество. Ты знаешь, я многим был готов пожертвовать ради того, во что верил. Но я никогда не считал, что жертвую тобой. Наоборот, то, что получилось из проекта — это дар тебе. Ты никогда не умрёшь. Твоя жизнь продолжится в тысячах других форм. Как оказалось, не только я мечтал воплотить подобное в реальность, но не каждый идёт путём истины и добра. Георг никогда не планировал согласиться с тем, что власть, которой он достиг, будет утеряна. С помощью клонов он хотел только приобрести больше власти для себя. Он всегда был таким, я знал это с тех пор, как взорвалась Роза, но предпочитал игнорировать опасения ради спонсирования проекта. Нас было четверо. Я и Роза помнили Атомную катастрофу, а Георг и Помпея были во времена Карибского кризиса ещё слишком малы. Мы все потеряли родителей. Розе было тогда уже двенадцать, и она осознавала, что происходит, когда её забрали в бомбоубежище. Города взрывались постепенно, это длилось сутки. Все пытались уйти дальше, в леса, все полосы дорог вели по направлению из городов. Те, кто остался, кто не мог уйти, спускались в метро, тем, кому не осталось места внутри, искали подвалы. Многие потом оказались заперты в убежищах, заваленных рухнувшими домами. Когда у нас кончилась вода и мы вышли наружу, город стонал. Крики умирающих были слышны отовсюду. Родители Розы выкупили ей место в укрытии. Деньги в те часы значили одновременно всё и ничего. Мы встретились в одном из детдомов Сибири, потом нас перевезли сюда. Роза сразу взяла под своё крыло Помпею и Георга. Я тоже был младше, но они тогда были совсем маленькими, Георг ещё не говорил толком. Я стал изучать медицину, потому что сам с трудом пережил последствия облучения. Я искал способы выжить. Роза таскала мне книги. Как-то она достала двухтомник по геному, тогда я и задумался над клонированием… Она опекала нас, как могла. Она сама была ребёнком. Она вышла из детдома первой и уже тогда была готова на всё, чтобы заработать. Она видела во мне потенциал, хотела обеспечить образование, а я не хотел, чтобы она занималась наркотиками. Всё началось с анальгетиков. Люди страдали, препаратов не хватало, а Роза была хорошим химиком, хоть и самоучкой. Она смешивала сильные обезболивающие, потом некоторые к ним пристрастились, и появился трафик. Это потом уже она вывела глиттер. Так я и потерял её из виду, не хотел принимать такую помощь. Но она не перестала, а просто переключилась на детей. Когда они выпустились, о бедности речи уже и не шло. Они получили всё: деньги, жильё, лучшие университеты, но оба пошли в политику, и связь с деньгами Розы была им ни к чему. Первые избирательные кампании обоих оплачены ею. А потом наркотики стали проблемой, об этом говорили всё время, и сначала Георг, а за ним и Помпея объявили курс на сокращение наркооборота. Оба тогда ещё были на юге, только Георг искал место среди партии, а Помпея прошла в миротворцы. Это был опорный пункт программ обоих. За них голосовали, потому что они обещали бороться с глиттером. А потом лаборатория, в которой находилась Роза, взорвалась… Конечно, она была напичкана реагентами, но Роза тогда занималась этим уже тридцать лет, здесь нет места случайности. После этого оба резко поднялись в должностях… Помпея перебралась на север, Георг остался здесь. Трафик сузился на время, все были довольны. Внук Розы, единственный оставшийся наследник по крови, исчез. Я никогда не прекращал думать об этом. Тогда я только утвердился в том, что клоны избавят человечество от необходимости бороться за власть. Кто-то из них убил Розу. Они готовы на всё ради власти. Я рассказываю это не для того, чтобы запутать тебя. Гвоздика, с которым мы виделись сегодня, и есть внук Розы. Объяснять, что это значит, излишне. Он будет пытаться втянуть тебя в свою игру, стремясь надавить на Помпею и Георга. Его приютили в качестве благотворительного акта, намереваясь использовать как удобную пешку в будущем. Будущее наступило. Он знает, что они замешаны в её смерти. Подумай, не слишком ли красива случайность, которая свела нас всех? Однако и ты можешь использовать его. Использовать, но никогда не доверять. В нём можно найти ключ к выигрышному ходу. Кем бы ты меня ни считала, я до последнего остался предан проекту. Видео остановилось. Долли уже знала, что будет после. Отец отправит ей письмо и выстрелит себе в голову. В комнату вошёл Гвоздика. — В чём дело? Долли вздрогнула, хотя он заговорил не резко. — Мне показалось, я слышал чей-то голос. — Тебе показалось, — она улыбнулась, потягиваясь. Вот что это было за предчувствие. Он и правда всегда преследовал только свои цели. Она была частью его плана — не более. Игра никогда не прекращалась. Он обнял её. Она позволила себя поцеловать, чувствуя его ровное сердцебиение.