Условия цветения

Марк, уже давно подозревавший, что между Гвоздикой и Долли что-то происходило, теперь окончательно в этом убедился. Видя их обоюдную холодность, он больше не сомневался: в ту ночь, когда погиб Брауни, между ними случилось нечто — и это «нечто» было совсем не похоже на любовь. Холод, который они излучали, был почти физически ощутим, как будто воздух, когда они оказывались рядом, становился гуще, колючее. Домой они вернулись к полудню. Никто не знал, что они уехали вместе, но по возвращении это перестало быть тайной — они были вдвоём. Впрочем, они тут же разошлись в разные стороны. Не было ни ссор, ни объяснений. Они просто делали вид, что друг друга не существует. Долли, не сказав ни слова, сразу ушла к Камиле. Гвоздика поднялся в кабинет, коротко кивнув Марку, чтобы тот шёл за ним. Марку это было привычно. Работать с Гвоздикой означало научиться убивать в себе любопытство и мириться с тем, что некоторые вопросы останутся без ответов навсегда. Кабинет, в который он вошёл, был не таким, как прежде. Уже несколько лет здесь ничего не менялось, но вот появились клоны и всё, что казалось до этого вечным и нерушимым, начало терпеть крах. Почему с полок исчезли все книги так и осталось загадкой. Пока все поднимались, Марк скучающе рассматривал комнату выглядевшую теперь полузаброшенной. — Брауни мёртв, — сказал Гвоздика. Это было первое, что он произнёс, когда все собрались. Он сказал это и тут же встал, прошёл к окну и наглухо задёрнул тяжёлые шторы, закрывая кабинет от солнца. Все молчали. В том, как Гвоздика, поправляя шторы, намеренно осквернял тишину, возникшую после слова «мёртв», звучал явный запрет на скорбь. Но и другого приказа он не давал — так что все просто замерли в ожидании. Здесь собрались только те, кто был с ними давно. Марк сразу заметил это. Теперь, после смерти Брауни, он сам входил в пятёрку старожилов. Время не давало гарантий, но оно выявляло лишних и начинался отсев. Так что те, кто оставался с ними долго, располагали некоторым доверием. Все были на взводе. Гвоздика заговорил, отдавая распоряжения, но его взгляд то и дело зависал в пустоте, будто он проваливался, исчезал на секунду — и возвращался, чтобы снова заговорить тем же тихим, но жёстким тоном. Подручные стояли в напряжённой тишине, ни один не поднял взгляд. Все смотрели в пол. Только Марк придирчиво рассматривал Гвоздику, оценивая его как пациента. С первого взгляда было ясно, что он устал до предела, но остальное, кажется, было следствием не физического истощения. В приглушённом тёплом свете несвойственная ему бледность кожи не так выделялась, но тёмные круги под глазами и напряжение на лице выигрышное освещение скрыть уже не могло. За время, пока Гвоздика говорил, Марк сбился со счёта, отмечая каждый тик, заставлявший его скулу дергаться. И без этих наблюдений всем было ясно: назревала не просто очередная разборка. Все знали, что на Севере вспыхивают восстания, а южане только и занимались поглощением развлекательных программ с клонами. Испытания на выносливость, реалити-шоу, интервью, демонстрации и парады — клоны были на билбордах, на главных каналах и всех заголовках. Миротворцы затихли, трафик глиттера рос и ничто не мешало сбыту, но если Гвоздика чувствовал или знал, что что-то зрело под поверхностью — значит так и было. Все были на взводе. Никто не понимал, откуда ждать опасности. — В конечном счёте объект не должен уйти от нас, — сказал Гвоздика и обвёл присутствующих холодным взглядом. В комнате стало тесно от напряжения. После каждой паузы люди ждали взрыва, бури, но он не взрывался. Он оставался отстранённым и даже мягким. Вот только это значило, что стадия игры в строгость пройдена и теперь, если кто-то захотел бы испытать предел этой мягкости, обнаружил бы, что за ней нет и капли терпения. Все выдохнули, когда он наконец произнёс: — Вводите людей в дело. Кто-то сделал нерешительный шаг к двери, но тут же остановился, заметив, что остальные не двинулись. Они не поняли, было ли это всё, что хотел сказать Гвоздика или он снова завис в мыслях. Он уставился в стол, на поверхности которого не было ничего, и не обращал внимания ни на кого. Марк махнул рукой, указывая на выход. Когда пара парней повернулись, собираясь ступить за порог, он кивнул на дверь ещё раз, поторапливая остальных. Когда все вышли и в кабинете стало просторнее, заметны стали солнечные лучи робко пробивающиеся из-под штор — тонкие, почти неуверенные, как будто и им здесь было не по себе. Марк ждал, разглядывая пыль, когда Гвоздика наконец к нему обратится, но вместо этого тот молча снял рубашку — даже в том, как он расстёгивал пуговицы, читалась тяжесть усталости. Марк, видя это, не спешил подниматься с дивана. Он ждал со смесью чувств — досады и садистского удовлетворения, наблюдая за своим требовательным и не выполняющим никакие рекомендации пациентом. Будто теперь тот должен был наконец осознать свои ошибки и прийти к тому, что врач был прав. Но тот просто обернулся к нему спиной. Вдоль ключицы тянулась длинная рана, оставленная выстрелом по касательной. Швы были наложены не Марком, и теперь он придирчиво осматривал края раны — за несколько дней они уже успели начать затягиваться. Кроме этого, его беспокоило кое-что ещё. — Сколько ты не спал? — он задал вопрос вскользь, отстранённо, как врач пациенту. Гвоздика раздражённо спросил в ответ: — Какое это имеет отношение к делу? Марк ничего не ответил. Вздохнув, он приложил мокрую от раствора вату к ране. Дёрнувшись, Гвоздика бросил: — Суток трое. Марк убрал пинцет и, сняв перчатки, протянул: — А одежда в крови это... — Господи, да чего вы все к ней так прицепились? — Гвоздика поморщился, — На складе началась перестрелка. Я прыгнул за бочку, а там уже лежало тело, оно стало падать, пришлось с ним сидеть. — Ты точно такую же историю уже рассказывал года два назад. — Значит, всё повторяется, — невозмутимо закончил спор Гвоздика, застёгивая манжеты. На половине пуговиц он вспомнил, что рубашка грязная, и застёгивать её — пустая трата сил. — Всё? И ничего нового? — Чего ты хочешь? — самому ему хотелось только одного — чтобы все исчезли. Или не все. — Ничего. Только чтобы мой пациент не умер от истощения. Иногда Марку начинало казаться, что дух держится в теле Гвоздики только силой воли. Если бы он обладал здоровьем немного хуже или был менее подготовлен физически, то не выдержал бы давно. Гвоздика был третьим поколением своей семьи, растрачивающим подаренный им природой запас здоровья. Сначала Роза, заставшая ядерное облучение, потом родители: мать-алкоголичка, отец — на глиттере, и теперь Гвоздика, эксплуатирующий тело в рабском режиме. Марку оставалось только помогать его организму выживать. Закончив с раной, Марк вышел, не пробуя больше убеждать Гвоздику в том, что тот смертен, как и все. Долли не было нигде — она будто исчезла из дома, но охрана, расставленная всюду, не позволила бы ей сбежать, так что Марк не стал прилагать усилий, чтобы найти её. Когда Камилу вывели из комнаты, чтобы обыскать помещение и забрать все средства связи, из спальни вместе с ней выскользнула и Долли. Девушка теперь предпочитала прятаться за Камилой, не зная, на что рассчитывать. Камила сразу же побежала разбираться в происходящем с Гвоздикой, а Долли тенью спустилась вниз по чёрной лестнице. Марк столкнулся с ней на первом этаже у прачечной. В прачечной не горел свет, и небольшое помещение освещалось только полосой света, проникающего внутрь через открытую дверь, и горящими кнопками стиральных машин. Пахло порошком и нагретой пластмассой. Марк выходил из помещения — Долли проходила мимо. Она не стала пробовать сбежать от него, но он видел её растерянность. По коридору кто-то шёл, приближались шаги. Марк вопросительно посмотрел на Долли, она обречённо приняла приглашение войти внутрь — ей не хотелось пересекаться теперь ещё с кем-то, и раз выпадал выбор, она предпочла бы остаться с Марком. Включив свет, Долли скептически оглядела Марка в окружении корзин с бельём. Он, как ни в чём не бывало, присел на стиральную машину. Долли, не ожидавшая от него такой простоты, ещё раз бросила на него озадаченный взгляд, удостоверяясь, что это он. Отёк с его лица уже почти спал. Его надменная красота не вязалась с прятками среди грязных простыней. Долли села на пол: — Так что, Марк, считаешь, что людей чище, чем здесь, нет? Она с усмешкой отпихнула от себя корзину со сложенными простынями. — Она занималась проституцией, чтобы достать денег на наркотики... — Марк начал так резко и без подготовки, что Долли опешила, — и за день до того, как мы съехались вместе (я не видел ее последние четыре дня, потому что был занят сборами и подготовкой), в выходные, когда я планировал сделать ей предложение... Она знала, что я собирался сделать это. Она заперлась в общественном туалете, написала мне записку в книге, которую читала, наполнила десять шприцов стимуляторами и начала вводить себе инъекции, в конце концов потеряв сознание на восьмом. Он порезал ее, когда она упала. Когда ее нашли, врачи скорой помощи смогли запустить её сердце, но не дыхание. Она была безмозглой. Это должны были быть самые счастливые выходные в моей жизни. Вместо этого мне пришлось наблюдать, как её безжизненное тело заполнялось трубками и поддерживалось «живым» с помощью аппаратов в течение следующих трёх дней. Даже когда позвонили из больницы, я подумал, что это розыгрыш. И когда они спросили, хочу ли я её увидеть, и сказали, что она очень больна, я подумал, что накричу на неё и спрошу, почему она это сделала… Я смог это сделать, но она так и не ответила… Долли просто слушала, не перебивая и не пытаясь выразить сочувствие. Она видела, что мужчина не нуждался в поддержке или утешении, а клонил к чему-то другому. — Гвоздика такой же наркоман, только не получающий кайфа. Он зависим от своего образа жизни, и пока молодость это прощает, он думает, что всё обойдётся. Пока у тебя есть время на то, чтобы получать от него ответы, но с его наследственностью и склонностями это ненадолго. — Пугаешь? — Нет, — он улыбнулся, покачав головой, — скорее удивлён тем, что это может кого-то напугать. Долли сжала губы, поняв, что парень её подловил на чём-то, на чём она сама не знала, что её можно поймать. — Я завидовал ему с первого дня знакомства. Мы учились вместе всего три года, но я пытался словить его на чем-то каждый раз, когда мы виделись. Должна была быть в нем какая-то слабость, не могло всё быть тем, чем казалось. Он, казалось, вообще не обращал на это внимания. Тогда ещё никто не знал, кто он и откуда деньги. Обычный парень был, только нервный слегка и гордый. А потом он исчез, и поползли слухи. Ни до них, ни после я не испытывал за него страха. Я знал, что он может погибнуть, теперь знаю, что он вполне может умереть и своей смертью, но это знание не заставляет меня смотреть на него так, как это делаешь ты. Ты будто наоборот не веришь в его смертность, но отчего-то особенно ценишь его жизнь. Долли ответила резко, боясь паузы, которая могла возникнуть, и мыслей, которые заполонили бы тишину: — Откуда такая внезапная доброта и открытость? Это ко мне или к нему? — Не знаю, — Марк оставался прост и честен, не поддаваясь язвительности девушки, — Просто если есть кто-то, на кого ты так смотришь, нельзя полагаться на то, что потом будет что-то ещё. Каждая секунда — последняя. Это то, что я бы хотел сказать себе тогда. Так что это не к тебе и не к нему, а к себе. Я же говорил, я хуже, чем кажусь — мною движет только эгоизм. Он попробовал смягчить свои слова шуткой, но не вышло. Девушка проговорила серьёзно: — Мне всё равно, что с ним будет. Я не давала никаких обещаний. — А он? Их глаза встретились. Долли пожала плечами. — Он считает, что я предала его. — А ты... — А я если бы и предала, то сейчас тем более бы сказала, что нет, — едко заметила Долли. Марк закатил глаза. На полу в комнате без окон она ощутила странный покой. От неё теперь не зависело ничего. В доме Помпеи вместо неё жила К6, и пусть об этом никто не знает сейчас — остались, может быть, последние часы, прежде чем правда вскроется. И от неё это никак не зависело. Стиральная машинка, разогнавшись, начала колотиться об стену. И тысячи детей в лаборатории были вне контроля Долли. И доказать Гвоздике, что она не была доносчиком, ей не удастся. А если бы она и могла бы — было ли желание? Марк не перебивал ход её мыслей. Ему самому идти было некуда — а вопросы задавать он уже давно отучился. — Где Кольт? — наконец вернулась в реальность девушка. Они сидели в прачечной так долго, что Марк перестал чувствовать время. Долли тоже никуда не спешила. — Отдыхает. Марк неправильно считал эмоцию на её лице. Она сожалела — он решил, что это страх. — Да не бойся так. Всё будет нормально. Долли хотела огрызнуться, но вместо этого кивнула. Будет всё нормально или нет — она теперь вообще ни на что не влияла. Её телефон завибрировал. Звонить ей могла только Камила — старый телефон остался у К6, а номер нового знала только девушка. Долли подождала пару секунд, надеясь, что та сбросит, но звонок не оборвался. Долли разочарованно встала. Ей не хотелось бы, чтобы Камила подключила к её поискам ещё кого-то — быть причиной подъёма дома на уши Долли хотела меньше всего. Она хотела стать невидимкой, но знала, что её роль — почётный заложник. И всё же, если бы Марк был сейчас её конвоиром — Камила не искала бы её, а уже знала, где она. Значит, он никому не сказал. Он протянул Долли руку, помогая встать. — Я должен забрать телефон. Она отдала ему телефон без пререканий — в этом не было смысла, а Марк всего лишь выполнял свою работу. — Долли? Она обернулась. Он улыбнулся ободряюще. Долли попыталась ответить тем же, но вышло криво. Она думала, что Гвоздика тут же захочет поговорить, но этого не произошло. Никому не было до неё дела — все словно избегали смотреть на неё. Долли, сидя за столом в комнате Камилы, задумчиво крутила ручку. Девушка лежала на кровати без дела — из спальни вынесли всю технику. Из окна Долли могла наблюдать за часто подъезжающими машинами, однако ни их номера, ни люди, выходящие из автомобилей, ничего ей не сообщали. Она и без этого знала, что что-то происходит. На секунду ей показалось, что из подъехавшей вплотную к дому вышел кто-то знакомый, но она видела его только мгновение, прежде чем он скрылся из виду. Энгельс? Нет, этого не могло быть. Она уже просто начинала сходить с ума. Долли отвернулась от окна и села за стол. Камила казалась вовсе не встревоженной этим движением, она была всё так же безразлична ко всему, что не касалось её напрямую. Сейчас она переключила внимание на Долли. Вздохнув, она поднялась и подошла к девушке. На столе не было никаких листов и записей — Камила думала, что девушка что-то писала, но она просто бесцельно крутила ручку всё это время, перекладывая её с места на место. Камила зашторила окна и села на край постели. Солнце всё равно пробивалось внутрь, но в тени будто бы стало тише. — В чём дело, Долли? — Камила погладила её по плечу. Девушка никак не отозвалась на ласку, но и не уклонилась. Камила подняла её лицо за подбородок, ища глаза. Долли снова повиновалась. Камила недовольно покачала головой — такая вялость девушки нравилась ей меньше её привычной колючести. Если бы она обругала её за навязчивость, всё было бы в порядке. А теперь она просто молчала. В комнате становилось по-настоящему душно. Камила открыла дверь, намереваясь вывести Долли на прогулку, но дорогу ей загородил Сталкер. Долли перевела на него озадаченный взгляд — он был первым, что отвлекло её от размышлений. Сталкер стал старше за тот месяц, что она его не видела. Он стал не выше или больше, а суше — будто из него ушло то, что дрожало от страха до этого. По какой-то причине он встретился взглядом не с Камилой, открывшей дверь, а сразу с Долли, сидевшей вполоборота за столом. — Мы что, теперь тут заперты? — в голосе Камилы не было ни намёка на испуг, только возмущение. Сталкер всё ещё не смотрел на неё. Он ответил, глядя мимо — на Долли: — Это временно. Выйти будет можно, когда дом будет свободен. Здесь сейчас… гости. — А я что, не гость? — вспылила Камила. — Будет что нужно — зовите, — Сталкер не намеревался спорить. Он медленно, но уверенно закрыл дверь, заставив Камилу отступить обратно в комнату. Она так и замерла с приоткрытым ртом, будто спрашивая у Долли, видела ли она, что только что произошло. Долли улыбнулась её реакции. Та фыркнула, уже больше рисуясь, чем злясь на самом деле. — Давно надо было бросить этих козлов. — А ты можешь? — с подозрением спросила Долли. — Что сейчас Помпея получает от того, что ты здесь? — Имеешь в виду, что я сообщаю ей теперь? — усмехнулась Камила. — Сказала ли я про то, что ты здесь? — Да, — девушка и не планировала смягчать. — Не сказала. Я не доносила ей всё, понимаешь? Она спрашивала — я отвечала. — А если спросит сейчас? — Не спросит. Тот налёт на дом был последним, для чего я давала ей данные. — А свадьба? Клон знала, что я буду там. — И свадьба. Да, свадьба была последним разом. Она хотела поймать оригинал — она поймала. Дальше я бесполезна. — Но оригинал снова не у неё, — она продолжала давить. — Долли, чего ты хочешь? — Камила уже почти плакала. — Извини, — Долли запнулась, поняв, что не спланировала, что именно ей нужно от Камилы и давила без цели. — Сама не знаю. Она встала, оставляя ручку на столе. Камила сидела на кровати, Долли легла, опуская голову ей на колени. — Чтобы мы делали, если бы были нормальными? — Разве мы ненормальные? — Если бы мы были обычными. Простыми. — А, — понимающе протянула Камила, проводя пальцами по волосам девушки, — ну, мы бы поехали на пляж. — Никогда не была на пляже, — фыркнула Долли, убирая с лица волосы. — Ты же жила на острове. — Да, но вода мне не нравится. — То есть ты никогда не плавала в море? — Не помню, думаю, нет. И не собираюсь. — Хорошо, тогда мы бы сидели где-нибудь в красивом ресторане с кондиционером. На улице стояла бы жара, а внутри — прохлада. Мы бы объелись чего-то вкусного и медленно пили, пытаясь побороть сонливость. А потом поехали бы домой и там долго собирались к вечеру, перебирая вещи, разбросанные по комнате… — Как у тебя здесь? — Хуже, — рассмеялась Камила, — здесь только мои, а там были бы и твои вещи. Это в два раза больше. Она перебирала пряди, замирая иногда, когда картинка становилась слишком яркой и увлекала её. Она представляла это очень, даже слишком хорошо. Она и Долли. Без мира политики, без глиттера, без группировок, без риска. И по-настоящему. Красивый дом с виноградником, бассейн и яркие ткани. Это видение тревожило Камилу; она не могла объяснить себе, почему Долли оказывалась в её мыслях всегда рядом. Так просто казалось правильным, будто та окрашивала своим присутствием мир в тот цвет, который подходил Камиле. Чем дольше Камила думала об этом, тем вернее ей казалась мысль, сгущающаяся в цель. Она хотела, чтобы это было по-настоящему. Это могло быть так. Нужно было только вывернуться из капкана, в который их загнали. Всё это могло быть реальным. Впервые для Камилы начинала вырисовываться блеклая нить, за которой хотелось идти. Это чувство обрело ясность, когда её облепил страх и тяжесть. Пальцы Камилы замерли над головой девушки, словно теперь это движение имело огромную силу, а Долли вдруг стала хрупкой. А она такой и была — почему Камила не замечала этого раньше? Долли уже спала. Камила легла рядом, наблюдая за тихим дыханием девушки. Через несколько часов в доме и правда стало тихо: все машины разъехались. Никто не пришёл объявить, что их плен окончен, но Камила и так это поняла. Она аккуратно встала, чтобы не разбудить Долли, и открыла окно, впуская вечерний воздух. Она не знала, как именно Долли сбежала от Помпеи и чего хотела теперь. Камила была готова согласиться с неизвестностью, но не ждала от Гвоздики такого же понимания. Очередной допрос был вопросом времени, а его форма… Камила надеялась, что девушка последует её совету и просто выложит все карты сразу на стол. Хранить преданность какой-то стороне теперь было верхом абсурда. Долли не требовалось особенной решимости, чтобы войти в кабинет. Чтобы попасть в него, ей нужно было только пройти весь этаж насквозь. Теперь Долли понимала, почему Камила выбрала именно эту спальню — она была дальше всего от Гвоздики. Так можно было бы и вовсе не пересекаться с ним, но теперь Долли шла к нему на встречу. Она задержалась у двери всего на секунду — не для того, чтобы собраться, и не потому что отгоняла воспоминания. Она прислушивалась. Не было ни звука. Долли открыла дверь — в комнате не горел свет, у неё была лишь пара мгновений, чтобы разглядеть Гвоздику в свете, пока дверь за ней не захлопнулась. Мужчина сидел за столом и выглядел… Как незнакомый человек — недоступно и колюче. Такому Гвоздике не нужно было напоминать, что приказы выполняются беспрекословно. Ему даже не нужен был Кольт за спиной. — Не думаю, что тебе нужно объяснять, что именно я хочу услышать, — произнёс спокойно Гвоздика, как только дверь за ней закрылась. — Правду? — Долли остановилась у двери, но не потому что была сбита с толку его фразой, а потому что в кабинете не горел свет, и ей, ослеплённой лампами в коридоре, было ничего не видно. Она ждала, пока тьма перед глазами рассеется. Повисла тишина. Долли сделала глубокий вдох, стараясь окончательно проснуться. Отчего-то этот разговор не казался ей таким важным, чтобы тревога помогла ей собраться. Её не тревожили обвинения, которые он ей предъявлял — ей вовсе не хотелось быть чистой перед тем, кто использовал её. И она знала, что слишком ценна, чтобы теперь от неё избавились — она знала, что её не убьют. Она взаперти — да. Но не в опасности. Не потому что Гвоздика заботился о ней, а потому что её смерть была бы ему невыгодна. Её выживание здесь было обеспечено. Она усмехнулась — места безопаснее сейчас могло и не существовать. — Правда… А по-моему, она тебя не интересует. Правда в том, что я не предавала тебя. Ни с Брауни, ни сейчас. — Про эту квартиру знали ты, я, Лео, Марк и Камила. А про то, что мы будем там, только мы. Это значит только одно… Он остановился, а Долли заполнила паузу, не дав ему договорить: — Это значит, что ты ошибаешься, — тьма наконец расступилась перед ней, и она прошла к креслу у окна. На столе перед Гвоздикой не было ничего — всё внимание мужчины было приковано к Долли. Его цепкий взгляд не пугал её сейчас — ей было нечего скрывать. — Если бы я предала тебя… — она вовсе не собиралась испытывать его терпение. Просто… что-то оставалось важным и для неё. — Это задело бы тебя как политика или человека? — Смотря за что продала. — Не знаю, придумай сама, как ты придумал предательство, — она рассматривала пустые полки за его спиной. Рассматривать было нечего. Даже тогда он уже не доверял ей — поэтому книг и не стало. Она сказала — книги чисты. Он велел их сжечь. — Мне это неприятно как человеку, поверившему. — Надо же, какая жалость. Я тоже поверила в то, что ты когда-нибудь перестанешь использовать меня. — Что это значит? — безразличие сменилось лёгким раздражением. Оно выразилось не в тоне и не в движении, а в том, что он вообще задал этот вопрос. Его голос остался таким же бесстрастным. — Изначально всё, чего ты хотел, — это использовать меня против Помпеи и Георга. — Надо же, какая сообразительность. Тебе кто-то подсказал или это твоя собственная теория? — Это правда, — она наблюдала за размытой тенью от дерева на стене. Он не стал переубеждать девушку, только покачал головой и коротко заметил: — А ты мне правду никогда не раскрывала. — Какая честь — быть твоим вечным обвиняемым. — Ты выбрала быть моей оппозицией, Долли. Значит, будь сильной. Оппозиция. Долли замерла на секунду. Это слово должно было эхом удариться о стены и расколоть их. Но стояла тишина. Вот теперь реальность догнала Долли. Догнала, повалила на землю и бросила под пресс. Оппозиция. — А, вот как… — Долли криво улыбнулась. — Это так теперь называется? Оппозиция? — А как бы ты это назвала? Она не стала спорить. Он смотрел на неё, словно ждал, что она скажет что-то в своё оправдание, сломит ледяную корку. Она встретила его взгляд молча. Они поняли друг друга. Оппозиция. — Хорошо. Начнём сначала, — медленно произнёс Гвоздика. Он заговорил не жёстче, а наоборот — расслабленнее. Словно самое сложное уже было пройдено. Поставлена точка. Долли кивнула, соглашаясь со всеми значениями его слов. Сначала — это с нуля. Всё, что было, сводилось к нулю. Она выпрямила спину. Всё, что было между ними — было ошибкой. Стереть уже не выйдет, но это всего лишь помарка. Долли вспомнила Кольта, стоящего позади Гвоздики тогда. В тот раз силы были расставлены иначе. Кольт был угрозой, а Гвоздика — барьером. Сейчас Кольт придал бы ей уверенности. Но вместо палача был сам Гвоздика, и он не собирался прибегать к чужой помощи. Он терпеливо ждал, когда Долли начнёт говорить. — Итак, когда ты вернулась — это уже было частью вашего плана? Ты, Брауни, Энгельс. Как вы связаны? — Откуда начать? — С начала. — Я оригинал проекта клонирования, курировавшегося доктором Фиделем. Я прожила всю жизнь на закрытой базе и была вынуждена бежать, когда репликанты получили приказ ликвидировать меня после инициации. Я выдавала себя за клона и обманом попала в дом наркодиллеров, контролирующих трафик глиттера. Я недолго смогла скрываться, сразу вызвав подозрения из-за убийства Третьей. Чтобы узнать правду, ты использовал на допросе стимулятор, а когда не получилось — отправил на свадьбу, превратившуюся в бойню. Уже до этого ты пытался получить мою преданность, только не знал, стоит ли она тех трудов. А потом, когда выяснилось, что я — оригинал, ты утвердился в своём плане. Поэтому, когда мы встретились снова, ты был весьма… убедителен. Ты знал, что других способов получить мою лояльность нет. Наверное, это из-за Лео, да? Из-за того, что я вернулась тогда, чтобы предупредить о нападении на дом, потому что в нём был он. Это тонкое замечание. Только ты не учёл того, что я могу из-за этого и уйти. Мы сбежали к Помпее, потому что я была лишним звеном — угрозой для всех. — Это хоть как-то относится к сути? — он не стал поправлять её ни в чём. Ни одно обвинение не заставило его оправдываться. — Да. Мы уже к ней близко. Помпея оказалась не так проста. Лео быстро нашёл с ней общий язык, а у нас с самого начала не сложилось. Гвоздика усмехнулся. Долли споткнулась о новую мысль, прервав рассказ. Помпея воспитывала Гвоздику какое-то время. Он жил в этом доме, странно напоминающим её собственный, будучи ребёнком. Его люди стояли там с первого дня её пребывания в доме. Был ли он вынужден переживать за собственное выживание в нём также, как оценил риски для неё? Что его окружало в тех стенах? Что происходило внутри? Что вообще хорошего могло произойти в доме, где не ясно что за какой дверью: кабинет министра или спальня ребёнка. Она прожила там немного, но что успела с ней сделать Помпея? Это отвратительное шоу, где она была куском мяса, теракт на стадионе. Во что превратилась Долли за время в её доме? Эти дни проведённые с пистолетом в руках, дни безумия и пустоты. А Лео? Был ли это теперь настоящий Лео? — Сколько ты прожил в её доме? — Какая разница? — Ты прав. Никакой. — Три года. Их взгляды впервые пересеклись. Нечаянно, почти рефлекторно. Ни один не собирался ничего этим сказать — и оба сказали слишком многое. В том доме он мог видеть то же, что и она — много людей и бесконечное расстояние до них, словно до настоящего человека ещё бежать и бежать, хотя они стоят вплотную. — Не отсюда, —оборвал возникшую общую тишину Гвоздика, — Дальше. Как ты оказалась здесь именно сейчас? — Где Кольт? — Снова хочешь в это играть? — Нет... Просто... Она сама не знала, для чего спросила про него теперь. Зато Гвоздика отчего-то ухватился за её слова так, словно это они были причиной допроса. — Каково было стрелять в него? Он доверял тебе. Оно того стоило? Что ты получила взамен? Что вообще хотела получить? — Я не стреляла. Ни в него, ни в тебя. — Тогда расскажи. Каков был план? Как ты выбралась оттуда? Долли почти не думала над ответом — просто поняла, что нет ни одной выдуманной версии, объяснившей бы всё. — К6. Она играет меня. Никто не знает, что я здесь. — Допустим, — ему не нужно было много времени на то, чтобы обдумать её слова — он принимал их как гипотезу, заведомо ложную,- А Лео? Он в курсе? — Нет. Он просто рад, что мне стало лучше. — Что это значит? — Он не заметил подмены. Так что нет нужды так бороться за оригинал. Можете заменить меня. Есть ещё шестнадцать клонов. Бери любого и выдавай за оригинал. Гвоздика никак не отреагировал на её слова — будто она их и не произносила. А для неё ещё месяц назад они были бы смертоноснее яда. — И всё? Ушла без плана? — Я хотела взять в заложники Камилу. Прорваться на остров. Сорвать блокаду. — И всё? — Что «всё»? — Это был просто план самоубийцы? — Я хотела остаться собой. — Никогда бы не подумал, что быть собой — это значит сливать информацию. Это уже не был вопрос. Просто обвинение. Он уже всё решил. — Знаешь... — Долли вдруг заговорила спокойно, и теперь в её голосе было больше равновесия, чем у Гвоздики, — раньше я боялась, что ты видишь меня насквозь. Думала, твои глаза читают ложь. Теперь знаю — ошибалась. Ты слеп. — Значит, на это и был расчёт? Что я просто не увижу? — Я могу связаться с Энгельсом. Он подтвердит: это была не я. — Конечно подтвердит. Потому что это была ты. — Я не говорила с ним. — Поздно. Я говорил. И Энгельс подтвердил. Долли не шелохнулась. Он блефует. Он должен блефовать. Она не говорила с Энгельсом, она ничего не передавала, всё было ясно как день. Она ждала, что Гвоздика вот-вот усмехнётся, признает, что солгал. Но вместо этого он сказал сдержанно, почти безжизненно: — От тебя правды не дождался. Ты свободна. Он бросил эти слова как ненужную вещь, как человек, просящий незнакомца на скамейке подвинуться. Ни тени эмоций. Долли окликнула его, когда он уже дошёл до двери: — Свободна? В каком смысле? Он не обернулся. — В каком хочешь. Дверь захлопнулась. Долли осталась сидеть в кресле.