Условия цветения

На третий день регулярного мытья посуды все тарелки стали ей знакомы в лицо. Это было что-то новое — узнавать посуду на ощупь по сколам. Не то чтобы вся посуда была битая, но она была собрана из разных комплектов, будто пока собралась именно эта её комбинация, погибли минимум десять сервизов. В разглядывании мелких различий на поверхности тарелок Долли ловила что-то медитативное — словно от того, что тарелок было ограниченное количество, а не бесконечный поток, как на базе, мир становился понятнее. Пилот замечал её особенное отношение к кухне, но ничего не говорил, проходя мимо. Они оба обладали редкой уживчивостью, но теперь, когда жили только вдвоём, это качество не находило применения. Они не мешали друг другу. Пилот принял в своём доме Долли так, словно она уходила всего на час, а теперь вернулась обратно. Она пришла ещё до рассвета. Пилот не слышал, чтобы подъехала машина — её, видимо, высадили ещё на трассе. Девушка вошла в дом тихо — он не имел привычки запирать дверь. Мужчина и не заметил бы её присутствия, если бы она не включила телевизор. Он спустился на звук — она стояла у двери, будто этого и ждала. Глядя на неё, прямую и настороженную, с лестницы, он вновь подумал о том, что предпочёл бы, чтобы и Лео обладал некоторыми её чертами. Им было бы полезно вырасти вместе. Однако, видимо, эти качества она унаследовала не от матери, а Лео пошёл в неё. Девушка стояла тихо, гордо, готовясь принять любое решение пилота. Скажи он ей уйти — она ушла бы. А Лео нет. Именно поэтому пилот не мог отказать ей сейчас. Лео не потерялся вовсе с радаров, но явно сбился в пути. Его нужно было вытаскивать. И в этом помочь могла только эта девочка, не знающая сама, что делать и какого её влияние. Пилот провёл Долли наверх, отдав ей спальню Лео. На секунду ему показалось, что девушка откажется — ей это предложение явно было не по вкусу, но она просто кивнула. Уже светало, и лёгкие шторы не спасали от просачивающегося в комнату солнца. Застелив свежие простыни, Долли тут же уснула. Только проснувшись после полудня, она осмотрела спальню. Комната была небольшой, ещё и заставленной вещами, на которые охотно оседала пыль. Это была не детская спальня, но с первого взгляда было ясно, что это запасной аэродром, что Лео появлялся здесь нечасто. Если бы Лео жил здесь постоянно, здесь был бы куда больший беспорядок. Книги, не помещающиеся в шкаф, лежали ровными стопками у окна; никакой одежды, мелочей, бывающих в каждодневном обиходе — ничего. Из общего порядка выбивались только разбросанные на столе листы. Это были распечатанные фотографии отчётов из лаборатории Фиделя. Видимо, Лео так и бросил их здесь, когда они уехали в ту ночь. Не разобранная стопка лежала на принтере — видимо, они с Камилой нашли то, что искали ещё на первых листах. Долли сфотографировала каждый, положив на место. Телефон почему-то теперь быстро садился, она поставила его на зарядку и вышла из комнаты в поисках пилота. Он не ждал её ни в гостиной, ни на кухне. Она обошла дом вокруг по теневой стороне — солнце слепило её. После времени, проведённого в городском шуме, тишина полей казалась ненадёжной, словно она не прятала ничего, и мысли могли выскочить у неё из головы. Мужчина стоял у машины с открытым капотом. Долли подождала, прежде чем окликнуть его. Дом казался ей простым — он, стоящий посреди полей на отшибе, таким и был. Но мужчина, впустивший её в свой дом ночью и не задавший ни одного вопроса, был сложнее, чем казался. Да и никем конкретным он ей не казался — просто создавал ощущение, что он свой, не облекая его ни в какую форму. Это чем-то напоминало то чувство, которое вызывал Гвоздика — защита, пока играешь по правилам. — Ты проснулась? — он наконец оторвался от работы и заметил девушку, стоящую у стены. Она поджала губы, быстро сбросила с себя озадаченный вид и улыбнулась: — Да, я полагаю, мне нужно что-то рассказать? — Тебе есть что рассказать? — он говорил просто, не придавая словам особого веса, не делая вид, что слишком погружён в разбор мотора, но и не отвлекаясь от работы. — Надо объяснить, — ей было неловко оставаться в его доме, не рассказав ему ничего. Она не чувствовала за собой права оставаться здесь без оправдания. Она в общем-то была ему никем. Дочь жены, которую та даже не знала. — Есть вещи, которые не надо рассказывать, даже чтобы облегчить душу. Он неправильно понял её. Или сделал вид, что понял не так. Она прошла ближе. В тени, опираясь на дом, стояло старое малиновое кресло такого же цвета, как диван в гараже, где она встретила Лео. Она присела на его подлокотник так, чтобы быть лицом к мужчине, но он обошёл машину, и Долли оказалась сидящей к его спине. Обходить его снова она не стала. Долли не знала, с чего начать. Рассказ получился коротким и обрывистым, но пилот не торопил её, и, повторив несколько раз одно и то же, она наконец вышла к связной истории. Сначала ей казалось неважным одно, потом другое, а в итоге она выложила всё. — Ты понимаешь, что нам нужен план? — мужчина наконец разогнулся, выпрямляя затёкшую от работы спину. От полотенца, которым он вытирал руки, пахло бензином и маслом. Пилот хмурился, но выглядел не угрюмо. — На двоих. Не такой, где мы против всех, а такой, где мы ни с кем не сталкиваемся. Пилот смотрел не то чтобы изучающе, скорее определял её цену вплоть до десятого знака после запятой. — Я понял, что ты наша ещё тогда. — На парковке? — Нет, когда он привёз тебя. Такая закалка не ломается. И не гнётся. Нам нужен план. На двоих. Не пробивать лбом, а искать, где вот-вот рухнет само. Тут больше некого доверять, разве не так? — Я не прошу о помощи. — Я её не предлагаю. Хотя она тебе нужна. Просто нам вдвоём сейчас легче выжить. «Сейчас», — произнесла про себя Долли. Её губы машинально повторили слово. Сейчас. Этого ей вполне было достаточно. Она не знала, что рассказать о Лео — из новостей о нём теперь можно было узнать больше, чем от неё самой. Он часто стоял в тени, но всегда в поле зрения камер. О блокаде острова не говорили ничего — будто её не готовилось вовсе. Также, как и о Гвоздике. И всё же пилот настаивал на том, чтобы Долли просматривала все сводки. Они быстро осточертели ей — смотреть на сотни оттенков лжи было утомительно и казалось бесполезным. Из новостей она не могла узнать ни где находились теперь оставшиеся 16 клонов, ни каково теперь было состояние базы, ни о реальных перемещениях беженцев с севера. Как и о тех, кто бежал с юга. Она часто включала телевизор громче и уходила на кухню. Готовка делала прослушивание новостей сносным занятием, а пилот был вовсе не против появившегося обилия еды. Он делал это не для того, чтобы убежать от себя. Может быть, больно не было оттого, что она знала — достаточно протянуть руку, и она получит обратно то, от чего отказалась. Не было обречённости, невозвратности — она знала, что он готов возобновить игру. Она не переживала потери. Была только горечь от понимания — это неправильно, это тупик. Она чувствовала горький вкус лекарства, а не жгучесть яда. И тихую, очень тихую грусть, которая давила на неё беспрестанно. Она засыпала всё незажившее тяжёлым слоем земли, хороня вместе с этим какую-то часть себя и надеясь, что та перестанет кричать, согласившись играть в мертвеца. К тому же она не хотела, чтобы пилот задавал вопросы. Она знала, что он не задаст, но всё же… всё же не хотела задавать их сама себе. Когда в один из дней пилот уехал надолго, она выключила телевизор и поднялась наверх. С тех пор как она увидела его машину, что-то не давало ей покоя. Автомобиль был не новый, но дорогой и ухоженный. Такой, словно его купили когда-то давно, и с тех пор одни и те же руки заботились о нём. Она видела его и до того, но только сейчас он вызвал в ней какую-то смутную тревогу. Она не знала о пилоте ничего. И о доме, в котором находилась. И о том, почему они устроили жизнь именно так, на отшибе, словно у них была тайна, нуждавшаяся в сокрытии от чужих глаз. Первый этаж был ею уже полностью исследован, и в окрестностях дома тоже ничего не было скрыто. Зато наверху, на втором этаже, она открывала ещё не все двери. Спальня пилота была просторнее, чем у Лео, но тоже простой. Ничего не намекало ни на двойную жизнь, ни на богатство — спальня была почти пустой. Долли не стала рыться в вещах — она не сомневалась, что мужчина заметит любую перестановку. Обойдя комнату по периметру, она вышла. За другой дверью, в кладовой, она обнаружила лестницу, ведущую на чердак — она не была намеренно скрыта, просто ею не пользовались. Люк отсырел и открывался с трудом. Откинув тяжёлую крышку, она вылезла в тёмное помещение без окон. Фонарика на телефоне и света из люка едва хватало, чтобы осветить ближайшие пару метров. Чердак был сплошной, и для его масштаба сложенных вещей оказалось не так много. Вверху висела лампочка на проводе, но выключателя к ней девушка не нашла, а спускать ящики вниз она не решилась — она не подняла бы их обратно. Детские вещи Лео. Пара коробок с несобранными стульями. За коробками стоял старый комод — как его сюда затащили, Долли представить не могла. Все ящики пустые. Она вытащила нижний, чтобы прощупать пространство за ним. Телефон погас. Он и так садился быстро, а теперь, с включённым фонариком, разрядился моментально. Девушка запустила руку вслепую, надеясь только не ухватить какую-то живность. Пальцы наткнулись на тетрадь. Долли не видела её, но чувствовала кончиками пальцев исписанные твёрдой рукой листы бумаги. Она потащила тетрадь — та рассыпалась. Ей пришлось собирать по листу в стопку. В темноте она не видела, как составила коробки обратно, но была уверена — не так. Спустившись вниз, она поставила телефон на зарядку и только теперь уловила запах гари. Печенье, которое она готовила в печи, уже задымило всю кухню. Злясь на то, что ей приходится теперь тратить на это минуты, Долли открыла окна настежь, впуская свежий воздух, и разложила сырые листы тетради тут же на кухонный стол. Глаза щипало от дыма. Придётся сказать пилоту, что она уснула. Тетрадь была дневником. Девушка писала, записи велись сначала неохотно, даты проставлялись не везде. Это был скорее список свиданий и отметки о встречах. Разбор почерка занимал много времени — местами от сырости чернила расползлись, и слова были непонятны, приходилось догадываться. Записи сначала показались Долли бессмысленными — кто-то рассказывал о себе, не указывая ничего, из-за чего стоило бы прятать тетрадь. В них не было даже полных имён — в основном сокращения, и нигде не указывался автор. Долли безразлично читала строки, не вдумываясь, и пропускала абзацы, когда её глаза выцепили имя. Роза. Долли пролистала вперёд, потом назад, в поисках, где оно упоминалось впервые. С момента, когда оно появилось, записи стали кучнее, чётче. Последний десяток записей был почти полностью занят Розой. Долли вчиталась внимательнее. Долли 2003 22 Гвоздике 28 40 год, 28 июля У меня заканчивалась смена, я вышла наверх, а там наши ребята перекрыли вход… Она приехала лично. Я выхожу, а она там, её не пускают. Она сказала передать Розе, что та должна выбрать — быть с ней или против. Я спустилась обратно, передала. Роза выглядела так, словно это всё глупость. Не знаю, это было жутко, а она не верит, что всё серьёзно. И сын её весь день крутился вокруг. Звал куда-то… Он ничего, но… Не хочу влипнуть. В общем, когда Роза дала мне эту книгу и адрес, я была рада сбежать. Нужно будет отдать книгу завтра. 40 год, 29 июля Сейчас вечер, я только вернулась домой. Отдала книгу. Квартира жуткая, вся заставлена бутылками и коробками. Там никого не было, только ребёнок. Мальчик смешливый такой. Ему лет шесть, мне почему-то захотелось его забрать себе. Он мне открыл, а имени не назвал. Он вообще, кажется, ни на один вопрос не ответил. Не то чтобы он не говорил — просто по сути ничего не сказал. Ни где родители, ничего. Я подождала, но никто так и не пришёл, так что просто оставила книгу на столе и ушла. Нужно зайти на днях, проверить, как он. Что-то странное во всём этом. 40 год, 30 июля Гуляли с Р. Согласилась только потому, что надоел. Всё пытался меня удивить и спрашивал, какие у меня планы. Я говорила про учебу — получилось даже не врать. Мороженое — думал, нонсенс. Но знал бы, чем я занимаюсь, сам бы удивился. Погода тёплая — только от этого можно было его стерпеть. Дурак полный, но очень хочет чего-то от меня. 40 год, 1 августа Я должна была быть уже на смене. Лаборатории больше нет. Я не знала, не слушала новости, а весь город, оказывается, об этом говорит. Был взрыв, окна первого этажа чёрные. Внутри ничего. Буквально. Я не знаю, что с Розой. Жду, когда со мной выйдут на связь, наверное, придётся теперь ездить в лабораторию дальше. Жаль. Мне нравилось ходить пешком. Понятия не имею, что произошло. Весь день хожу без дела. Я на нервах. Не знаю почему. Р. звонил, не могу его слушать, а телефон отключить нельзя — жду Розу. 40 год, 2 августа Со мной так и не связались. Я всё больше думаю о том, что случилось. Что могло взорваться там, если мы всё проверяли из-за приезда Розы? Это какая-то глупая случайность. Может, Роза сама устроила подрыв? Я не должна писать такое, хотя, кажется, я больше не связана с ней. Я знала, что полагаться на эту работу не стоит, но то, как меня бросили, просто раздражает. 40 год, 4 августа Она мертва. Приходил Санчо — он огромный, как чёрт, еле влез в квартиру. Он едва ли меня старше, но ведёт себя так, словно он теперь главный. Спрашивал, что мне известно. Сказал, что Роза погибла. Говорит это и смотрит, как я отреагирую. Подлая душонка. Не знаю, как Роза подпустила его так близко к себе. Впрочем, выглядит он и правда устрашающе. Всё вынюхивал. Я ничего не знаю. Скорее бы осень, и я уеду из города в кампус. 40 год Сегодня приходил мужчина, всё спрашивал про Розу. Ему лет 50, но даже для своих лет он плох. Стар и как-то противно болен. Он не из полиции. 8 августа Снова приходил Санчо. Он откуда-то узнал, что я была в том доме. Спрашивал про мальчика. Мне снова было ему нечего рассказать. Он говорит подозрительно, что я из смены не погибла. Думает, я что-то знаю. Я не знала, что можно здесь вообще что-то подозревать. Переспросила, он отрицал. Сказал, просто думает. Я не настаивала. Рядом с ним страшно — он одной рукой прихлопнуть может, а голос нежный, тихий. Я боюсь, что меня обвинят в том, что реагенты взорвались. Он может. 40 год, 10 августа Тот мужчина, старый. Предложил кое-что. Говорит, есть работа. Я не хочу. У меня учеба через месяц. Теперь я одна. Если со мной что-то случится… мне страшно. 16 августа Я сходила в тот дом. Квартира пустая. Не в смысле, что мальчика там нет — там вообще ничего нет, всё вынесено, только голые стены. Я прошла мимо, будто мне выше. Дверь была открыта, я только мельком видела — в квартире кто-то ходил. Я поднялась на последний этаж и сидела там. Меня и сейчас трясёт. Не нужно было идти. Я боюсь, что меня видели. Остаётся две недели до того, как я смогу уехать. Я думаю, нужно бежать сейчас. Август Я заметила слежку. Я не могу выйти из дома. Я не знаю, кто они. Вещи собраны, но если я уйду теперь, меня будут искать. Я не пытаюсь узнать подробностей — не хочу. Тот мужчина, Фидель, он обещал, что прикроет, если соглашусь. Я недоучка — чем я могу быть полезна? Его проект… Он сложный. Я не до конца понимаю, для чего ему нужно расщепление. И я внесла уже плату за первый год обучения. Но Санчо не даёт покоя. 19 августа Начну учёбу в следующем году. Санчо привёз документы, и в них накладная с моей подписью. Я не принимала этой поставки, даже если она была. Моя подпись подделка, но кто оформил госзакупку задним числом — не знаю. Там крупная партия реагентов. Не знаю, у кого есть доступ к тому, чтобы оформить такие документы задним числом. Санчо спросил, что я помню об этом — я сказала, ничего. Это была не я. А он сказал, что мне лучше вспомнить, что это была я. Дал время до утра. Это его люди внизу. Я приняла предложение Фиделя, мне нужно исчезнуть на время. Он обещал меня вытянуть. Если это конец, я хочу, чтобы остались эти записи. Дальше, судя по линии отрыва, должны были быть ещё листы, но они либо выпали на чердаке, либо их не было теперь вовсе. Долли не успела этого проверить — к дому подъехала машина пилота. Девушка быстро сложила листы и спрятала их под диван, как раз когда мужчина открыл дверь. — В чём дело? — войдя со свежего воздуха, он сразу ощутил запах гари. Долли растерянно улыбнулась: — Я уснула, и всё сгорело. По его лицу было непонятно, поверил он или нет, но вопросов он не задал, только предложил съездить вместе в город забрать мать девушки из больницы. Долли почувствовала лёгкий укол вины — за эти несколько дней она не вспомнила о женщине ни разу, будто её не существовало вовсе. Она хорошо сознавала, что это — её мать, но не предполагала, что делать с этим знанием дальше. В машине пахло соляркой и нагретым от солнца пластиком. Долли открыла окно, и в салоне стало шумно. Только на подъезде к городу грохот затих, и снова стало слышно радио. Ехать пришлось недолго — психиатрическая лечебница стояла на окраине. Высокие чёрные ворота, литые из чугуна, были приоткрыты, охранник рядом неспешно прогуливался. Перед зданием тянулся стриженный луг. Не было похоже, чтобы кого-то здесь удерживали насильно — на окнах даже не было решёток. Долли ждала пилота у машины. Ей не хотелось идти дальше — лаборатория Фиделя тоже умела выглядеть безобидно. Ехали они недолго, но от жары кожа неприятно прилипала к креслу, и Долли вышла из автомобиля. Спрятаться от солнца было негде — в полдень оно почти не оставляло теней. Долли прошлась пару раз вдоль забора, проклиная себя за забытый дома телефон. Заняться в ожидании пилота ей было нечем. Она открыла двери машины и села, свесив ноги наружу. Охранник, бродивший рядом, изредка бросал на неё взгляды, в которых читалась скорее скука, чем приглашение к диалогу. Долли тоже не слишком хотела разговаривать, но ожидание затянулось, и ей стало интересно кое-что узнать. Когда охранник, делающий круг, приблизился, она решилась спросить: — Лечение здесь стоит дорого? Он не ответил, но по взгляду, который он бросил на девушку, было понятно, что вопрос он воспринял как издевку. Значит, дорого. Прошёл почти час, прежде чем мать наконец вышла. Они шли медленно, но женщина выглядела совершенно обычно. Обычно — не для себя, а для любого человека в принципе. Как только она оказалась вне ограждённой территории, на ней не осталось и налёта безумия, только заторможенность от медикаментов. Долли вышла из машины, не зная, куда пилот посадит женщину. Увидев Долли, мать слегка улыбнулась — без узнавания. Она обернулась к мужу, прося напомнить, кто эта девушка. Пилот посмотрел на Долли то ли извиняясь, то ли испытывая сочувствие, а девушка осталась невозмутимой. Она протянула руку, представляясь: — Долли. Я подруга Лео. Рукопожатие было сухим и тёплым. Она внимательно, но не выжидающе наблюдала за женщиной. Та, при упоминании Лео, понимающе закивала. — Вы… — Мы вместе работаем. — Ах, вот как. Он никогда не упоминал ни об одной девушке на работе. Должно быть, вы очень известны в профессиональных кругах. От её широкой искренней улыбки Долли стало неприятно. Она подождала, пока мать села в машину на переднее кресло, оставаясь снаружи и разглядывая здание лечебницы, хотя оно её не интересовало. Пилот не торопил её, он достал сигарету, закуривая, мать стала ругаться на него, но не злясь, а скорее упрекая. От этой семейной перебранки девушке стало тошно, и она отвернулась от луга, села в машину. Пилот затушил сигарету и сел за руль. Долли не открывала окна, по радио играли новости — те, что она пропустила утром, пока обыскивала чердак. Пару раз она встретилась в зеркале заднего вида с пилотом глазами, оба быстро отводили взгляд. Дома дымом почти не пахло. Солнце падало косыми лучами на пол, пятна света хаотично прыгали через окна. Мать сразу же начала ворчать о гари, ходила по дому, открывая все окна, а Долли сидела на диване в гостиной, не зная, что предпринять, если женщина решит заглянуть под диван — там всё ещё лежал найденный дневник. Долли следила за передвижениями женщины, надеясь, что сможет выкрутиться, сказав, что записи принадлежат ей, если мать заметит дневник. Внезапно догадка осветила её разум, и она резко встала, так что мать удивлённо обернулась. Принять безразличный вид девушке не удалось — она выглядела взвинченно до предела. Мать с лёгким удивлением наблюдала, как гостья приближается — казалась необычной, какой-то перекрученно сложной. — Скажи, ты работала на Розу? Вы выводили формулу глиттера? Женщина сосредоточилась, что-то вспоминая. Она кивнула, потом сжала губы, словно одергивая себя. — Тот взрыв… ты не была к нему причастна, да? Она кивнула, не задумываясь. Просто, по будничному, согласилась. Стояла так, словно не была в омуте сознания, полностью здесь, на своей кухне, ни о чём не переживая. — Ты знаешь, кто был? — Долли, что ты делаешь? — пилот, вошедший в дом, грубо остановил её, не дав оправдаться. Он вывел Долли на улицу и спокойно проговорил: — Не нужно. У неё ведь руки были в этом… Не то чтобы кровь, но что-то знала точно. А теперь ничего не помнит. Не тревожь. — Но это важно. Солнце то выглядывало из-за туч, то снова пряталось. Ветер гнал облака с такой скоростью, что не было ясно, прольётся ли дождь или пройдёт мимо. Ласточки летали низко, к земле. Долли старалась на них не смотреть — птицы, никогда не садящиеся на землю, казались ей жутковатыми. — Для кого? — сощурился пилот. — И от кого ты узнала, что она работала на неё? — Из записей отца, — не моргнув глазом соврала Долли. — Ты не рассказывала об этом. — А мне никто не рассказывал о ней. — Хорошо, ты права. Давай я сам расскажу, что знаю. Только не нужно её мучить. Она не вспомнит. — Когда она… стала такой? — Долли почувствовала вину. Она напала с расспросами на больную — ради чего? Чтобы узнать, ей ли принадлежал дневник? Или кто взорвал двадцать лет назад лабораторию, к которой она сама не имела отношения? Зато имел — Гвоздика. — Не так давно. Первые лет десять она держалась. Я не знал тогда, откуда она вообще взялась. Да и не мне расспрашивать — я сам знаю, куда уходят года. У нас сразу появился Лео. Мы были обычными. Военной авиации после сроков я уже был не нужен. Стал частником в гражданской. Как-то вернулся, Лео тогда лет девять уже был, а он про девочку рассказывал. Про ребёнка какого-то. Он умный был, но никогда в фантазии не ударялся, а тут стал подробно описывать мелочи: во что играет, как одета, привычки разные. В общем, вещи, которые ребёнок про ребёнка знать не может. Я спросил у неё, о чём он, а она странно ответила, я не придал значения. Потом понял, что она рассказывала ему про тебя, а он повторял, не понимая, о ком речь. Так и началось. Прежде чем Долли заметила капли дождя на земле, она услышала их дробь по крыше крыльца. Больше всего маленький Лео мечтал о том, чтобы всё было в порядке. Именно «всё». Иначе мама начинала расстраиваться и тогда уже ничто не было в порядке. Каким именно должен был быть этот порядок, мальчик не знал. Он изучал «порядок» по тем правилам, который видел внутри дома. Он ещё не знал, что они окажутся неприменимы вне его стен. Порядок. Маленький Лео бы никогда не задумался о том, чтобы исчезнуть, если бы не чувствовал тотального отторжения с миром. Банальные ссоры с матерью не оказали бы на него такого влияния, будь он привязан к кому-нибудь ещё. Но отца не было рядом. А у мамы была огромная тайна. И мальчику нельзя было о ней рассказывать. На детской площадке он чувствовал себя лишним, не таким, как другие дети и среди взрослых он тоже стал замечать нечто чужеродное. Он не понимал, как люди общаются, что управляет ими. Почему они звонят друг другу по вечерам и говорят о пустом часами. Не понимал почему они хотят чего-то. Почему у них есть склонности, желания, привязанности. А он мог отказаться от всего, только бы их тайна не тревожила маму. Ничто не беспокоило его сильнее. У него была миссия. Ему казалось, что его нет. Он был мессией. Какой-то формой орудия Бога. Или Богом. Да, пожалуй теперь, в доме Помпеи, когда столько власти сосредоточилось у него в руках, он знал, кем являлся на самом деле. Правильные ответы, правильные выборы, правильные желания, но желания уже нет. Он мог бы сдаться и просто быть, просыпаясь ночью от страха смерти, а днём не просыхая от тоски. Но даже не собирался пробовать поступить так. У него было всё, всё складывалось в пазл. Он был, если не послан свыше, то создан уже здесь, внизу, таким образом, чтобы навести порядок. Долли отступила ближе к двери, чтобы капли не падали ей на макушку, но не вошла в дом. Ей хотелось услышать всё, что пилот был готов рассказать. — Если бы я заметил раньше, лечение прошло бы легче. Но меня не было неделями, и я заметил поздно, когда она уже начала путать Лео и тебя. И всё равно я сначала думал, что это он болен. Он говорил о себе «она». Мы отвезли его к специалистам, она молчала, они проводили тесты, брали анализы у него — она молчала. И только потом, когда реальность совсем растворилась для неё, я понял в чём дело. Она вдруг начала искать вещи, которых никогда не было в нашем доме. А потом разозлилась из-за того, что дверь стояла не на том месте, что прежде. Тогда я и понял. Окна, мебель, посуда — всё могло вызвать вспышки ярости, она считала, что её намеренно сводят с ума. Доктора объяснили, что она застряла где-то в прошлом. Долли перевела взгляд на летящую прыжками ласточку. — А что… какая дверь казалась ей лишней? — Это случалось, когда она поднималась по лестнице. Она поворачивала налево, шла до середины, а потом останавливалась и стояла по центру, ища дверь. Но её там просто никогда не было. Долли перевела взгляд ещё дальше. Нет, дверь была. Если подняться по лестнице и пройти полкоридора налево, будет дверь. В её спальню. На базе Фиделя ничего не менялось годами — она жила в одной комнате все эти годы. И всё это время мать пыталась найти к ней дверь. Только была в другом доме. И Лео видел всю свою жизнь, как мать искала невидимую дверь. Это и ничего больше. И теперь вовсе не казалось удивительным его стремление уничтожить клонов, вот только допустить, чтобы он начал геноцид, было нельзя. — Надо же, она бросила нас обоих, — мелькнула у Долли мысль. Мать бросила её, чтобы уйти в будущее к Лео, а потом оставила его, застряв в прошлом с ней. И никому не стало легче от её жертв. Если это был её дневник — все решения матери были лишь попыткой сбежать от последствий работы на Розу. Долли кисло улыбнулась пилоту: — Я не буду больше. Если так лучше, пусть забудет.