Условия цветения

Долли остановилась, открыв дверь подъезда. Шёл такой ливень, что капли отскакивали, ударяясь с силой об асфальт. Вместо луж на тротуаре образовался сплошной слой воды. Долли развернулась обратно, собираясь подняться за зонтом, но тут же вспомнила, что в квартире его не было, и остановилась, пройдя всего несколько ступеней. В подъезде пахло мокрым бетоном. Из подвала тянул холодный сквозняк. Едва ли в такую погоду стоило пытаться гулять, но это было возможно её последнее утро перед отправлением на остров. Ей было просто необходимо отвлечься от мыслей. Тренировки прекратились — шли последние приготовления к высадке в лабораторию. Телефон молчал. Долли вышла на улицу, позволяя ледяным потокам обволакивать её одежду. Улицы сменялись улицами — было пусто и сумеречно, хотя вечер ещё не начался. Спустя полчаса бесцельного блуждания по городу Долли вдруг ярко ощутила, что стоит одна, под дождём, посреди незнакомой улицы и совсем не знает ни где она, ни куда идти дальше. Просто один промокший человек. Она остановилась у двери, накрытой козырьком, и достала телефон. Он почти сел. Долли набрала номер по памяти. Он поднял не сразу, но сразу сказал: — Приезжай. Его квартира была в центре города, но в стороне от главных улиц. Старый, добротный кирпичный дом с толстыми стенами. Такси привезло её прямо ко входу — в доме была всего одна парадная. Звуки шагов Долли разлетались по всей громоздкой лестничной клетке — когда она подошла к двери, Энгельс уже открыл. Первое, что ощутила Долли, — тепло квартиры. С мокрой, облепившей тело одежды на пол стекало то, что не успело впитаться в салон такси. Долли замерла в нерешительности у двери. Квартира была светлой и неожиданно уютной для своих размеров — потолки здесь были выше, чем в доме Фиделя или Помпеи. Энгельс непонимающе обернулся к ней — он, впустив её внутрь, уже направился обратно вглубь квартиры. Долли вдруг поняла, что не имела права рассчитывать на гостеприимство и вполне могла быть лишней. Энгельс открыл белый шкаф в углу коридора и вытащил из стопки идеально сложенных вещей полотенце. Отдав его Долли, он закрыл дверь, перегнувшись через неё. От него пахло кашемиром и парфюмом с шалфеем. — Холодно. Ей холодно, ему или холодно на улице — Долли не поняла. Она так и стояла у двери. Сильнее всего капало с белого свитера — шерсть впитала так много воды, что кофта растянулась под её весом. Энгельс стоял рядом, глядя на её растерянное лицо и ожидая, что она треснет от переполнявших её чувств, как хрусталь, но раньше, чем это произошло, он сорвался на улыбку: — Заболеешь так. Энгельс прошёл в ванную и включил горячую воду. Долли вытащила из кармана штанов севший телефон и карту, которой расплатилась в такси. Белая плитка на полу была не приторно белой, а с какими-то вкраплениями, словно яичная скорлупа. На полу у ванной лежал ковёр. Это был, кажется, первый ковёр у ванной, который Долли видела вживую. Стёкла от включённой воды начали запотевать. Ванная была небольшой — и это нравилось Долли. После жизни в гигантских особняках все комнаты человеческих размеров вызывали у девушки чувство покоя. — Так что, ты снова сбежала? — спросил, смеясь, Энгельс. Он сидел на столешнице и явно не собирался уходить. Долли вопросительно выгнула бровь. — Что? — он изобразил крайнее удивление. — Ты так и собираешься сидеть здесь? — Да, а что? Это моя ванная, — он невинно поднял руки. Долли вздохнула. Нет, он вообще не менялся. И это было отлично. — Значит, будешь сидеть тут? — Ага, — он выглядел совсем беззаботно, словно из проблем у него была домашняя работа по алгебре, а не вопросы управления миротворцами. Долли пожала плечами, делая решительный шаг в сторону двери: — Ну и сиди. — Эй, — он неожиданно привлёк девушку к себе, — я пошутил. Энгельс обнял её так крепко, что ей стало тепло от его тела. Он зарылся в её мокрые волосы, разбивая на локоны, и произнёс тихо: — Заболеешь же так, — а потом вдруг встал, весело улыбнувшись, кивнул на тумбу, где лежала сухая одежда, и вышел, оставив девушку одну. Она воткнула телефон на зарядку, постояла перед зеркалом в растерянности и только потом встала под горячий душ. Время она не считала — теперь, внутри оставшихся ей суток, всё время мира было её. Согретая, Долли вышла из ванной. И тут же вернулась, забыв телефон. В доме Энгельса она была впервые. Как и в целом в обычной человеческой квартире. В ней не было ничего специфического — и всё-таки она вдруг ощутила себя так же, как клон, вошедшая в комнату оригинала. Здесь всё было таким настоящим. Энгельс говорил с кем-то по телефону, отвернувшись к окну, но, уловив приближение девушки, быстро закончил звонок и обернулся к ней. Его рубашка была ей настолько велика, что в шортах не было никакой необходимости — она была будто в белом платье. — Что? — девушка нерешительно переступила с ноги на ногу, не понимая, почему Энгельс так смотрит на неё. Он покачал головой, щурясь от улыбки: — Ничего. — Ничего? — Ага. — Правда? — Правда. — Какой же ты идиот. — Правда? — Угу. — Но тебе же это нравится. Глоку это не нравилось. Следить за девушкой не было чем-то из ряда вон — обычная задача. Просто не упускать из виду и быть готовым нажать на курок. Новым было то, что неясно было, в кого стрелять и когда. Глок был весь на нервах, и к его расстроенному настроению прибавился вечный дождь, отчего торчать на крыше напротив квартиры главы миротворцев было ещё менее приятно. Гвоздика, конечно, сам знал, где находился объект. А если не заметил перемещения маяка? Глок закатил глаза, хотя его никто не видел. Он не считал Гвоздику своим прямым начальством, снайпер всегда был где-то вне основного штата. Но то, что его слово оставалось законом, не поддавалось даже секундному сомнению. Будет так, как он скажет. Глок вздохнул, набирая Гвоздике. Парню было меньше лет, чем ему самому. Для Глока все эти разборки уже походили на детскую игру — он не волновался на работе, он отвык от этого и теперь был раздражён вдвойне от нахлынувших «непрофессиональных» чувств. Гвоздика был у себя в кабинете. Как бы ни ругался Марк на то, что ему требуется больше отдыха, выкроить этот отдых было невозможным. Времени не хватало даже на сон — было слишком много вопросов, которые нужно было закрыть перед отправлением. Он сам подобрал людей. Тех, кто не знал ни его, ни Долли. И всё равно он снова проверял каждого. Оружие, техника, связь, логистика, охрана, миротворцы, план изоляции, разработанный Лео, план эвакуации клонов. Марк просто поселился в квартире друга. Его целью было протянуть Гвоздику до высадки, а дальше… Марк большую часть дня просто слонялся по квартире без дела или смотрел телевизор, прерываясь на то, чтобы напомнить Гвоздике про еду или заставить его отвлечься хотя бы на пару минут. Но даже если Гвоздика не занимался ничем конкретным — он просто зависал, уставившись в точку. Сначала спутали карты клоны, потом появилась Долли, её предательство, смерть Брауни, раскол среди людей Гвоздики — всё это, как и думал Марк, привело к истощению его организма, но то, что тот настолько расклеился, было неожиданным даже для него как врача. Эта его внезапная болезнь… Да, жар и усталость, но… почему именно тогда? Раньше он никогда не позволял себе такого. Время, старение организма? Им не было даже тридцати, о каком времени могла идти речь. Тут было что-то другое. Он снова узнавал в нём парня с первых курсов медицинского. Нервный, потерянный, но до исступления гордый и закрытый за своими улыбками и показной скромностью. Всё, к чему это приводило, — истощение и болезнь. Но успехов он добился, с этим Марк спорить не мог. Сам он предпочитал после выпуска из университета излишне не напрягаться. Наверное, поэтому здесь и оказался. Лёгкие деньги, как и говорила Долли. Вот только… Марк знал, что если Гвоздика внезапно умрёт у себя же в квартире — спросят с него. Варварские представления о справедливости, но иллюзий насчёт своих перспектив мужчина не питал. Основное, за чем следил Марк, — чтобы Гвоздика не решил использовать стимуляторы. Достать глиттер для него было слишком просто, и эффект был ему хорошо известен. Поэтому Марк и поселился в его — Не понимаю, для чего ты косишь под дурака. Я потерял день. Все сутки искали меня, пока ты отмалчивался. — Но ты ведь мог просто набрать кого-нибудь, и тебя бы забрали. Ты же не в коме был, — недовольно бормотал Марк, не понимая, в чём суть претензии Гвоздики. Он думал, получится просто отмахнуться — но не тут-то было. Гвоздика не уставал отыгрываться на нём за потерянное время. Марк вздохнул. Очередные вопросы без ответов. Долли, насупившись, сидела на изогнутом углом диване. Укутанная насильно в плед, она пыталась хмуриться, но выходило плохо, когда Энгельс не мог оставаться серьёзным ни на минуту. Это придавало и Долли уверенности в том, что всё будет хорошо. Непонятным оставалось только, что значит «всё» и «хорошо». На огромных окнах не было штор. Долли вдруг перестала смеяться. — Энгельс… кто сдал тебе тогда адрес? Кто-то из его же людей? — Это была ты, Долли. — Энгельс, это правда важно. Без шуток. — Ты в порядке? — вопрос механический, заданный между делом. — Что-то среднее. Я буду гораздо более в порядке, если ты назовёшь мне имя. — Долли. — Да? — Нет, это имя. Это ты сказала мне адрес. — Мы не созванивались. — Верно, — вкрадчивый, даже слишком миролюбивый тон, — Мы виделись. — Да? И что мы делали? — Это даже оскорбительно, — долгая тишина, а потом неожиданно резко, — Подожди, ты серьёзно? — А ты? — зубы сомкнулись, рот заполнил вкус крови. Гвоздика слушал их разговор, параллельно проверяя накладные. Как он и предполагал, Долли зашла с дешёвого блефа, но то, что Энгельс не поддержал игру, а она продолжала настаивать, начинало быть интересным. Он отложил документы, вслушиваясь в тишину. Он ждал этого с того момента, как Долли вышла из его дома в день после смерти Брауни. Он думал, она сразу позвонит Энгельсу, но телефон молчал. Она вообще никому не звонила до этого, и по тому, какая тишина часто стояла вокруг телефона, можно было подумать, что программа дала сбой. Но маячок передвигался по карте — и Гвоздика просто ждал. И ему нужна была наконец правда, услышанная от неё, пусть произнесённая уже и не для него. Глок уже давно занял позицию на крыше соседнего здания — оно было не так близко, метрах в трёхстах. Моросил дождь. Лежать на металлических листах было неудобно, зато отсюда открывался обзор на все окна второго этажа — через прицел винтовки Глок видел всё, что происходило внутри. Внутренний двор дома под дождём выглядел уныло и пусто — отделённая литой оградой территория под охраной. Вот только это не помешает Глоку спустить курок. — Их двое, только он и она, — коротко отчитался Глок, поправляя наушник. Гвоздика слышал, как Долли ответила на что-то «Нет». Энгельс и Долли говорили до этого тихо, а теперь всё резко изменилось. Будто они не знали точно, с кем говорили на самом деле. — Где и с кем ты виделся? — Долли начала прямо, без обиняков. — А ты? Кто ты и что здесь делаешь? — он не спешил отстраниться. — Я не клон. Я и есть Долли. Кого ты принял за меня? Глок не слышал того, о чём они говорили, а Гвоздика не видел. Для первого происходящее было скучным, а для второго непонятным. — Они обмениваются записками? — это могло бы что-то прояснить для Гвоздики теперь — он не понимал, для чего Долли так отчаянно настаивает на своей невиновности, даже когда не знает, что есть прослушка. Если они обменивались чем-то, этот диалог был маскировкой для настоящего разговора. — Нет, — Глок наконец выдохнул — металл под ним нагрелся и больше не отдавал холодом во всё тело, — она встала и отошла к стене. Он ходит вдоль окна. Что-то ещё? — Просто говори, что видишь, — спокойно проговорил Гвоздика, массируя переносицу. В кабинете не горел свет — теперь он отвлекал бы его. Сумерки от свинцового неба покрыли всё плотной дымкой. Остались только голоса и его мысли. — Ты объяснишь, что происходит? Кто ты? — Энгельс разминал ладонь, словно у него болели суставы. Долли не двинулась с места — она сидела на краю стола. Ей не хотелось терять время на выяснение того, что было для неё очевидным, но иного выбора не было. Она медленно выдохнула, успокаиваясь. — Энгельс? Почему ты принял клона за оригинал? В её манере задавать вопрос Гвоздика уловил собственные нотки — спокойный, холодный и режущий тон. Так он говорил, когда важным было не позволять ярости путать мысли. Энгельс оставался таким же расслабленным, как и всегда, только теперь в его голосе слышалось куда больше усталости. — Потому что я знаю, где находится оригинал, и сейчас она в доме Помпеи. Меня сразу удивило, что ты в городе настолько заранее, — он был почти раздражён, — А теперь ты пойдёшь со мной. Все клоны должны быть на базе. Это не рекомендация, это приказ. — Но я здесь, а не там. Ты принял К6 за меня. Там, в доме Помпеи, она. Ты видел её? — Долли следила за выражением лица Энгельса, но уже не искала в нём подтверждения своим мыслям — всё сходилось. — Он подходит, — Глок ждал приказа стрелять. Ему было всё равно, нажимать ли на курок — он не хотел только остаться крайним в случае, если недостоверно опишет происходящее, поэтому он стал передавать детально. Гвоздика слушал параллельно его размеренный голос и то, что записывал динамик телефона Долли. В коридоре горел свет, Марк смотрел что-то по телевизору, и с экрана раздавался громкий смех. — Он остановился напротив, — Глок передавал сухо, что видел по факту, — Они близко. Он наклонился к ней. Чёрт, так я вижу только его. Если ты хочешь снять только его, можно зацепить ему голову — он выше. Но это, конечно, будет некрасиво… — Нет, просто наблюдай, — он ещё не услышал главного. Энгельс внимательно рассматривал лицо Долли. Она недовольно отвернула голову, поняв, что это не принесёт плодов. — Чтобы я ни предложила тебе, ты можешь сказать, я выбрала именно этот путь, потому что подготовилась. Так что скажи ты, что убедило бы тебя. — Он немного сдвинулся, теперь можно и не в голову, — чем больше темнело, тем лучше просматривалась комната. Глок был доволен позицией. — Тот шрам уже зажил? — наконец произнёс Энгельс. — Ты помнишь это, но перепутал нас? — фыркнула Долли. — Это ты дала ей право говорить от своего лица. Едва ли Долли слышала когда-нибудь до этого столько озлобленности в голосе Энгельса. Отчего он так распереживался? — Так ты скажешь мне, ты узнал от неё? — девушка не отреагировала на его обвинение, как и он на её. — Смотря кто она и кто ты. Пауза достаточно долгая. Теперь это просто молчание. Прежде чем Гвоздика успел напомнить Глоку о его работе, тот произнёс: — Она снимает свитер. Озадаченная пауза. — И… рубашку. — Считай пуговицы. — Не видно, он снова загораживает. Он держит её одежду. Гвоздика прикрыл глаза, откидываясь в кресле. Пара секунд тишины, а затем спокойно, на выдохе: — Просто наблюдай. Тишина стала для него громкой. Он набрал номер Долли и тут же услышал на записи собственный звонок. Она не брала. — Ей звонят, телефон загорелся, — отозвался Глок. — Славно, — сухо произнёс Гвоздика, сбрасывая. Звонок на записи прекратился. — Сбросили, — эхом прокомментировал Глок. Гвоздике отчего-то захотелось пожелать застрелиться ему самому. Вместо этого он спокойно спросил: — И? — Она показывает правое плечо. Он наклоняется к ней ближе… Пауза получилась наполненной, а не пустой. — Глок? — Гвоздика был готов дать приказ на контрольный выстрел, — как ты его видишь сейчас? — Сейчас он слишком близко к ней, чтобы я смог не задеть её, если это нужно… — Близко? — едко переспросил Гвоздика, подразумевая, что Глок добавляет в описание происходящего авторские правки. «Близко» имело конкретное название. Вместо ответа от Глока он услышал на записи с телефона Долли удар. Чёткий звук пощёчины. — Она… ударила его, — тут же отозвался Глок, — теперь он стоит правее, удобно. Теперь могу стрелять. — Теперь не надо, — улыбка хорошо слышна в голосе Гвоздики, он и не пробовал её скрыть. Это тихая улыбка, но он ещё долго не мог снять её с лица, улыбаясь в темноте чему-то. Он не обратил внимания на несколько реплик, и следующим, что он услышал, было уже: — То, что ты здесь сейчас, никак с этим не связано, — теперь Энгельс не скрывал раздражения. Тон их разговора сменился, настороженность пропала. — А что с этим связано? — Долли тоже была раздражена. — Мы, — коротко ответил Энгельс, и на этом слове улыбка наконец сломалась, Гвоздика снова нахмурился. — Ты можешь говорить так смело, потому что знаешь, что в безопасности. Но не я, — Долли не винила его, просто отмечала обстоятельство, упускаемое им из виду. — Я могу говорить так смело, потому что это правда. Ты всё ещё можешь отказаться от всего этого. Спасти клонов, если это так нужно тебе, и больше никогда не рисковать жизнью, шарахаясь с преступниками. У них всего одна дорожка, и ты пойдёшь по ней вместе с ним… — Энгельс споткнулся об оговорку и продолжил, исправляясь, — Вместе с ними. Зачем? Ты хаотично бьёшь ножом в темноте и ранишь только себя. Ты ничего не изменишь. Одумайся. Наши отцы не были правы, они использовали нас, но против кого теперь этот саботаж? Вместе мы сможем устроить всё так, как хотели бы мы сами. Глок не знал, что ещё передать Гвоздике. Энгельс и Долли стояли друг напротив друга, она смотрела на него, скрестив руки на груди. Он произнёс тихо, так, что Гвоздика едва разобрал слова: — Ты всё такая же. Смотришь — будто видишь насквозь, но на деле… всё та же девочка, что верит в спасение. Если ты вытащишь их с острова — кто они будут? Где ты их спрячешь? Георг вцепится в тебя, как собака в кость. Помпея объявит тебя террористкой. Ты станешь символом — не человеком. — Они — дети, о которых некому позаботиться, — она не хотела говорить большего, но и этого Энгельсу хватило, чтобы стать жёстким: — Это не дети. Это оружие. Инструмент, созданный не тобой. Ты — просто ошибка в уравнении. Пауза. — Ты об этом же думал, когда спал с ней? — ей было почти всё равно, просто эта мысль первой пришла ей в голову. — Я думал, что это ты. — Ага, — легко согласилась Долли, — так это была она? Адрес. Энгельс улыбнулся, признавая, что девушка подловила его. Она сразу перешла к следующему вопросу. — И какие твои условия? Ты же не просто так начал про это всё. Какие условия? — Я помогаю тебе вытащить детей. А ты — ведёшь их через меня. Всё, что будет дальше, — идёт через меня. Через моё имя. Я стану их гарантом. — И ты думаешь, я соглашусь? — Я думаю, ты не можешь не согласиться, — он говорил тихо, — Не сейчас. Не после всего. Гвоздика может обещать тебе свободу. Хорошо, выполни его условия, получи её. Я не требую ничего, что противоречит его правилам. Я не подвергну тебя риску. Как и прежде. Я просто предлагаю тебе способ, как распорядиться своей свободой после. Голая свобода не приведёт тебя ни к чему хорошему. Я дам тебе безопасность. Сейчас и потом. И я вытащу тебя с острова. При любом раскладе. Ещё один шаг — так что между ними почти не осталось пространства. Она следила за его движениями. Не напуганно — она его не боялась. Энгельс никогда не причинял ей боли. Она нерешительно протянула руку к его щеке, извиняясь за пощёчину. Теперь она вспомнила: в ней не было нужды — она могла бы просто сказать «нет», и он услышал бы. — Ты не доверяешь мне — и правильно, — он улыбнулся от касания её пальцев, — Но иногда, Долли, доверие не нужно. Только общий враг. И немного воли к выживанию. Это — тот Энгельс, которого она так ждала, но где он был всё это время? И почему это кажется не тем, чего бы она хотела? Но она должна хотеть. И она будет. Она сможет, потому что кроме них никого не было. Всё как и раньше, она и он, а другие просто дураки. Она сможет поверить, а то, что любит, или в то, что то, что она испытывает, и есть любовь. Это не сложно, это ведь Энгельс. — А взамен? — она слабо улыбнулась, — что ты хочешь взамен после всего? Он склонился к ней. — Единственное условие — твоя безопасность и дальше будет моей прерогативой. Тишина. Она глядела на него долго, а потом очень медленно кивнула. На его всегда безмятежном лице усталость умела прятаться — Долли теперь видела это, когда он был так близко и не скрывался от неё. Он вырос. В изгибе бровей, в линии подбородка, в напряжённом выражении глаз — во всём читалось, что тот прошлый Энгельс был заперт где-то глубоко, так же как и Долли в себе. Конечно, она любит его. Это её Энгельс. Сколько бы времени ни прошло, какими бы ни были обстоятельства, он её. Она уткнулась ему в плечо, скрывая вдруг намокшие глаза. Её слезам сейчас было не место. Энгельс прошептал: — Прости, что перепутал вас. Мне просто не хватает тебя. Гвоздика выключил запись. — Глок? — Да. — Свободен. Достаточно. Он набрал Долли снова. Она не поднимала. Да и с чего бы ей поднимать — он сам сделал всё, чтобы не возникало и мысли поговорить с ним. Хотел доказать, что это она была лишней в его мире, а не он в её. Он неподвижно сидел в кресле ещё некоторое время. Его первым движением было — не удар, не разбитый стакан — лёгкий наклон головы. Как будто не поверил. А потом — тишина. Он помнил взгляд Долли, когда она уезжала. Не злой. Даже не обиженный. А — усталый и открытый. Он не был рад от того, что его не предали. Теперь, когда можно было сказать себе… Теперь, когда это уже не имело никакого смысла… Он ненавидел себя за то, что предал. И когда больше не было ни одного оправдания, чтобы бежать от этих слов, боль, причинённая ей, оказалась для него сильнее той, что была его собственной. И эту боль ей снова причинял он. Она проснулась, когда было ещё темно, но дождь уже перестал. Прошло всего несколько часов — она не заметила, как уснула. Кто-то поставил её телефон на зарядку. Долли прислушалась — ни голосов, ни шума — ничего. Но что-то её всё же разбудило. Она поднялась с дивана и тут же села обратно. В углу в кресле сидел Гвоздика. Она молчала, думая, что всё ещё спит — она же была в доме Энгельса. Но видение само нарушило тишину: — И для чего это всё? — на контрасте с тишиной и полумраком вопрос прозвучал ещё грубее и раздражённее. — Это ты рад встрече? Надеюсь, восторг расстрелом выражать не будешь. — Сарказм — просто отлично, особенно когда телефон молчит пять часов и тебя нигде нет. — Ну, где-то же я была… — Долли не знала, что в ней сейчас сильнее — удивление, замешательство или злость. Что значит «нигде нет»? Она вполне себе была, просто не там, где ему нужно было. И что он вообще делал здесь? Гвоздика после короткой паузы обратился к Долли, уже спокойнее, но едва ли мягче: — Где твоя одежда? — Сохнет. — Отлично, значит, собираться тебе не нужно. — Я никуда с тобой не поеду. Есть время и место встречи. В двери показался Энгельс. Он, казалось, даже не удивился. А может, и правда уже увидел всё по камерам, и то, что Гвоздика здесь, — не было для него сюрпризом. Однако охраны с ним не было. Оба знали почему — Гвоздика слишком важное звено игры, чтобы избавляться от него сейчас. По крайней мере, ещё пару суток он должен был оставаться свободен… и жив. — Как ты сюда прошёл? — вопрос прозвучал так, словно старшему брату невыносимо надоел младший, но ударить слишком сильно его нельзя — иначе расплачется и пожалуется родителям. — Я не буду с тобой ни о чём разговаривать, — Долли встала с дивана. — Видишь? Она говорит «нет», — с расстановками, как для ребёнка, проговорил Энгельс, — А ты в моём доме, так что… — В твоём доме мы разговаривать и не будем, — перебил его Гвоздика, направляясь к Долли и вынимая пистолет одновременно. Никто не успел среагировать. Энгельс оказался под прицелом, а Долли — перекинутой через плечо. Энгельс отступил, пропуская его в двери — он не сомневался в том, что Гвоздика выстрелит. И проверять, будет ли это выстрел на поражение, не собирался. Пусть суетится в агонии, но он уже проиграл. И его лихорадка тому доказательство. Энгельс планировал всё на годы вперёд. То, что происходило сейчас, — уже имело вероятные исходы. И они все были против Гвоздики. Пусть уходит с Долли… Они не успели даже проехать улицу — машину заблокировали, окружив со всех сторон. Мигалки слепили, заливая салон. Гвоздика заглушил мотор. Долли впервые обратилась к Гвоздике — не повернула головы, не назвала по имени, просто бросила тихо, но твёрдо: — Ты понимаешь, что я сейчас просто сдам тебя? — Не сдашь, — он тоже не смотрел на неё. Она резко обернулась к нему, но тут же одёрнула себя и увела взгляд с его лица на окно, а потом медленно отвернулась: — Значит, теперь веришь? — Верю. Долли поняла. Она оценивающе скользнула по его профилю взглядом. Значит, теперь верит. И что? Завибрировал телефон Гвоздики. Он поднял и тут же отдал его Долли. — Долли? — конечно, это был Энгельс. Долли не видела его среди патрульных машин и миротворцев, но знала, что он здесь. — Да, — она запустила пальцы в волосы, словно это могло привести мысли в порядок. — Ты можешь говорить свободно? — Да, — она закрыла глаза и откинулась назад. Она ненавидела их всех. — Свободна… скорее как… — Магнолии. Скула Гвоздики дёрнулась от кодового слова. — Тогда одно слово, Долли. Да или нет. Она сделала паузу, но не потому, что взвешивала, а потому, что знала вес решения, которое принимает. Впрочем, не было другого правильного ответа. Один — ломающий все планы и уничтожающий клонов, потому что единственный, кто был способен всё решить, сидел рядом, и другой — такой, чтобы всё осталось на своих местах. — Нет, не нужно. Машина, стоящая перед ними, сдала назад. Медленно отъехали те, что стояли по бокам. Энгельс попросил передать телефон обратно Гвоздике: — У тебя два часа. Каждые десять минут на этот телефон будут звонить. Если Долли не поднимет — поднимаемся мы. — Идёт, — он опустил стекло и выкинул телефон на дорогу. Автомобили с мигалками тут же вернулись на места, по кузову машины забегали красные точки снайперских винтовок. Завыла сирена. Искажённый голос по громкоговорителю приказал Гвоздике выйти из машины, подняв руки. — Делай, что говорят, — зашипела Долли. Чего он добивался? Что за ребячество? Ради чего? Гвоздика потянул за ручку. Никаких прощальных слов от Долли — только выжидающий прямой взгляд. Он вышел. Все красные точки сосредоточились у него на груди. Долли следила за ним, словно могла бы взглядом словить пулю, но и готова была сама пристрелить его. Мигалки отражались в лужах, повторяющиеся приказы в громкоговорителях рассеивались, звуча внутри машины далёким невнятным голосом. Внутри машины, окружённой миротворцами, было даже уютно. Она вышла следом. На ней не было обуви, и мокрый асфальт под голыми ногами запускал по коже мурашки — было слишком непривычно и холодно. Голоса приказывали ей отойти от машины. Она обошла её спереди и встала, загораживая собой Гвоздику, так что все красные точки теперь сосредоточились у неё на шее. С одной стороны его защищал кузов белого внедорожника, а с другой — её тело в белой рубашке. Как только она сделала это, рука Гвоздики стала опускаться вниз, чтобы переместить девушку, но она коротко бросила, не оборачиваясь: — Не сметь. И он поднял руки обратно. Любое его резкое движение — и они среагируют. А она не даст убрать себя из-под прицела мягко. Возникла минутная заминка. Никто не предпринимал ничего. Долли стояла, прижимая Гвоздику к внедорожнику. Снайперы продолжали целиться, но все метки разошлись с её тела по кузову. Гвоздика молчал. От группы миротворцев отделилась фигура не в форме. Энгельс, такой же, каким его оставила десять минут назад Долли, шёл к ней навстречу. — Я просто не хочу крови, — громко произнесла девушка, продолжая закрывать собой Гвоздику. Энгельс подошёл ближе и, вложив ей в руку телефон, произнёс: — Ты в порядке? Он, очевидно, хотел прикоснуться к ней, но передумал. Долли почувствовала, как напрягся при этом Гвоздика, но не подала виду, оставшись на месте и не дав ему двинуться с места, а только, наоборот, надавила на него локтем. Она кивнула Энгельсу. — Мы можем ехать? Он смотрел только на неё — ни взгляда на Гвоздику, будто тот не имел никакого влияния — просто назойливый шум. А тот, наоборот, глядел на него прямо, поверх головы Долли. Она выдержала мягкий взгляд Энгельса, не выразив никакой эмоции, — только настойчивое желание услышать ответ. Чего бы ни ждал Энгельс — он этого не получил. Коротко вздохнув, он покачал головой и улыбнулся еле заметно, с какой-то грустью: — Постарайся не пострадать сама, пока защищаешь других, принцесса. Энгельс склонился к ней, но прежде чем что-то успело произойти, Гвоздика, подняв Долли, переставил её на своё место, так что теперь это она была закрыта им от миротворца. Долли скользнула ему под руку, возвращаясь на прежнюю позицию, и с силой толкнула его обратно, заставляя отступить вплотную к машине: — Прекрати! — она была в ярости. Раздался писк, красные точки сосредоточились у неё на лопатках — она стояла лицом к Гвоздике и не видела их. Гвоздика замер. Энгельс отступил в сторону от собравшегося пучка меток снайперов. Гвоздика медленно поднял руки, не сводя взгляда с Энгельса. Тот отвернулся к своим, махнул рукой, и метки поползли вниз. Когда все они спустились на асфальт, он бросил через плечо презрительно: — И чего ты добился? Гвоздика не ответил. Только по тому, как он выдохнул, Долли поняла, что опасность миновала. Энгельс ушёл к баррикаде, люди сразу зашевелились, машины освободили дорогу. Долли не двинулась с места, пока из виду не исчезла последняя патрульная машина. Её колотила мелкая дрожь.