Условия цветения

Они остановились у её дома. Дорога заняла почти двадцать минут, но они не произнесли ни слова. Казалось, их мысли, как рой пчёл, жужжали, ударялись о стёкла, возвращались и снова ускорялись, но не улетали, запертые внутри. Когда машина остановилась и затих мотор, показалось на секунду, что пчёлы замерли — но исчез только звук. Через мгновение мысли обрели новую форму, переродившись из пчёл в водящие хоровод тени. Гвоздика вынул ключ из зажигания. — Жди здесь. — Зачем? — Долли не повернула голову в его сторону. — Ты же не пойдёшь так? Она посмотрела на свои голые ноги. И правда, ей не помешала бы обувь. — И я сомневаюсь, что ты разрешишь себя поднять. О, а это то, что вовсе не волновало его полчаса назад, когда он вломился в квартиру Энгельса. Но это был и не вопрос — он бросил эти слова уже выходя из машины. Долли ничего не ответила. Дверь подъезда закрылась за мужчиной. Долли почему-то оставалась спокойна. Может, потому что то, что он узнал, было для неё и так очевидным. И она знала, что скажет ему. Она всё уже знала наперёд, а этот спектакль теперь нужен был только ему. Долли постучала в задумчивости по стеклу. А ключи от квартиры он не просил… Конечно, у него были свои. И он носил их с собой. Она нахмурилась. К чёрту его. Камни, которыми была вымощена улица, ощущались под босыми ногами приятнее, чем мокрый асфальт. Но едва ли они от этого были теплее. Она скользнула в подъезд следом за Гвоздикой — он не слышал её шагов. Она поднималась, теряя его из виду, когда лестница сворачивала. Она как-то спросила его, стоя на этой лестнице, сколько ему лет. И он соврал. Впрочем, соврала тогда и она. Но это было не одно и то же. Это всё было не одно и то же. Он не заметил её даже когда она зашла за ним в квартиру. В обуви ей это не удалось бы. Зато обутая она могла бы сбежать… Она обошла его, повернувшись боком — ей не хотелось его задевать даже одеждой, но она всё равно почувствовала его запах. Не парфюм, не отдушка чего-то конкретного, просто смесь запаха его тела и жизни. Что-то с перечной мятой — не кислое, не холодно-ментоловое, а травяное и слегка пряное. Чай? Мелисса и цветы? Не белые, скорее полевые сухоцветы… А она пахла рубашкой Энгельса. Яркий запах вишнёвого кондиционера для белья. Приятный, но… Долли не включила свет. Гвоздика не вздрогнул от неожиданности — словно за секунду до того, как она вышла из-за его спины, всё же почувствовал, что она здесь. Долли не собиралась начинать разговор. Раз это он приехал, раз это ему надо — пусть мучается, подбирая слова. Она не станет упрощать ему задачу. Она не прошла вглубь квартиры, остановившись в коридоре и спрятав руки за спиной. А он и не собирался подбирать слова: — Прости, я верил, что это ты дала Энгельсу адрес, — прозвучало просто, даже голо. Долли пожала плечами: — Это была не я. — Теперь знаю, — Гвоздика будто ожидал, что эти его слова и будут точкой, словно это вообще всё, что нужно было в этой ситуации. Долли молчала. Она хотела, чтобы он догадался сам, но этого не случилось, и она всё же произнесла: — Теперь мне не нужно, чтобы ты знал. — Но это важно, — он начал терять терпение очень быстро, как только Долли дала понять, что одного его «прости» недостаточно, — Я ошибся и хочу всё исправить. — Исправить? — Долли язвительно хмыкнула, будто это её забавляло. Она прошла к включателю, задумчиво погладила его, включила свет, помолчала, ни о чём конкретном не думая, а потом вдруг эмоции прорвались. Ей было так обидно, так жаль… Она скрыла всё под насмешкой: — А что насчёт меня? Ты думал, я буду ждать, пока ты решишь передумать? Я так верила, что хочу услышать от тебя какие-то слова, но вот я их слышу и знаешь… Ей сложно было стоять на месте, она сделала пару шагов к нему, стоящему у двери, но тут же нервно свернула к окну. — Знаешь… я чувствую только злость от того, что для тебя снова всё просто. А мне нужно было просто ждать? Просто быть готовой принять тебя, когда ты одумаешься? А если бы ты не понял сейчас, сколько мне ещё нужно было бы верить в то, что ты однажды решишь всё «исправить»? Я не хочу больше ждать. — Ждать? — он так же, как и она, начал именно с улыбки, но с него она слетела быстрее, — Прошло сколько? Меньше двух недель. И это ты ушла. Так кто кого ждал? Его пугало не то, что его усилий недостаточно. Он вдруг понял, что его усилия могут быть не нужны, и он не знает, что тогда нужно. Она ушла не тогда, она ускользала прямо сейчас. — Дело не во времени. Я просто больше не хочу бояться, что ты откажешься от меня, когда неправильно поймёшь. За любое слово, за донос, за то, с кем я заговорю или каким тоном отвечу. Я устала. Я не хочу всё время гадать, нужна ли я тебе. Он не дал ей договорить, перебив: — Я не отказывался. Хотел, но не смог. И ты нужна мне. Вот оно что. Она вскинула голову, выискивая в его лице ответы: — Тебе? Или плану? Или за меня предложили цену? Гвоздика стоял на месте, скрестив руки. Он не был спокоен. От его хладнокровия ничего не осталось, но вместо огненной ярости он рассыпался на ледяные осколки. И он знал, чем резать. — О чём ты? Ты не часть очередной сделки, а я не Энгельс, чтобы строить планы на клонов. — Господи, это же всё из-за него, да? Просто из-за Энгельса?! — лёд трескался, и под ним бурлила лава. А Долли не собиралась её остужать. Она не знала, чего хотела больше — смеяться или плакать. Всё повторялось по кругу. — При чём здесь он? — Из-за вашего соперничества? Я просто разменная монета в вашем споре? — В каком споре?! — он хотел вразумить её, хотел, чтобы она увидела правду. До этого он оставался на месте, эмоции были слишком яркими, и он, сам встречавшийся с ними впервые, был ими ослеплён. Но с каждым брошенным ею словом, с каждым обвинением он чувствовал всё меньше обязательств сдерживаться. Она должна была его услышать. Должна была понять. Он медленно приближался к ней, следя за каждым её взглядом, движением мимики, вдохом. Будто мир сужался до этой точки — её точки зрения, и если нужно было обрушить горы, чтобы изменить её, — он был готов. — Послушай, потому что если ты не услышишь меня сейчас, я не смогу объяснить иначе, — он приблизился к ней вплотную. Он знал, что давил на неё, знал, что это дёшево, но почему и зачем это делал — не понимал, просто не мог уже иначе. Она не отошла — ей было некуда, она и так чувствовала спиной стену. — Между мной и Энгельсом нет никакого договора на тебя. И ни с кем нет. И никогда не было. Единственное, что связывает меня с Энгельсом кроме клонов на базе, — это ты. Потому что это ты с ним связана, — он опустил взгляд с глаз Долли на одежду, в которой она была. Гвоздика знал, почему она в ней, но едва ли это знание помогало ему. Он деланно вежливо выговорил: — Так что расскажи, о каком споре идёт речь? — Не знаю, но ты же просто не можешь допустить, чтобы было так, как он хочет, — теперь, когда ей казалось, что она разгадала его план, ей было по-злому смешно, — Даже если тебе ничего за это не будет — главное, чтобы хорошо не было ему, да? Её смех осёкся от его крика. — Я сказал нет. Тишина. Вода не капала из-под крана и не стучали часы — квартира была не такой уж и обжитой. Только дыхание двух людей и безразличные стены. Чтобы Гвоздика ни сказал, никакие горы не собирались рассыпаться, чтобы девушка передумала. Даже стены и те оставались просто стенами. Он многое мог заставить её сказать и сделать что угодно, но принудить думать иначе не мог. — Тише, ты разбудишь соседей, — она глядела на него широко раскрытыми глазами. Впервые за долгое время так прямо. Она была здесь, с ним, рядом. Он бесконечно злился и на эту рубашку, которая касалась её, и на то, что не может теперь просто привлечь её к себе, и на то, что нужны слова, когда на самом деле всё так просто, и на то, что слов недостаточно. Он произнёс устало: — Здесь их нет, все квартиры пустые. В её глазах что-то промелькнуло — интерес? Нет… Гвоздика отступил назад. — Ты… боишься меня? Она покачала головой. Боялась ли она того, что на крики в случае необходимости не придут жильцы? Нет, её просто поразила мысль — даже эта квартира была фальшью. Она не боялась. — Не боюсь, — Долли перестала язвить. Осталась только усталость. Она произнесла тихо: — Не боюсь. Но в этом больше нет никакого смысла. Как и в том, что ты веришь мне, — она вытерла нос рукавом, — Мне холодно. Ей и правда было холодно — особенно теперь, когда ярость спала и она услышала тишину ночной квартиры, увидела, что их тут всего двое и оба очень, очень устали. Она прошла в спальню — не убегая, даже дверь не закрыла. Он зашёл следом. Долли открыла шкаф — внутри остались все вещи Камилы. Как и прежде — ничего тёплого. Долли присела на кровать, чтобы склониться к выдвижным ящикам внизу. Пара обычных кофт всё же нашлась. Она хотела надеть свитер поверх рубашки, но Гвоздика остановил её: — Сними это. Она вопросительно посмотрела на него, он небрежно бросил, словно это должно было быть и так очевидно: — На ней может быть что-то, пишущее звук. Надо же — так просто объяснил. Долли задержала на нём взгляд. Сначала оценивающий, потом потерялась в мыслях и просто глядела куда-то мимо. Он раздражённо спросил, когда молчание затянулось: — Что? — будто она словила его на чём-то дешёвом, глупом. Она моргнула пару раз. — Ждала, пока ты выйдешь, но если собираешься и дальше так стоять, лучше я сама выйду, — Долли резко встала и как-то слишком спеша прошла в ванную. Её не было недолго, но когда она вышла — глаза были красные, а лицо мокрое от воды. Он сидел на диване, руки были сцеплены в замок. Долли, теперь вся в чёрном, остановилась у двери, кутаясь в кардиган — не потому что было всё ещё холодно, а от неуютного ощущения. Она вспомнила про Юлию. — Уже поздно. Думаю, тебя ждут. Он подумал, она снова издевается. Куда бы он должен был спешить? Но под тяжёлым долгим взглядом она не провалилась в язвительность. Просто так и стояла, не уходя, но и не приближаясь. Близкая, но не его. Словно он и правда сейчас ушёл бы, а она закрыла бы за ним дверь — и на этом всё. Он глубоко вдохнул, откидываясь на спинку дивана. — Тебе не интересно, как я узнал правду? — он не дал ей возможности сказать «нет» и просто продолжил, — я знаю, что это была К6, верно? Её голос прозвучал неожиданно глухо: — Она бы не стала вредить мне. — А если бы считала, что это во благо? Долли не стала спорить. К6 именно так и считала. Значит, она узнала адрес от Лео и передала его Энгельсу, рассчитывая так избавиться от Гвоздики. Он не дал ей осмыслить это, продолжив размышлять вслух: — И почему она под твоим именем общается с ним? — он снова начал заводиться. Почему всё сводилось снова к нему? Он слышал всё, но теперь ему снова начинало казаться, что он упускает что-то. Они близки — это то, что он мог утверждать точно. Но… оставалось слишком много вопросов задать прямо, которые было нельзя. — Что ты имеешь в виду? — она хотела, чтобы он задал вопрос иначе. Вместо этого он повторил его снова, и он стал звучать ещё хуже: — На что это имя даёт ему право рассчитывать? — Как это тебя касается? — Я задал вопрос, — он глядел прямо на неё. — А я не ответила, — она ответила тем же взглядом. В его взгляде было что-то большее, чем упёртость. Он был… растерян, напуган. Долли выдохнула: — Ладно, — она прошла через гостиную на кухню, распутывая волосы — хотела звучать небрежно, чтобы это сгладило слова, — ей почему-то кажется, что я должна была быть с ним. Вот и всё. — А ты как считаешь? — он остался на месте. Она знала, что он теперь не смотрит на неё. Да и ничего бы не увидел — она отвернулась спиной. Она открыла кухонный ящик. — По тому, что я здесь, не ясно, как я считаю? — Нет, я бы хотел, чтобы это было слышно, а не ясно. — Точно, — театрально протянула девушка, — я забыла, с кем говорю. И что же ты хочешь услышать теперь, придя сюда? Долли слышала, что он встал и подошёл к ней, но не обернулась. — Признание в любви? — она с силой захлопнула дверцу, выместив на ней то, что хотела сделать с человеком, подошедшим к ней теперь близко. Гвоздика стоял так прямо, словно всё снова было под его контролем. Это выбешивало. — Нет, я хотёл его сделать. Долли опустила голову, рассмеявшись: — Нет, ты пока только пытаешься выбить его из меня. — Долли… Она перебила его. Резко, по-злому. Так, чтобы он запомнил каждое слово, потому что это было последнее, что она собиралась сказать ему: — Мне казалось, я хочу, чтобы ты всё исправил, а оказалось, я хотела, чтобы ты изначально так не поступал. Он не изменился в лице, не двинулся с места — просто ждал, что она продолжит, а она только покачала головой и села за стол, опустив голову на руки. Она поняла, что он не уйдёт. И ей уйти тоже было некуда, а она так устала… — Ты нужна мне с того дня, как я увидел тебя в саду. Это было неправильно, мы не знали друг друга, и я был готов отпустить тебя, но с тех пор ты не переставала смотреть на меня также. Словно всё ещё не знала, кто я. Да, она не знала. Ни на секунду не знала точно, кто он на самом деле. Она не подняла больше головы — так и продолжала лежать, скрыв лицо. — Словно ты знала точно, кто я. Знала. Когда она не думала о том, кто он, то знала, что он свой. Её. Даже если ей не принадлежал. — Ты просто говорила со мной, а у меня возникало чувство, будто всё в порядке. Со мной, с миром, со всем вокруг. Будто одного того, что ты рядом, достаточно, и меня тоже достаточно. Она знала, о чём он говорил — у неё было также. Мягкие рукава кардигана баюкали. Судя по голосу, Гвоздика стоял у мойки — боком к ней. — Ты не делала ничего особенного. Ты даже избегала меня. И то, что Лео доставалось больше твоего внимания, злило, будто он крал то, что мог получить я. Я ненавидел его в то время, хотя знал, что нас с тобой ничего не связывает. Тот допрос… Я ненавидел Лео ещё сильнее за то, что он не поступал с тобой так, как я. Я причинял тебе боль, а ты чуть ли не говорила «спасибо», и это безразличие заставляло меня верить в то, что и я так смогу. Я убеждал себя, что это просто интерес — я же так долго был связан с клонированием. Мне было интересно, почему ты так улыбаешься, почему я не нравлюсь тебе, почему ты не боишься меня так, как другие. Потому что она не знала ничего об этом мире. Потому что их первая встреча была ненастоящей. Она не знала, кто он, а он не знал, кто она. Если бы они познакомились иначе, она никогда бы не заговорила с ним на «ты». Она не попробовала бы увидеть в нём что-то, отделавшись тем, что различало боковое зрение: опасен, непредсказуем, расчётлив, жесток. Не хищник, ищущий жертв. Травоядное, научившееся убивать. Продуманно, с минимальными затратами. Он теперь методично излагал ей свои мысли. А если она не станет слушать — что будет тогда? — Я хотел, чтобы ты была ближе, но того, что ты была где-то в доме, не было достаточно. Мне хотелось видеть тебя, касаться, знать, что я для тебя исключение. Я хотел быть близким к тебе настолько, насколько ты не разрешала никому. Разве это как-то связано с клонированием? То шоу. Фотографии её тела на экране. Это не она, но её голос на видео. Энгельс, перепутавший её с клоном. Да, что угодно могло быть связано с клонированием. — А потом появился Энгельс. Что я мог предложить тебе, чего не мог он? Жизнь за гранью закона? Всегда быть в серой зоне «не с теми, но и не с этими»? Если бы выбирал я, я бы не выбрал себя. Не было ни одной причины, почему я не должен отпустить тебя к нему. Кроме той, что я не могу этого сделать. Мне хотелось, чтобы его не было. А когда узнал, что не ошибался, я подумал, что исчезнуть ему и правда не помешало бы. Но ты не даёшь мне и подумать о том, что если его не станет, ты примешь меня. Мне казалось, ты ненавидишь меня. И было бы логично попробовать не любить тебя в ответ, но вместо этого я возненавидел всех, кто был с тобой рядом. Он замолчал, когда мысли обогнали слова и нахлынули, топя в спутанных образах. Молчание затянулось, но Долли ничего не ответила. Она спала. — Долли. Она мерно дышала, тихо и как-то робко. Гвоздика первым порывом испытал злость — будто девушка бросила его, будто сделала это на зло, но это была лишь секунда, мгновение страха, сменившееся виной, тревогой и, наконец, хрупкостью, чувством шаткого доверия, такого же тихого, как её дыхание теперь, но живого. Она уснула. Она ещё верила ему. Хотя бы немного, на какой-то процент процента, но она могла быть рядом. Этой надежды было достаточно. Он хотел сказать ещё раз «Прости», хотел коснуться её щёки, перенести в спальню, остаться рядом, но то доверие, которое упало теперь каплей между ними, было слишком крохотным, чтобы он попробовал воспользоваться им. Он тихо вышел, выключив свет. Она так и осталась спать за столом. Ей снилось что-то странное, будто она ещё девочка и держит отца за руку. Не доктора Фиделя, а именно отца, взрослого человека, идущего рядом с ней специально медленнее, чтобы её ноги успевали. Они поднимаются на холм, с которого виден лес, и, кажется, это очень знакомое место, стоит только обернуться и увидишь особняк, но края острова нигде не видно — земля идёт до горизонта. Ей отчего-то становится так невтерпёж устоять на месте, что она бежит и бежит вперёд, стараясь изо всех сил, но снова и снова оказывается на месте. Отец поднимает её на руки — он не делал так никогда — и, прижимая её к себе, перешагивает всё поле до горизонта за несколько шагов. Небо пульсирует и переливается красками, а руки отца — крепкие и тёплые, держат её надёжно, так что в этом разбитом на кусочки мире ей есть за что ухватиться. А потом она вдруг проваливается. Вернее, проваливается весь мир через какую-то дыру в ней, и, пока она летит то вверх, то вниз, становится больно-больно, и только чьи-то руки продолжают держать её. Гвоздика вернулся в квартиру, где жил последние несколько недель. Наверное, была ещё одна причина, по которой она не нравилась Гвоздике — железные двери на двух замках, а на деле — проходной двор. Мужчина не успел даже дойти до стола, как в кабинет постучались. Не дождавшись ответа, вошёл Марк. Гвоздика медленно повернулся к вошедшему. Меньше всего ему хотелось сейчас вообще хоть как-то реагировать на реальность. И свет, проникающий в кабинет из коридора, тоже раздражал. — Там Юлия пришла, — Марк прочитал вопрос во взгляде Гвоздики и ответил на него, прежде чем тот его задал, — она не может дозвониться до Долли, а ей что-то нужно, и в общем… — Скажи, что она не вовремя, — он не договорил, потому что Юлия подошла к открытой двери кабинета. Она была не одна — за ней стояла ещё и Камила. Никого из них троих Гвоздика в свой дом не приглашал. — Ты очень похожа на отца, — мрачно произнёс Гвоздика, когда девушка нерешительно остановилась у входа. — Я просто… я долго ждала, но её нет и она не отвечает на звонки. Вдруг с ней что-то… — С ней всё в порядке, — его голос был слишком раздражённым для фразы «всё в порядке». — Да? Где её найти? Гвоздика напоминал зверя в клетке, а они — зрителей, пришедших в зоопарк. Марку самому от себя было неприятно. Вопрос, заданный Юлией, повис в воздухе. И, хотя Марк был готов выгнать девушку на улицу, именно на этот вопрос ответ почему-то был нужен и ему. Гвоздика, сдерживаясь, выдохнул: — У себя дома. Марк очень внимательно, вдумчиво наблюдал за выражением лица друга. В нём едва ли что-то дрогнуло. Ничто не дрогнуло, потому что всё уже упало. Марк, переживший уже однажды потерю, понял это. Он развернулся к девушкам, намереваясь закрыть прямо перед ними дверь, но, когда уже взялся за ручку, Гвоздика остановил его: — Что это? — он указал на руку Юлии. — Это Долли. Камила уже видела браслет, но не задала вопроса, и теперь с любопытством ждала ответа. Она редко оказывалась на стороне Гвоздики, но теперь был именно такой случай. Камила повернулась к Юлии вполоборота. — Я знаю, — Гвоздика подошёл к ней и поднял запястье девушки с браслетом на свет, — Почему он у тебя? — Подарила. Я пробовала отказаться, но мы так поговорили, и она отдала. Гвоздика думал долго, так что Юлии стало даже неловко от того, что он держал её за руку, а он, казалось, вообще об этом забыл. Наконец он произнёс: — Снимай. Она не стала спорить. Попробовала расстегнуть, но не смогла — ей было страшно, и руки дрожали. Камила перехватила её запястье и аккуратно открыла замок. Она задержалась на секунду, прежде чем отдать браслет Гвоздике. По существу она не понимала, почему его отдаёт. Но знала, что не отдать нельзя. Она пересеклась с Гвоздикой взглядом — быстро, без слов, но оба поняли, что догадываются о смысле. Марк и Юлия ждали, ничего не предполагая, но зная, что речь шла или не просто о золотой цепи, или Гвоздика сошёл с ума. — Поговорили… о чём? — Гвоздика не кричал, не делал лишних движений, но в том, как он медлил, чувствовалось тяжёлое, бурлящее чувство, готовое одним рывком смести всё, что ещё стояло на земле. — Да… Ну, она спрашивала. Обо мне и о вас. — О «нас»? И что ты сказала? — Ч-что? Я просто… ну, что недавно и что вы нашли меня… и она ещё спросила, какие у меня планы, а я сказала, что всё серьёзно… Марк потянул её за плечо назад, Юлия не сопротивлялась. Камила стояла, скрестив руки. От того, как помрачнел Гвоздика, даже ей стало не по себе, но она стояла на месте. Марк кивнул ей на дверь. Она, впервые не споря, последовала за ним.