Условия цветения

Воздух внутри пах железом и озоном — всё ещё работал генератор, но его не хватало. Свет в коридорах пульсировал. Всё напоминало внутренности, словно Долли погружалась куда-то внутрь себя или, наоборот, внутрь кого-то чужого. Алый свет мигал, словно сердце, а стены со всех стороны были гладкие, как кожа под напряжением. На них тонкой плёнкой лежал конденсат. Долли шла медленно, слушая собственные шаги. Вместе со светом начинало пульсировать что-то и в голове. Головная боль была теперь совсем не кстати. Разминая шею, Долли прошла через короткий коридор. Отряд ещё видел её через стеклянные двери. Девушка остановилась — дальше начиналось сквозное отверстие в полу, шло на всех этажах прямо до «Земли». Паноптикум. Секции бели расположены по кругу, а в центре — Долли подошла к стеклянному ограждению — внизу в центре был сад, но эти растения никогда не видели солнца. Было тихо. Будто ещё шла ночь. А может, клоны и правда спали, подчиняясь какому-то другому режиму. Или они были уже слишком истощены, чтобы шуметь. Сколько длилась блокада? Неделю? Десять дней? Долли свернула в коридор, скрываясь из поля зрения отряда. — Что видишь? — голос в наушнике оглушил Долли. Ровный, приятный, почти дикторский голос. Это, кажется, Цезарь — так звали парня из группы техников. После вопроса он сразу назвал своё имя. Долли угадала — это был он. — Я зашла в дверь левее входа. Она была слева, если смотреть в центр. Цезарь отметил это. Долли проговаривала каждый свой поворот. Каждый коридор был похож на предыдущий — белые панели, серый пол, редкие таблички с надписями: Сектор А-3, Изолятор, Учебный блок. Где-то глубже, за стенами, работала вентиляция — ровный, убаюкивающий гул, напоминающий человеческое дыхание. — Коридоры все одинаковые, без плана эвакуации или чего-то подобного. Никаких указателей. — Хорошо, что-то видишь ещё? — Пока ничего, я просто… — она оборвала предложение. Первый ребёнок, попавшийся ей на глаза, — маленькая девочка. Она стояла босиком, волосы распущенные, лохматые, до плеч. Она просто смотрела. Глаза — карие, как у неё самой. Никакого страха, только внимание, почти интерес, как будто Долли — редкий экспонат. — В чём дело? — в наушнике раздался совсем другой голос. Не бархатный, а чуть резкий, собранный и раздражённый. — Привет, — произнесла Долли тихо, проигнорировав вопрос Гвоздики, он понял, что это не ему — голос был слишком робким. — Я не причиню тебе вреда, — Долли присела, чтобы оказаться на уровне глаз девочки, но та не ответила ей, только наклонила голову и исчезла в боковом проходе. Долли прошла за ней — и попала в пространство, похожее на школу без учителей. Маленькие столы, аккуратно убранные полки с тетрадями, автоматы с питанием, в которых мигали красные лампочки. Дети — десятка два — вели себя спокойно, по-взрослому дисциплинированно. Кто-то чинил панель, кто-то рисовал на полу мелом формулы. Никто не шумел, не дрался, не плакал. Их глаза, куда бы Долли ни посмотрела, — все одинаковые. Девушка замерла на входе. — Лилия? — снова голос в наушнике. Долли вынула его. Она ощущала странное раздвоение: то ли она смотрела на клонов как на чужих существ, то ли как на собственное отражение, разложенное на десятки маленьких фрагментов. У каждой девочки — родинка на щеке, как у неё. У одной — привычка кусать губу. Они — она. Только без боли, без памяти, без тех, кто называл бы их по имени. И они против её воли вызывали в ней отвращение. Неправильные, искусственные, никому не нужные. Они были лишними, а не она. И она не могла посмотреть на них иначе. Все эти дети вызывали в ней тошноту. Когда одна из клонов подошла ближе, Долли почувствовала, как у неё сжалось горло. — Ты кто? — спросила девочка ровно, без интонации. Долли не ответила. Просто развернулась и вышла. Девочка вышла за ней. Долли ускорила шаг. Ребёнок не отставал. Девочка даже не смотрела на неё — просто семенила рядом, как собачка. — Отстань. — Кто ты? — дыхание ребёнка даже не сбилось. Долли сорвалась на бег. Сделала она это из интереса или страха — не решила даже для самой себя. Зато девочка бежала рядом из чистого любопытства — это не доставляло ей никаких трудов. А затем она вдруг остановилась, словно не могла переступить невидимую черту. Долли слышала, что её шаги прекратились, но продолжала бежать. Пробежав пару коридоров, она воткнула наушник обратно и огляделась — никто за ней не следовал. — Что у тебя? — снова ровный голос Цезаря. В ответ ему — тяжёлое дыхание Долли, сбитое бегом. — Всё нормально. Встретила детей. — Не вступать в контакт. — Я не вступала. Два поворота налево, крайняя дверь справа. — Хорошо. Щелчок в наушнике, и голос сменился. — За каждый раз, когда ты будешь вынимать наушник, пять клонов останутся на базе, — угроза никогда не звучит так чётко, это инструкция. Долли промолчала. — И за молчание в ответ на вопрос тоже. Секунда молчания. Долли сжала губы и, выдохнув, спокойно ответила: — Ты не задал вопроса. На заднем фоне девушка услышала плохо разборчивое: «Адам, это не санкционировано». — Мы предполагаем, что базы выстроены по единой логике. Тебе она должна быть ясна лучше других. Мы доверяем тебе, просто фиксируй все перемещения, и мы сможем скорректировать маршрут, — Цезарь говорил сухие вещи таким тоном, будто рассказывал о том, как у него прошёл день — мягко, уверенно и не спеша. — Всё, что говорил Фидель, теперь может быть полезным, — у Гвоздики тон совсем не такой любезный, его слова не щадят, но в них больше сути. Долли задумалась, забыв ответить ему, и, спохватившись, начала размышлять вслух: — Я нужна была ему мёртвой. В тонкости самой системы меня не посвящали. Он говорил в основном о том, какова цель. Целью было… Вторая дверь справа. Привести клонов к власти, сделав их независимой кастой. Создать аристократию Аристотеля. Правление лучших. Все равны, одинаковы и неподкупны. Во всяком случае, Фидель так говорил. Только вот он теперь сам мёртв, и никто ничего не объяснит, и ничего даже не изменилось — был человек и не стало. Получается, не обманул — вне базы всем всё равно. Может, он был прав в чём-то ещё, и мне следовало слушать его внимательнее. Знаешь, что он сказал ещё? Что один человек всегда будет только искать способ отомстить Помпее и Георгу через меня. Это как-то поможет в поисках серверной? — Не думаю, сосредоточься на простой логике — она скорее всего дальше от центра. — Спасибо, Цезарь. — Это не поможет, потому что данные неверны, — ответил Гвоздика, — Тот человек может и не быть заинтересован в мести. — Тогда почему его не удивило, что моё имя Лилия? Может, потому что он уже это знал? Он знал, что искал. Здесь длинный коридор с металлическими дверьми. — Или он вообще ничего об этом не знал. — Это вряд ли. Представь, что ты молод… примерно как сейчас, и в руках у тебя огромная власть. Как бы ты получил её, будучи этим человеком? Нужно было бы пробиваться через сильных, подчиняя их себе. Для этого нужен рычаг. На месте этого человека ты бы тоже его искал. — Может, окружающим и казалось бы, что я важная шестерёнка, но при всём этом я оставался бы шестерёнкой. Откуда мне было бы знать про рычаг, если Розы не стало, когда мне было пять? Думаешь, она рассказывала мне такое? Нет. Её волновал только глиттер, и я в её планы не входила — она даже преемника во мне не видела. Это всё придумал позже Георг. — Я так не думаю. Она открыла одну из дверей. Это был тренировочный зал, но не вход в него, а выход на балкон. Площадка для наблюдателя. Узкая металлическая галерея тянулась вдоль стены на уровне второго этажа, с тонкими перилами, вмонтированными в бетон. Долли шагнула внутрь, и дверь с гулким, почти живым звуком захлопнулась за ней, отозвавшись по корпусу. Эхо прокатилось по залу, и дети подняли головы наверх. Их было здесь много. Пара сотен или больше — целая толпа. Зал был круглым, огромным, стены обиты синими матами, а на полу — следы мела, отпечатки босых ног. Они стояли ровными рядами, кто-то на коленях, кто-то просто застыл, глядя наверх. С такого расстояния Долли едва различала лица, но это и не было нужно — лица были одинаковые. Каждое — вариация её собственных черт, узнаваемых и чужих одновременно. Дети хорошо видели её. Им не приходилось даже щуриться. Они видели её и понимали, кто это. Кто-то такой же, как они, но иной. Она не могла отвести взгляда — десятки пар глаз впились в неё. И вдруг — почти синхронно, как единый организм — дети начали поднимать руки. Медленно, без слов, но с какой-то страшной точностью. Они тянулись к ней, запрокидывая головы. Все — к ней, в экстазе, в ужасе, в поклонении, но все без единого звука. Они чуть покачивались, создавая волны. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как гудит кровь в ушах. Долли не сразу поняла, что не дышит. Попробовала вдохнуть — воздух застрял где-то между ртом и лёгкими, как будто отказался входить в тело. Её пальцы соскользнули по холодному поручню, оставив след влаги. — О господи, — вдохнуть не получалось вовсе. Найдя ручку двери не с первой попытки, она вывалилась обратно в коридор и осела на пол. Обхватив себя за колени, она закрыла глаза… За дверью было всё также тихо. Ни крика, ни шороха — только мерный гул систем вентиляции. От этой тишины становилось ещё хуже, чем от того, что она только что увидела. — В чём дело? Что случилось? Следом за напряжённым вопросом Гвоздики — спокойный голос Цезаря: — Какая это была дверь? — Вторая. Там спортзал, и в нём дети. Много детей. Они видели меня. — Как они реагируют? — Цезарь спросил быстро, уточняя для записи. — Никак. Они тянут руки и молчат. — Вроде… молитвы? — первый вопрос Цезаря не по инструкции, и в нём прорезалось его замешательство, — Какие они? Ответить Долли не дал Гвоздика: — Возвращайся. Выходи. — Ничего страшного не произошло. Это плановая ситуация, — недовольно произнёс Цезарь куда-то не в микрофон. — И ничего страшного не произойдёт, если вместо поисков серверной мы просто откроем двери механически, — тоже отдалённо. Они говорили не с Долли, а спорили между собой. — Ты можешь обсудить это с Локком, она девочка неглупая — справится, — вмешался третий голос. Пальма. — Осторожней, — Гвоздика произнёс это тихо, без запала — скорее приказ, чем предупреждение. Слишком властно для рядового. — В доме моей матери, на чердаке, я нашла её записи, — заговорила Долли в никуда, — Ту книгу, в которой была записана формула глиттера, Роза оставила специально. Моя мать отнесла её в какую-то квартиру, и после эта книга попала к тебе — вряд ли случайно. Пауза. Долли даже показалось, что сейчас ответит кто-то другой, но заговорил Гвоздика: — Так вот зачем она тогда приходила… — Что? — Не случайно. Она попала не случайно. Я помню тот день. Твоя мать принесла книгу и оставила на столе. Она не могла знать, что взрослые в этом доме появлялись редко, потому ждала долго, а мне не хотелось, чтобы она уходила, — Долли слышала, что он улыбнулся, — Тогда пришёл Брауни, и мы сбежали, оставив все вещи. Книга затерялась, а позже всё, что было в квартире, вывезли за неуплату на склад. Оттуда вещи забрал Брауни, и всё это провалялось до тех пор, пока я не купил тот дом. Там её задвинули на полку, и она так и простояла, пока её не достала ты. Я даже не знал, что Роза хотела оставить мне формулу. — Тогда как ты её получил? — она упёрлась затылком в холодную поверхность металлической двери. — Запомнил. — В пять лет? — она закрыла глаза, представляя это. — Других развлечений не было. Их подобие появилось только когда меня к себе стал брать Брауни. — Мне жаль, что он оказался предателем. — Это не твоя вина. — Не отвлекайся от работы, — Цезарь не попрекал, скорее просто направлял. Они ответили ему раздражённым хором: — Иди к чёрту. — Это не моя вина, но мне жаль, — произнесла Долли с расстановкой. — Всё в порядке. — Нет, именно потому что ты правда так считаешь, нет, не всё в порядке. Она сама не могла объяснить, почему именно это теперь было важным сказать, но всё это возвращало её в реальность. Другую реальность, а не эту. Кроме клонов и острова был ещё целый мир, и в нём ещё очень много всего. Он был там даже когда она об этом не думала. Был Брауни, Марк, Камила, Лео. Был голос Гвоздики в наушнике. — Лилия? — Да? — это имя нельзя было даже назвать поддельным. Оно и не звучало так. А вот её привычное — Долли — было кличкой для оригинала. — Мне жаль, что твой отец погиб. — Он был неважным отцом, — попытка шутки, но Гвоздика не повёлся на это. — Я должен был быть рядом. — В этом не было нужды. — Именно потому что ты не знаешь, что в этом могла быть нужда, я и должен был быть рядом. — Получается, один — один? — она улыбнулась. Руки уже перестали дрожать. Нужно было идти дальше. Она была явно близко. Перед ней был технический коридор. Гудели трубы, капала вода, а на дверях стали появляться отметки. Она шла всё быстрее. На дверях — маркировка: Серверная С-1. Доступ: Генетическая идентификация. Долли приложила ладонь к панели. Всё волнение схлынуло, и накатила усталость, не физическая — Марк хорошо подготовил её, а какая-то иная, копившаяся намного дольше. Экран мигнул, Долли приготовилась к уколу, но его не последовало. Аппарат долго думал — и наконец открыл дверь. Долли вошла — дверь не задвинулась обратно. — Я на месте. Внутри пахло пылью и пластиком. В воздухе кружилась мелкая известь. Серверы тихо шумели, красные индикаторы вспыхивали и гасли. Долли села за консоль, вводя под диктовку команды. Пальцы плохо слушались. На экране бежали строки кода, контрольные параметры, строки доступа. Долли выполняла указания Цезаря, не понимая смысла ни одного из действий. Строка чисел, ввод, снова числа. Всё это заняло не дольше десяти минут — она вводила данные медленно, перепроверяя каждый символ. В наушнике стояла тишина — только спокойный голос Цезаря, и больше ни шороха. Её никто не торопил, не пугал важностью, но в том, как на том конце все замерли, Долли ощущала всё напряжение и ожидание решающего момента. Система выдала подтверждение без лишних раздумий. Пробежала только одна скупая строка отмены доступа по генетической идентификации. Долли слышала, как раздвинулась перед входящей группой дверь. В наушнике звук еле различимый, но она ждала и выискивала его. Она осталась сидеть, чувствуя, как пустота заполняет грудь. Она опустила голову на руки. Что дальше? Она так устала… Пусть это было не по плану, пусть это было даже унизительно, но слёзы стали скатываться по её щекам не скупыми бисеринами, а ручьями — всё её лицо было уже в слезах, и она не пробовала их остановить. В наушнике раздался голос Гвоздики. — Долли? По тому, что он назвал её именно этим именем, она поняла, что рядом с ним никого нет. — М? — она плакала тихо, он не мог услышать её слёз. Долли дотронулась до щеки. Нет, она не плакала — слёз не было. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня за всё это? — Мне всё равно, можешь считать, что… — начала она злобно, но тут же замолчала. Откуда-то доносились шаги. Они были близко, но не в коридоре, а с другой стороны — за стеной. Шаги тихие, синхронные, как марш. Её группа. А в коридоре шёл кто-то другой. — В чём дело? — тут же отреагировал на её запинку Гвоздика. — Тут кто-то есть. — Клоны? Кто-то ещё? — Я только слышу шаги… Он один, — она говорила уже шёпотом. Встав на стол, она выглянула из крохотного окна под потолком. — Он? — переспросил Гвоздика. — Это Пальма, — она резко присела, чтобы он не заметил её. Она сама себе не могла объяснить, чем мужчина пугал её. Он ничего ей не сделал. Она знала его меньше суток, он был слишком прямолинейным, может, нетактичным или, наоборот, чересчур внимательным — и только. В наушнике без раздумий прозвучало короткое: — Стреляй. — Он ничего мне… Она замерла. Ни вдоха, ни движения — только не выдать себя звуком. Он был где-то рядом. Шаги остановились за дверью. — Ты слышишь? Не нужно доказательств правоты твоих опасений. Гвоздика уже знал, что не успеет. — Угу, — скорее выдох, чем ответ. — Это приказ, Долли, — приказы не отдают таким тоном, — Стреляй на поражение. Из серверной было всего два выхода — один в коридор, где уже стоял Пальма, второй — в смежное помещение, заваленное коробами с проводами. Долли медленно попятилась туда, чувствуя, как ладони покрываются потом. Шаг за шагом, стараясь не задеть ничего. Но как бы тихо она ни двигалась, это не заставило забыть Пальме продиктованный ею же маршрут. Он толкнул дверь, давая уже остальной группе отбой — он нашёл её. Не зря он предложил разделиться. Долли стояла у дальней стены, там, где была дверь в следующее помещение. Её напуганный взгляд встретился с его глазами. Она хотела увидеть в них что-то, но не поняла, увидела ли. Теперь она тут одна. И смотрит так, будто намекает: не тронь. А почему не тронь? Он же ничего плохого не сделал. Наоборот, помог, а она вся напряглась, будто он нож достал. Глупость какая. А потом этот Адам. При всех. «Осторожнее», как будто он псих. Как будто это он не умеет держать дистанцию. А на самом деле это он, Адам, нарушает дистанцию. Ещё как. Пальма видел. Адам напросился сопровождать девчонку в лабораторию, шастал с ней всюду и даже когда они шли на базу пытался выбить место в охране. И казалось, он считает, что Локк ему не приказ… И ему ничего, хотя все они на равных. Теперь Адам — командир? Да с чего бы. А он тогда кто? Пыль? Перед всеми так обрубить его. Приказать заткнуться — командует ему, будто он псина. При всех. Перед своими. Нет, он не тронет её. Не глупый. Он не плохой. Он просто вернёт равновесие. Она зашла в тупик — дальше двигаться было некуда. Сердце колотилось как-то не по-доброму. Больно и остро. Так, как бьётся, когда тело понимает: вот сейчас ты ещё живой. Адам думает, она святая? А она такая же, как все. Только надо знать, как подойти. Он покажет это. Без глупостей, без шума. Вот и всё. Он не собирается ей ничего делать, просто… пускай почувствует, что рядом кто-то, кто не под его командой. Кто может подойти ближе, чем ей удобно. Хотя нет, не важно. Всё равно не специально. Просто момент неудачный. Просто захотел пошутить. Просто… посмотрим, как повернётся. — Стой там, — она боялась, что он не послушает, и знала, что это будет так. Он удивлённо склонил голову: — Почему? — мужчина перешагнул порог. — Ты пугаешь меня. Он скривился, услышав это. Просто некоторые женщины слишком всё на свой счёт принимают. Её бы не мешало чуть встряхнуть, чтоб поняла, где шутка, а где всерьёз. Он, может, просто общительный. Что, теперь и взглянуть нельзя? Пальма пробежался по её фигуре ещё раз. Адам даже не понял, что сделал. Нельзя так. Не с ним, Пальмой. Теперь у всех в глазах он тот, кому рот закрыли. Значит, теперь он мог сделать что захочет. Раз уж Адам считает, что я грязь — пусть будет грязь. Он сделал шаг. — Долли, пожалуйста, — голос в наушнике, — он не остановится. Она вскинула оружие — руки двигались медленно, вернее, это её глаза всё видели замедленно. Она боялась, что пальцы разожмутся и она уронит пистолет, и от этого спеша спустила курок. Звон стекла, что-то задымилось, запищала аварийная сигнализация. Лампа над ними вспыхнула и лопнула с резким звоном. Свет сорвался в черноту, будто кто-то выдернул мир из розетки. Долли отпрянула за дверь позади, задыхаясь в дыму, и побежала на ощупь, натыкаясь на коробки, спотыкаясь, падая и поднимаясь. Тёмная комната была до странно длинной, кажется, это был всё-таки коридор. Где-то позади раздалось: — Долли! Она не успела ответить. Под ногами — пустота. Она оступилась и рухнула вниз. Тело ударилось о поверхность воды. Вода — тёмная, вязкая, с запахом металла. Тело ещё не понимало, что происходит, но уже реагировало, сопротивляясь холоду и тяжести. Вода гасила звук, Долли будто попала в вату — всё становилось нереальным. Ничего не слышно, нет света, нет дна. Осталась паника — инстинктивная, животная. Тело не слушалось. Мышцы горели, движения становились всё медленнее. «Воздух. Воздух. Воздух». Воздуха не было — попытка вдохнуть только открыла воде путь к её лёгким. Это была последняя боль. Тело перестало слушаться, руки стали словно из свинца. Холодно. Темно и холодно, но уже не больно и не страшно. Её сжимало со всех сторон. Ни дна, ни света. Она возвращалась туда, откуда пришла. Вовсе не похоже на утробу. Это было не человеческое начало. Просто проект. Зарождение идеи. Часть плана. Её конец и начало новой эпохи. Тысячи клонов ненавидели её за то, что она была одна. А она и правда была одна. Всегда. Может быть, тогда из бассейна не выплыла не только первый клон, но и она сама. Она так и осталась там, взаперти, в изоляции. Холод сковал. Мышцы сводило. Грудь сжало тисками. Не остров держал её, а какие-то другие стены. Куда ни потянись — рукам не за что зацепиться… Этот густой и давящий мир был неполным. Долли никто ничего не обещал, но она чувствовала себя так, будто её пытались обмануть. Было слишком тихо, и эта тишина не касалась её, она просто была, был этот огромный пустой мир, и в нём Долли, отдельная от него. Ничто не зависело от неё, и её ничто не держало, как лишнюю деталь, выпавшую из механизма, продолжившего работу без неё. Она отчаянно ждала чего-то, но не от него. Теперь она видела этот тёмный мир и чувствовала, как из неё самой пробивается слепящий луч света. Всё вдруг оказалось не тем, чего она хотела, и некого было винить, не перед кем плакать, некому объявить обиду. Что-то столкнулось с ней, найдя её в пустоте, и потянуло вверх. От холода она не ощущала уже прикосновения — только то, что давление уменьшается, а значит, она всплывает. Воздух. Она схватилась за борт и тут же его отпустила — край был острый. Кто-то вытянул её из воды. Ощутив твёрдую поверхность, девушка откинулась на пол, пытаясь отдышаться. Долли лежала в луже, натёкшей с её же тела, и слушала, как бьётся её сердце. — Долли, — где-то рядом жёсткий голос. Не приказ, а приговор. Девушка попыталась что-то сказать, но тело будто не слушалось. Она поднялась на ноги. После оков воды стоять на земле было чем-то несравнимо более простым, хотя её шатало. — Почему не выстрелила в него? — Гвоздика говорил, не спрашивая. Вопрос нужен был только для того, чтобы начать отчитывать её. — Он же ничего не сделал мне, — выдохнула она. — А нужно было дождаться, пока сделает? Она нашла его в темноте по звуку его голоса. Приблизившись, она уткнулась ему в плечо, обрубив его тираду. Он не шелохнулся — не отдалился, не попробовал приблизиться — просто продолжал так же стоять, сбитый внезапной нежностью Долли. Он не успел, он ошибся в выборе охраны, он боялся. Она ничего не говорила, только стояла рядом, пытаясь отдышаться. Он подвёл, не удержав контроль, но в риске расколоть обнаружился не наказуемый излом, а хрупкость, какая-то щемящая ценная боль, которую хотелось удержать, но была она снаружи, здесь. Его руки касались её плеч. И здесь же находилось то, что он искал, увидев однажды в чужом доме. Это было глупо, это даже абсолютно точно лишено смысла, но оно существовало, и только одного этого факта было достаточно, чтобы оно пожирало. Нет, не пожирало. Это чувство жгло, разгоралось сильнее, от его пламени больно, и в этой боли впервые можно было почувствовать себя живым. И всё. Его не становилось меньше — оно просто болело и болит, и ты счастлив мучаться. Дело всегда было не в цветах, а в этом страхе, боли, непрочности и в ужасающей силе, которую они имели. Ткань была грубой и холодной, но от его дыхания, касавшегося её волос, становилось спокойнее, и она не отстранялась. Она нашла его губы, перехватывая это дыхание своими холодными губами. — Только не думай, что ты победил, — у неё не было сил сказать это твёрдо. — Не думать, что это один-ноль? — Мне просто интересно, кончится ли этот день когда-нибудь. Пора было выбираться отсюда. Когда они возвращались, голос в наушнике что-то говорил вполголоса — о маршруте, о времени погрузки, о протоколах эвакуации, — но она слушала только ритм шагов рядом. Слова Глока тонули, не доходя. Всё внимание девушки было здесь, вокруг неё самой. Она слушала шаги рядом, себя, своё тело и то, как мокрая одежда касалась кожи. Всё это было её. Коридор, ведущий к тренировочному залу, теперь был заполнен людьми. Тихие, сосредоточенные, в одинаковых чёрных бронекостюмах мужчины распределяли детей. Они двигались без суеты, но быстро, по наработанному сценарию: один держал связь, двое выводили детей, один записывал номера. Две группы были заняты этим, а охрана Долли искала по базе потерявшегося Пальму — связь с ним прервалась. — Если что, скажем, что это я, — тихо бросил Гвоздика Долли, заметив, как она напрягалась, когда они проходили мимо обсуждавших поиски Пальмы мужчин. Дверь в зал была раскрыта настежь. Свет изнутри остался таким же тусклым, но пространство, где недавно царила глухая тишина, теперь жило. Были слышны робкие голоса детей. Всего пару раз, но эти робкие вопросы, заданные без страха, уже рушили эту мрачную тишину. Дети стояли рядами. Их было больше, чем девушка запомнила, — видимо, в зал привели ещё тех, кого нашли по пути. Некоторые сжимали чужие руки, другие прижимали к себе одеяла, кто-то прятал лицо в ворот формы. Всё это было не похоже на страх — скорее, на растерянность. Они не понимали, кто эти взрослые, куда их ведут, зачем меняют ритм их безмолвного, предопределённого существования. Долли не стала задерживаться у двери. Они пошли дальше, но изо всех дверей выходили дети. Одна девочка, проходя мимо, подняла взгляд на Долли. Глаза — такие же, как у неё. Даже выражение то же: настороженное, упрямое, с тонким прищуром, будто она что-то поняла. Долли не выдержала взгляда и чуть отступила — и тогда ладонь Гвоздики легко коснулась её локтя. Девочка вдруг повернулась и махнула остальным детям, остановившимся за углом, рукой — жест, лишённый смысла, но до странности человечный. Никто не отреагировал на него, да и ребёнок не ждал этого. Долли шла за Гвоздикой, чувствуя, как звуки, движения, свет вокруг всё время меняются, но остаются приглушёнными, будто сквозь стекло. И только в отражении полированной стены вдруг заметила себя. Волосы, до этого заплетённые, теперь распустились и начали высыхать волнами — получалось так же растрёпанно, как и у детей. А рядом с ней — Гвоздика. Она подняла руку — хотела помахать себе же, чтобы отражение послушалось. Это не клон, это она. На запястье не хватало браслета — он утонул, порвавшись о край бака, когда она цеплялась за него. — Это всё? — спросила она, продолжая разглядывать их в отражении стеклянной двери выхода. Он кивнул. И тогда, впервые за всё время, она вдохнула на полную грудь.