Условия цветения

— Что это? — она потянула его за рукав, ткань расходилась. На чёрной мокрой ткани не было видно крови, пропитывающей одежду. Пальцы Долли окрасились в алый. На руке Гвоздики был порез. Они поднялись уже в особняк и теперь стояли в пустом коридоре с открытыми окнами. В доме не было никого — группа Глока готовила площадку для посадки детей. Остальные были внизу. Было светло, после мрачной базы солнце казалось чрезмерно слепящим, но Долли рада была видеть его пятна на полу. Когда-то здесь пахло хлором, металлом и страхом. Сейчас — просто пылью, нагретым деревом, пустотой. Всё казалось уменьшившимся. Пол — неровный, стены — выцветшие. Нет той давящей строгости, что была раньше. Просто дом. На полу валяются провода, чьи-то заметки, сдутые сквозняком со стола, пробирка у плинтуса — теперь это не следы власти, а мусор. Всё, что было неприкосновенным, стало ничьим. — Пустяки. Край бака был острым. Долли сжала губы. — Пойдём, — она указала в сторону своей комнаты. — Через час за нами прилетит вертолёт. В нём должна быть аптечка. — А всё это время ты будешь просто истекать кровью? — она прочитала по его невозмутимому лицу, что именно так всё и будет, и добавила, — Хорошо, а что насчёт меня? Могу я взять сухую одежду? Мне холодно. Он качнул головой, сдаваясь. Она повела его наверх. Третий этаж. Дверь без замка. Она была здесь всего три месяца назад — ничто и не должно было перемениться. И так и было, но это была не её комната. Не той Долли, что она была теперь. Та девушка, она… была совсем другой. И всё же это была она. Долли быстро прошла вдоль комнаты, касаясь разных вещей, попадающих под руку. Она остановилась у комода, выдвинула верхний ящик. Всё на месте — в одном углу коробка с бинтами, в другом справочник, унесённый ещё давно из библиотеки, а среди его страниц засушенные листья и вещи, забытые или оставленные Энгельсом. Их не так много — остальные расставлены по комнате. Мелочи, составлявшие её жизнь. Ни об одной из этих вещей она ни подумала ни тогда, при побеге, ни теперь. Опустив на комод фарфоровую вазу, она перевела внимательный взгляд на Гвоздику. Он не прошёл внутрь, так и оставшись в дверях. Долли прошла дальше. Её кровать всё так же была застлана светлым одеялом. Она села на него в мокрой чёрной униформе, раскрыла упаковку бинта и бросила быстрый взгляд на Гвоздику. — Что с тобой? — его внезапная робость забавляла её. Гвоздика и эта комната выглядели как два совмещённых куска разных картин. Это смущало её теперь немного, но смущение Гвоздики перебивало её собственное. Вся эта комната была теперь в глазах Долли слегка нелепой. — Со мной? — он обвёл светлую комнату намеренно бесстыдным взглядом, словно оценивал её стоимость. Он чувствовал себя здесь лишним. Нужно было усилие, чтобы вспомнить, что вся эта чёрная униформа, бронежилеты и оружие не были принесены сюда случайно. Иначе начинало казаться, что он вмешался куда-то, где его не должно было быть. — Мы здесь за одеждой, — он остановился, скрестив руки. Долли в эту серьёзность верить не была намерена. Она пожала плечами и просто хмыкнула: — Получается, тебя обманули. Он всё ещё хмурился. Она показательно прошла к шкафу, открыла его и вынула не глядя свежий комплект выглаженной серой формы. Юбка в складку, рубашка, туфли без каблука — до этого она всегда выглядела так. Весь её гардероб был заполнен одинаковыми вещами. Она бросила их на кровать и села с краю, разбирая лекарства. Гвоздика всё ещё не спешил двигаться с места. Долли встала, усадила на своё место Гвоздику и начала расстёгивать на нём куртку — рана была слишком высоко на плече, и закатать рукав не вышло бы. Она делала это не играючи медленно, а быстро и в этой деловой спешке было слишком много уверенности, так что Гвоздика тут же вышел из своего ступора: — Ладно, ладно! — ей явно удалось заставить его испытать замешательство, потому что он, ошарашенный её внезапным напором, отодвинулся и начал послушно сам расстёгивать экипировку. Долли, довольная полученным результатом и эмоциями Гвоздики, села рядом и вскрыла бутылёк лекарства. Он снял куртку. Долли осматривала его руку подозрительно долго — слишком медленно взгляд двигался от одного плеча к другому, останавливаясь на каждом квадратном сантиметре его спины. — Не дёргайся, — она отклонилась назад, ему за спину, скрывая лицо. Теперь она сама чувствовала, как загорелись её щёки. Она быстро прикоснулась к коже — может, они и не покраснели, но её смущение он увидел бы точно. Она нахмурилась, разозлясь на саму себя — какое к чёрту смущение, если она видит его последний раз в жизни? Она повторила себе, что ни одним краешком мысли не думает, что будет что-то потом, но вместо этого сказала вслух: — У нас ничего не было тогда. С Энгельсом, — «Вот чёрт». Она нахмурилась ещё усерднее и, сжав губы, принялась очищать края раны смоченной ватой. — Я знаю, — порез был не длинный, но глубокий. Даже Марк не стал бы беспокоиться о таком. — Да с чего бы, — фыркнула Долли. — Просто ты любишь, только когда не тебя смотрю я. А остальные тебя раздражают. Это был не вопрос. — Разве? Ты так в этом уверен? Крепче? — Нет. — А по-моему так слабо. — Я не об этом. Ты сможешь простить меня? Её руки замерли на секунду, а потом продолжили работу. — Для чего тебе это? — она спросила это машинально, занятая закреплением перевязки. Фидель был прав. Она никогда не поймёт, для чего нужна Гвоздике. Не потому что тот лгал. А потому что она не была способна верить. Все эти мысли раздражали её, и она не могла понять — злится на себя или на него. Отец не сделал из неё бога. Но сделал своё подобие. Она, как он и говорил, никогда не сбежит по-настоящему с острова. — Ты по большому счёту права. Ты и правда нужна мне. Она подняла на него взгляд, оторвавшись от дела, но тут же продолжила закреплять бинты. Он был не серьёзен. Вернее, он был серьёзен, но это не угрожало ей. — Ты… всё время нужна мне. Я не знаю, что делать с этим чувством. Я говорю это не потому что хочу, чтобы ты сделала мне скидку. Я не прошу тебя простить меня прямо сейчас или принять какое-то решение. Всё, чего я прошу — не ставить точку. Она отвела взгляд. — Ещё немного — и домой. Пожалуйста, Долли. — Домой? Это куда? — девушка улыбнулась его словам, как доброй сказке. — Куда угодно. И дом тоже любой. Любой, какой захочешь. — Любой мой дом станет таким же. В нём буду я и четыре стены — всё то же самое, что и здесь, — она не жаловалась и не ждала от него решения. Точка уже была поставлена. Теперь… Теперь она просто могла говорить честно и делать что захочет. Ничего от этого не изменится. — Не станет, ты не будешь одна. Там могу быть я. Это может быть наш дом. — Тебя нет, — она не улыбнулась, это была не шутка, — И я не знаю, где ты будешь. Не знаю, где искать. Я боюсь, нет того, что я искала. Она встала перед ним и, склонившись, подняла его лицо. Если закрыть глаза, если не думать о том, что она видит, — что останется? Она чувствовала его губы, думала о том, на что тратит последние минуты и не жалела. — Не ищи. Я сам тебя найду. Он сказал это ровно, как будто просто констатировал факт — но его рука легла ей на затылок, коротко, неуверенно, будто это было движение, которому он не дал до конца случиться. — Я не знаю, почему бы мне тебе верить, — она опустилась к нему на колени, — Но даже когда я знаю тонну причин, почему верить нельзя, я всё равно чувствую что-то ещё, кроме того, что могу в себе оспорить. Так что я не знаю, почему бы тебе верить мне. Может быть, именно потому, что я, не веря тебе, всё равно… — Долли, — он перебил её. Он не хотел дать ей и это сказать первой. Но она перебила его в ответ, поспешно прервав поцелуем. Она не хотела делать себе ещё больнее. Хотя бы в этом. Пусть не произносит «люблю». Пусть оно так и останется навсегда нерождённым. — Нет, я не люблю этих слов. Если ты считаешь их правдой, тогда их не нужно говорить. — Тогда запомни этот момент, — легко согласился Гвоздика. Она вдохнула, закрывая глаза: — Запомнила, — она и правда запоминала его всеми силами, обещая себе, что хотя бы это не станет заставлять себя забывать. — Хорошо, вспомнишь его через пятьдесят лет и поймёшь, что именно я хотел сказать тебе сейчас, но не стал. Она невольно улыбнулась. Открывать глаза не хотелось, но время было на исходе. Не было никаких пятидесяти лет впереди. Долли знала, что это так, и постаралась запомнить ещё и это: его тепло, запах, чувство близости. Пятнадцать минут — и она улетит с пилотом. Долли посмотрела вверх, загоняя слёзы обратно. — Долли? В чём дело? — теперь она начинала пугать его. — Мне жаль. Он вдруг всё понял. Улыбка застыла. Вопрос прозвучал не нервно, испуганно, а просто раздражённо. — Ты что, прощаешься со мной? Она дёрнула плечом. Ей не хотелось врать, да и в этом не было смысла. — Мне правда жаль. — Нет, — он произнёс это грубо, как приказ. Она не отреагировала на его тон, попробовала снова поцеловать, но он уклонился. Все слова он скажет потом, когда они выберутся. А сейчас в них не было смысла. Он знал, что они уйдут вместе. Любой ценой — даже если придётся удерживать её или силой посадить в вертолёт. Все вопросы — после. Сейчас уже ничего не подлежало обсуждению. — Переодевайся и пойдём, — он приподнял её, пересаживая со своих коленей на кровать. Она подхватила его куртку, пряча её за спину: — Но я устала, пока перевязывала твою руку. Может, ты поможешь мне? — Обязательно. Как только ты поймёшь, что это не последний раз. Я уже говорил тебе это, — он протянул руку, требуя отдать вещь. Долли нехотя вынула её из-за спины, но отдавать не спешила. Положив её рядом, она начала расстёгивать свою одежду, глядя в глаза Гвоздике. «Что? Ты сам сказал, чтобы я переоделась». Он взял куртку и отвернулся от Долли. Девушка разочарованно вздохнула. Она поглядывала на Гвоздику, стягивая костюм, но он не оборачивался. Что-то запищало. Сначала Долли подумала, что звук ей мерещится, но он нарастал, приближаясь неравномерно. Сначала где-то в глубине дома, затем в конце коридора, потом сразу на несколько метров вперёд, но на этаже ниже. Он двигался скачками. Гвоздика наконец тоже услышал писк и обернулся к девушке, проверяя, слышит ли она его тоже. Долли обула вторую туфлю и сделала шаг в сторону двери, но Гвоздика опередил её. Он выглянул в коридор, закрыл сразу же дверь. Резко, но без шума. Глядя мимо Долли, спросил, хотя сам знал ответ: — Из этой комнаты есть ещё выход? — Нет. Он кивнул, делая какие-то свои выводы, и проговорил быстро: — Это камеры пищат, — и прежде чем она успела спросить, пояснил, — датчик движения в обычном режиме выключается вручную с пульта. В машинальности того, как он объяснял, Долли чувствовала, что мыслями он уже находился не здесь. Ей стало неуютно, будто всего за секунду он сбежал, а она осталась. Он ушёл, и она снова одна. Долли погладила себя по руке — на коже выступили мурашки. Она обернулась, чтобы закрыть окно. Гвоздика прошёл за ней и выглянул из окна, прикидывая высоту. — Что-то это напоминает, да? — он улыбнулся, словив её взгляд, она нахмурилась, не поняв, чему он улыбнулся. Долли вдруг поняла, что так и не узнала, для чего он отправился сюда. Что если она опять ничего не знала? Он не заметил промелькнувшей на её лице тревоги — его поглотили другие мысли, важность которых девушка ещё не поняла. Писк снова стал громче. — Кажется, здесь кто-то есть, — он снова улыбнулся, приободряя Долли. Она повела плечом, будто отгоняя что-то. — Что это? — Гвоздика снова высунулся из окна. Она проследила за тем, куда он смотрел. По этим птицам она не скучала точно. — Ласточки. — Но это не… ладно, не важно, — он сам себя оборвал и, захлопнув окно, прошёл к двери, задержавшись перед тем как отпереть её. Долли помедлила, прежде чем пойти за ним. Гвоздика толкнул дверь. Ничего. В коридоре в обе стороны было пусто. — Может, это кто-то из наших? — Долли спросила это на всякий случай шёпотом. Гвоздика ответил ей только когда они свернули за угол. Его рука была твёрдой и тёплой, но сжимала ладонь Долли чуть сильнее, чем ей нужно было бы, если бы она захотела вырваться. — Здесь нет «наших», — он обернулся к Долли так, что они оказались неожиданно близко. Она не отдалилась: — А кто… есть? — она растерянно бегала от одного его глаза к другому. — По-разному. Она потянула руку на себя, он не отпустил. Это начинало походить на прятки в детстве. Только для пряток было чересчур светло — солнце так и стремилось выделить каждого на фоне старых обоев. Следуя за Гвоздикой, Долли рассматривала знакомые стены. Знакомые и незнакомые. Старая мебель — почти нетронутая временем. Всё было старым, но зазря потратившим жизнь. Здесь работали, росли, учились, но не жили. Ни комоды, ни диваны не были затёрты бытом. Толстый слой пыли и ни одной царапины. Отчего-то смотреть на дом было горько. Долли чувствовала, что замедляет Гвоздику, тратя время на разглядывание комнат, вместо того чтобы смотреть себе под ноги. Ей было радостно, что этот дом больше не удержит её, и она не боялась остаться в нём навсегда. Поэтому всё открывалось ей иначе, будто дом был опущен в смоляную каплю, как древнее насекомое. Внезапно Гвоздика потянул Долли вниз. Она, не успев ничего понять, склонилась. Их скрыла от проходящих мимо двери людей длинная тумба. Долли слышала, как шаги стихли, но не поднимала головы. — Что смешного? Она ожидала теперь от Гвоздики любой реакции, но не смеха, а ему что-то казалось нестерпимо забавным. Она не понимала, можно ли встать или нет, прячутся они от кого-то или это какая-то шутка. Отчего он был именно сегодня таким, каким должен был быть всегда до этого? — Ничего, — в его взгляде на неё «ничего» имело какую-то вполне конкретную форму, — может, мне просто нравится вот так проводить с тобой время. — Как «так»? — Нормально. Он убрал упавшие ей на лицо волосы. Они уже почти высохли и теперь лежали растрёпанной копной. Долли уже успела оценить собственное везение — бак был наполнен чистой водой. — Что здесь нормального? Он не успел ответить — мимо двери снова кто-то прошёл, Долли пригнулась. Как только шаги перестало быть слышно, Гвоздика поднялся и пошёл дальше. Он стал заметно сосредоточеннее и больше не держал Долли — наоборот, шёл впереди, за несколько метров. Перед каждой дверью и поворотом он останавливался, чтобы проверить, можно ли идти. И каждый раз было чисто. В конце концов Долли уверилась в том, что всё это было тщательно поставленным спектаклем. Возможно, и вся эта операция имела не хороший план, а красивый сценарий. Долли снова была в клетке. Просто не понимала масштабов. Этот «масштаб» стоял теперь перед ней в чёрной экипировке — они добрались до одного из выходов, которым редко пользовались. Замок заело, и Гвоздика пробовал его прокрутить, приподняв дверь за ручку. Это не помогло. Он сел, чтобы оценить механизм. Долли не вмешивалась. Она думала не о двери, а о мужчине перед ней. Помещение было небольшим — с узким окном, служившим единственным источником света. Для чего использовался этот выход, Долли не знала — это была та часть дома, которую она почти никогда не посещала. Гвоздика вскрывал замок не спеша, без суеты. То ли от того, что он был здесь в роли рядового, то ли от того, что он просто был рядом — Долли чувствовала себя так, словно знала его уже очень давно. Она не думала, что он не может её обмануть. Но она знала, что обман, подконтрольный ему, безопасен для неё. Это было глупо. Она злилась на себя за эти мысли и за то, что он так просто подставляется спиной, когда у неё есть оружие. Долли опустилась на колени рядом и, ничего не говоря, взялась за замок. Прокрутила его до упора, а затем стала крутить обратно, делая по полтора оборота. Некоторые замки в доме открывались только так, но с этим не вышло. Долли убрала руки, но не встала. Ей хотелось задержаться здесь, словно стоит им выйти, как всё рухнет. Она чувствовала плечом его плечо. Теперь каждая случайная мелочь отпечатывалась для неё ярко. Она знала, что это последние минуты. Её заберёт отец Лео. Они договорились. Она хотела сказать Гвоздике что-то, но он, занятый мыслями о способах выбраться из помещения, не заметил этого. Да он и не стал бы слушать. Он встал, помог встать Долли. Она задержала свою руку в его. Он, понимая, что она всё ещё цеплялась за идею того, что прощается с ним навсегда, улыбнулся ей ядовито. Если ей так нравилось быть рядом — не обязательно было планировать побег. Долли пропустила эту его колкость, хотя уловила её. Для неё это по-настоящему был конец, и не было больше места для мелочей и обид. Но он отвернулся. Девушка отряхнула колени. На коже отпечаталась шероховатость пола. Гвоздика попробовал ещё раз сделать то же, что делала Долли, и на второй раз замок поддался. Мужчина открыл дверь — это была сторона дома, выходящая сразу к лесу. Это было на руку Долли. Она вышла следом. Что сказать ему, она так и не придумала. Он шёл молча, потому что злился, да и прощания его не интересовали. Он только один раз остановился, чтобы указать Долли на удаляющуюся точку в небе. — Всё честно. Видишь? — улетала первая группа детей. Они шли через лес в сторону берега. Видимо, Гвоздика указал пилоту то же место, с которого они улетали в прошлый раз. Это было досадное совпадение, но Долли не могла этого учесть. Туда же должен был прилететь отец Лео. Лес редел. — Стой, — окликнул её Гвоздика. Долли остановилась. Она заметила теперь тоже — за лесом начиналось поле. Что-то блестело, но из-за листвы было не разобрать — что именно. Долли прошла за Гвоздикой. На отрывшемся клочке земли всюду были разложены камни на одинаковом друг от друга расстоянии. Это были плиты — с номерами, под именами и одним годом смерти на всех. Анна К. 43. Лиза С. 43. София С. 43. Везде 43 — год рождения клонов. Все имена женские. Ни фотографий, ни крестов. Одна строка — имя и одна строка — цифры. Тропинок протоптано не было, и надгробия давно бы уже скрылись в траве, если бы не разросшийся всюду мох. Долли пересчитала ряды. Двадцать надгробий образовывали квартал. Ещё один такой — чуть дальше в лес, и год на нём не отмечен. А дальше, за этим участком, начиналось поле надгробий: в десять рядов по десять могил, пробел, снова десять на десять, снова пробел и ещё раз сотня камней. — Это… Долли обернулась на Гвоздику, кивнув в ответ. Надгробия были такими простыми, что, если бы не характер их расположения относительно друг друга, можно было бы ошибиться и принять кладбище за что-то другое. Но это были именно захоронения. Могилы в алфавитном порядке. Такое возможно, только если сразу имеются имена всех, кто умрёт. Здесь лежали те, о ком Фидель не говорил ей ни разу. Матери клонов. Клоны всегда были просто людьми без собственных лиц. Кем бы ни был её отец — он не был богом. Он не изобрёл нового способа появления людей на свет. Как бы ни пытался запутать всё Фидель — каждая из них имела мать, здесь на этом поле лежали под камнями доказательства того, что все клоны — люди. Долли ненавидела их только за то, что они были её копиями. Они пугали её. Но по-настоящему пугать должны были те, кто имел своё собственное лицо и позволял всему этому развиваться. Клоны никогда не были причиной бед. Ими были те, кто перестал считать клонов людьми. Возможно, Фидель и был гением, создавшим форму человека, способную управлять без алчности, но освободиться от грязи не были готовы те, над кем им предстояло властвовать. Люди оставались прежними. Людьми были клоны, и она, Долли, тоже была человеком. Долли подумала об этом мельком, это осознание пришло к ней как единая мысль, а не перечень доводов, и, как только она увидела это, тут же вырвалась из оцепенения, охватившего её при виде покрытых склизким мхом надгробий. Она тоже была просто человеком. Гвоздика стоял поодаль на краю кладбища. Долли обернулась к нему, задержав на его лице взгляд, прежде чем окликнуть его. Теперь спешить было незачем. Она хотела сказать, что ошиблась. Она не хотела возвращаться с пилотом. На самом деле она хотела остаться с Гвоздикой. Ей тут же захотелось проклясть себя за свою глупость, за все петли и круги, которые она сделала, когда достаточно было только позвать его. Всё вдруг стало таким простым и близким… Он смотрел мимо неё — за спину. Двое вышли с обратной стороны — они были далеко, их слова долетали с трудом, но Долли не могла не угадать в женской фигуре себя. Это был её клон, а рядом какой-то мужчина, и оба они что-то кричали, размахивая руками. Клон бежала быстрее мужчины, но они были всё ещё слишком далеко, чтобы Долли разобрала, что они кричали. Долли отступила назад, не понимая, чего они хотят и нужно ли им с Гвоздикой бежать от них. Спиной она наткнулась на подошедшего к ней Гвоздику — он так крепко схватил её за плечи, что она обернулась было, чтобы сказать, что ей больно, но успела только увидеть поднятое к небу лицо мужчины, а потом она рухнула на землю, и раздались взрывы. Дроны падали сразу по несколько штук. Разорванные надгробия, перекопанные могилы, вывороченные наружу гробы и останки тел — всё скрылось под облаком пыли.