Условия цветения

Празднование окончания зачистки базы было неофициальным. Прошло уже трое суток — вычищали остатки. Сегодня в полночь посты покинули последние солдаты. Не было камер и журналистов — только те, кто принимал участие в организации, и высшие чины проводивших операцию. Мрачный Лео выделялся на фоне шумных гостей. Два длинных стола в зале с лепниной на потолке, обилие еды, музыки за разговорами почти не слышно. Изредка кто-то встаёт и произносит тост, но большую часть времени никому ни до кого дела — все разбились по группам и обсуждают между собой успешное дело. Никто не говорит: — Мы убили. Или: — Мы не знаем, зачем это было нужно. Вокруг только шум восторгов от использованного оружия, восхищение мощностью взрывов, тем, как удалось обесточить остров, хотя кабеля шли с южной стороны. Пилоты поздравляют пилотов, аквалангисты — друг друга, Помпея улыбается всем, толстые мужчины в костюмах расплываются о собственных мыслях. Лео сидит рядом с группой основного штаба. Он, кажется, не сказал ни слова за весь вечер, но никто не обратил на это внимания. Он не заметил бы и девушку, вошедшую только что, но она нашла его сразу — не потому что искала именно его, а потому что она искала хоть что-нибудь вот уже несколько суток. Три дня без сна сказались на её лице — оно стало острее, на бледном лице заметнее стали глаза — всё время бегающие, ищущие. Она остановила свой взгляд на Лео. Он долго не отрывал взгляда от тарелки. Она следила за ним — он ничего не ел. Он вообще, казалось, не двигался. Она сидела напротив, но за другим столом. Наконец среди всё время двигающихся фигур его привлекла её — такая же скованная, как он. Камила. Он задержал на ней взгляд, тяжелее и направленный куда-то сквозь неё. Она ответила ему тем же, только её глаза не стремились пронзить, они цеплялись за поверхность, за черты его лица, за каждое движение. Камила встала, неаккуратно отодвинув стул, и вышла. Лео подождал немного и вышел следом. Он не спешил и не тянул время специально, но всё теперь ощущалось тяжёлым. Его тело, его мысли — он был будто опущен под воду. Он нашёл её в уборной — она мыла руки, её движения казались нервными, будто она двигалась резче, чем следовало, и давила на кожу сильнее, чем нужно было. Лео поморщился от создаваемой ею суеты. Она оценила его медлительность и тоже скривилась. — Ты знаешь, где она? Лео покачал головой. Даже если бы знал — не сказал бы. Он уже знал, что находится в плену. Его не собирались отпускать отсюда. Миссия завершилась, но никто не поднял вопроса о его дальнейшей судьбе. Может быть, этим вечером, а может быть позже — он станет таким же политическим заключённым, какими кишели тюрьмы Севера. Он знал, об этом ему не раз говорил отец. А теперь — он не звонил ему. Не хотел говорить, не знал, что сказать, боялся подставить. Всё, что он делал изначально, — подставлял отца, играясь в гения. Он отгадал всего одну загадку — понял, что в бреду матери есть правда и существует база Фиделя. В остальном он ошибся. И теперь, когда у него появилась новая догадка, он хотел верить, что ошибается. — Я делал это всё, потому что верил, что так будет лучше для нас. Ты сама предлагала ей убежище здесь. Камила выключила воду и накрыла глаза мокрыми пальцами. Веки пощипывало. — Предлагала… и здесь с ней не случилось ничего. Её же здесь нет, верно? Лео подался вперёд, но прежде чем он успел задать свой вопрос, Камила протянула руку и захлопнула дверь, шикнув, чтобы он говорил тише. Замок поворачивался только на один оборот — скорее защита от сквозняка, чем от желающих войти. Но всё же здесь они были вдвоём и могли говорить открыто. Всюду белая плитка и мягкий, домашний свет. — Я видела её четыре дня назад. Она должна была вернуться — но она уехала, и больше я ничего не слышала. И никто ничего не знает — будто ничего не было. Будто я вообще всё придумала. Даже Кольт ничего не знает. Во всяком случае, говорит, что не знает. — Вернуться откуда? — С какого-то дела. Из наших ушли она и Глок. И обоих нет. Гвоздика тоже исчез. Я обзваниваю всех, но они или не берут, или ничего не знают. Все разбежались. Больше нет ничего. Склады опечатаны — везде миротворцы. Они приходили и ко мне — спрашивали о Гвоздике, но как-то неохотно, просто по протоколу. А про Долли спросить не у кого. Она просто исчезла. — Ты для этого здесь? По приказу матери? — Нет. Меня не звали. — А что, хотела попасть на праздник? — Лео, я ищу Долли. — Знаешь, что за праздник сегодня? Твоя мать уничтожила базу. Клонов больше нет. Всё сгорело. Пара взрывов — и вот тебе повод для праздника. — Разве не ты сам спланировал это? Ты так кичился своей деятельностью и проклинал мою бездеятельность. И что, Лео? Как дела? В дверь постучали — настойчиво и грубо. — Ты здесь? Сомнений в том, что обращались к нему, у Лео не было. Камила, напуганно, вцепилась в его рукав. Лео заговорил тихо, торопясь и сбиваясь: — Плохо, — парень был напуган не меньше Камилы, теперь это ясно читалось даже сквозь его усталость, — Я всё думаю, а что если она была там? Это глупо, но, зная Долли, вполне возможно. Я пробовал остановить их, но Помпея, наоборот, вцепилась в эту идею, и чем сильнее я настаивал, тем более одержима этой идеей становилась она. Я думаю, я убил её. — Не дури… Если кто-то и убил Долли, то её мать. Нет, это она сама. — Она должна быть где-то. Она не могла так просто умереть, слышишь? — Найди моего отца. — Выходи, или мы откроем дверь, — по тону ясно — это не шутка. Это ближе к угрозе, чем к предупреждению. Почему-то в обычно раздражающих руках Камилы — да и теперь в напряжённых пальцах мало ласки — чувствовалось что-то важное. А ей в холодном и, как обычно, нервном Лео, который ничем не отличался сейчас от себя прежнего, вдруг сосредоточилось что-то очень важное, словно он был единственным, за что вообще можно было ухватиться. Он аккуратно, но резко сдвинул девушку назад, в угол за дверью. Камила вжалась в стену, когда дверь открылась. Её не было видно тем, кто стоял снаружи. Она не знала, почему должна прятаться в собственном доме, но и сомнений в том, что теперь так нужно, не возникало. Что если теперь она неудобна для Помпеи? Что будет, если её застанут здесь с Лео? Что если и она теперь — предатель? Девушка сжала края платья, вытирая вспотевшие ладони. Те, кто был за дверью, не схватили Лео, не надели сразу наручники. Всё было тихо. Звуки празднования были громче, чем всё то, что эти люди сказали Лео. Они не объясняли ничего, а он и не требовал. Камила слышала, как кто-то приказал идти. И они ушли, не закрыв дверь. Камила стояла, прижатая ею к стене, и ждала, когда они точно уйдут. Прошла минута, может быть, три или пять — Камила не считала. Кто-то вошёл внутрь, схватился за ручку, закрывая дверь. Незнакомый мужчина с красноватой лысиной уставился на девушку. Она очаровательно улыбнулась. Рубашка расходилась на набитом животе незнакомца. Нет, она его припоминала, это был «друг» её матери — в молодости они были оппонентами, потом любовниками, а позже это назвали дружбой. Он приходил к ним в дом, когда она была ребёнком, и дарил ей всегда что-нибудь, а на день рождения присылал цветы. Наверное, они были и в этом году. — Дядя Октавий, — улыбнулась она ещё шире и выскользнула в коридор. Она оглядывалась, идя по коридору, — особенно часто в ту сторону, где все собрались. Когда голоса утихли, ей стало спокойнее на мгновение, а потом звук собственных шагов стал казаться предательски громким, она перестала заботиться о том, чтобы не выглядеть подозрительно, и сорвалась на бег. Едва ли она была здесь когда-нибудь не пленницей — к чему эта игра. Её мать… Камила даже не могла сказать, что не верит в это. Нет, ей было легко поверить, и Лео, вероятно, был прав — он никогда ни в чём не ошибался, и все его гадости о ней были справедливы. Наконец последние двери, и дом закончился. Холод. Солнце уже село. Девушка глотала воздух, словно бежала давно и долго. Пара человек у входа обернулись на неё — она не забрала пальто, и теперь её голые плечи выделялись на фоне тёмного асфальта. Накрапывал дождь. Водитель не успел выйти, чтобы открыть Камиле дверь, она запрыгнула внутрь и, не указав точного адреса, приказала ехать. Она попробовала набрать Марка — он не брал. Сталкер, Ака и прочие ничего не знали. Номер Гвоздики больше не был доступен. Единственное, что ей оставалось, — просто приехать. Она попросила остановить заранее — метров за триста до дома. Водитель, не задавая вопросов, свернул на обочину аллеи. Издалека было неясно — обитаем ли дом, но время близилось к полуночи, и то, что не горели окна, могло быть объяснимо тем, что все спали. Камила шла к дому, вслушиваясь в звуки. Ничего. И перед домом — ни одной машины. Угол дома, как и прежде, обвит плющом. Всё как прежде. Камила взялась за ручку — та была холодной и мокрой. Дверь заперта. Без особой надежды Камила нажала на звонок. Если и здесь не было никого — у неё не оставалось вариантов, где искать ответы. За дверью раздались шаги. Ключ в замке повернулся, и Кольт открыл дверь. По-хозяйски застыл, не отпуская ручку, — словно собирался закрыть дверь перед носом Камилы. Девушка сделала решительный шаг внутрь, вынуждая его или отступить, или сделать то, что он намеревался. Кольт отступил. Он был одет непривычно. Вернее, это Камила обычно не видела его таким — свитер и неаккуратно выглядывающая из-под него рубашка. Что-то было не так. Из кухни тянулись запахи еды. Кто-то готовил. Камила знала, что спрашивать Кольта бесполезно — она, минуя кухню, сразу поднялась наверх. Второй этаж казался вымершим — даже в коридоре не горел свет. Девушка могла ходить здесь и без света — она провела в этом доме почти три года. «Невеста Гвоздики» — никто так и не разорвал помолвку. Камила фыркнула — и где теперь искать её «жениха»? Она толкнула дверь в кабинет — никого. Пустые полки, где прежде были книги, стол, на котором ничего не изменилось — хозяин должен был быть где-то здесь. Он будто отошёл, оставив все вещи на местах, только шторы забыл задвинуть — не похоже на Гвоздику. В ванной тоже никого. В спальне? В гардеробной? Она обернулась на стоящего в дверях Кольта — тот не проходил внутрь. Он не позвал девушку словом, просто развернулся и пошёл куда-то. Камила поднялась за ним следом на третий этаж. Кольт никогда не нравился ей, и это было взаимно, но теперь он уже начинал просто раздражать девушку своей манерой, показывающей: «Догадайся сама». Когда он остановился и приоткрыл дверь одной из спален — Камила не помнила, кому она принадлежала до этого, она толкнула её с силой, разозлённая уже поведением мужчины, и застыла. В спальне была подвинута мебель — здесь теперь стояло две кровати вместо одной, а на полу лежал матрас, и на нём тоже кто-то спал. Камила вышла, открыв спальню напротив — всё то же самое. И в этой, и в следующей — в каждой комнате спали одинаковые девочки. Камила склонилась над одной, не подходя слишком близко. В том, кого этот ребёнок напоминал, сомневаться не приходилось. Долли. Все это были крохотные копии Долли. Камила попятилась назад, стараясь не издавать звуков, чтобы не разбудить детей — пусть лучше спят, так они кажутся не настоящими. Кольт остановил её, когда она уже почти наступила ему на ногу. Она развернулась: — А где… Он шикнул на неё, перебив. Только закрыв дверь спальни, он тихо произнёс: — Не знаю. — Что значит «не знаешь»? Кольт покачал головой — девушка говорила слишком громко. Так можно было перебудить всех детей. Это была всего вторая ночь детей в этом доме, и он не хотел, чтобы их подняли криками. Дом встретил девочек холодом — здесь не успели начать топить, запахом старого дерева, успевшей осесть за недели пыли и пустоты. Клоны вошли в дом плотной группой. Они не задавали вопросов, не трогали предметы — просто стояли в холле. Кольт остановился с ними, не зная, что сказать или сделать. Он не знал, как вести себя и с обычными детьми, а эти были наполовину Долли, наполовину замороженные статуэтки. Казалось, уйди он из холла — они бы так и простояли в нём всю ночь без света. Ни единого каприза, ни разу никто не заплакал, никто не попросил есть. Точно, еда. Лиза проковыляла на кухню, отыскав её то ли по запаху, то ли интуитивно. Загорелся свет, зашумела вода, задвигалась посуда. Продуктов потрачено оказалось мало, но этого было достаточно, чтобы накормить тридцать детей. Кольт поднялся на пару ступеней и неловко, пытаясь смягчить привычную угрозу в голосе, произнёс короткое: — Наверх. В коридоре второго этажа ситуация повторилась: дети просто замерли посередине. Кольт открыл несколько дверей и кивнул на них: — Здесь можно спать. Он хотел было отпереть ещё несколько спален, но все девочки вошли в одну дверь. Кто-то сел на кровать, кто-то на пол, кто-то так и остался стоять. Кольт тоже стоял в растерянности. Прошло пять, десять минут, пока к ним поднялась Лиза. С ней стало сразу шумнее: она всплеснула руками, негодуя на Кольта, и тут же принялась за работу. Женщина жестами показывала, куда идти, раздавала одеяла, включала воду в ванной, показывая, что можно мыться. Дети всё делали синхронно — как на базе. Ни одного имени, только номера, которые они шептали друг другу по привычке. Когда они спустились вниз — всё так же строем — выяснилось, что их некуда посадить — стола не хватало. Пришлось поделить их на три группы — Кольт этого делать не хотел, но другого выхода не нашлось. Вечером Кольт обошёл дом. Не проверял ничего намеренно — просто бродил как охранник по привычке. Пять комнат на третьем этаже — он всё же не смог отдать им хозяйский этаж. Тридцать девочек. Всё тихо. Слишком. Он стоял у лестницы и слушал. Когда он наконец услышал, как кто-то сдержанно плакал, вдруг стало легче. Плакал один, не хором — уже начало. Утро началось с еды. Лиза приготовила овсянку, десять девочек из первой группы сидели за столом. Кольт помнил, что бывало происходило прямо в этой столовой, и помнил каждый угол в этом доме, где кто-то умирал. Теперь здесь сидело десять одинаковых голов с тёмными растрёпанными волосами, и к этому эти стены не были готовы. В доме попросту не нашлось расчёски. Кольт наблюдал. Дети ели быстро, напряжённо, будто за скорость полагалась награда. После завтрака он вывел их во двор — просто чтобы показать, что за забором нет охраны, нет сирен, нет камер. Только поле, а за ним — лес. О том, что зарыто в лесу, знать им, пожалуй, не стоит. А других историй Кольт не знает. Одна из девочек, глядя на горизонт, спросила шёпотом: — Это граница? Он не ответил. Слишком сложным показался вопрос. Только покачал головой. Дети не играли. Не начали бегать и драться. Пару раз кто-то спросил, будет ли завтра солнце. Они стояли под его осенними лучами до тех пор, пока Кольт не спохватился, что дети могут замерзнуть. Холодно им не было. Они вообще сильно отличались от того, что Кольт знал о детях. И теперь, когда они спали, он не хотел их тревожить. Только вернувшись на кухню, он заговорил снова. Присутствие Лизы не мешало ему говорить прямо — женщина не имела слуха. — Не знаю, где она. — А где Гвоздика? Где хоть кто-нибудь? — Не знаю. — Но откуда-то же взялись эти… эти люди наверху? — Дети? Их привезли сюда. — Просто привезли? Кольт, давай без этого. Ты только тянешь время. Что происходит? Он не стал бы говорить вообще ничего, если бы на возгласы Камилы не вышла Юлия. — Ты? — Камила не знала, к кому обратиться за объяснениями. Юлия выглядела уставшей — она и до этого не была слишком озабочена внешностью, а теперь походила на домохозяйку. Ну, просто семейное гнёздышко — Камила готова была швырнуть что-нибудь в стену или в кого-нибудь конкретного, чтобы хотя бы на один её вопрос ответили не «не знаю». Юлия улыбнулась приветливо и продолжила вытирать руки полотенцем. — Здесь был только Марк. Он передал указания, деньги и всё. — Указания? Чьи? Кольт пожал плечами и вышел. Камилу, последовавшую было за ним, остановил тихий голос Юлии: — Зря ты так про них. Они чудаковатые, но это те же дети. — Это не так. Это не просто дети, — Камила развернулась к ней, сверкая глазами, — Это копии реального человека. Ты бы хотела, чтобы твоё тело ходило где-то без твоего ведома? Это не дети. Где их родители? Они просто опыт, эксперимент. — Родителей по большому счёту не было и у меня — отца я совсем не помню, а мама всегда была занята. Конечно, это не одно и то же — у этих детей не было вообще никого. Они умные, но дикие. — Ты здесь зачем? Грехи отца отмываешь? — Зачем бы мне это делать? Я его не знала. Только по словам матери. «Санчо это, Санчо то, вся ты как отец». А какой он — не представляю. Но я здесь не для того, чтобы это узнать. Мне за эту работу заплатили. И жить есть где. Теперь большего мне и не надо. Камила прикусила язык, чтобы не сказать лишнего — времени на склоки с Юлией у неё не было. Она пробежалась по фигуре девушки беглым взглядом. Худая, будто недокормленная в детстве, одежда чистая, но не новая, вся уже принявшая форму владелицы. В Юлии было что-то врождённо аристократичное и в то же время отпечаток оставила бедность — в её отстранённости, тихом голосе и каком-то флёре отчаянности читалось, что за спиной у неё никого и ничего. Камила заметно смягчилась. — Он не плохой был. Даже добрый, мягкий, хоть и огромный, — Камила усмехнулась. Она не врала ей, но правда была выборочной. Юлия благодарно дотронулась до её плеча и вышла. Камила села за стол и опустила голову на сложенные руки. Лиза топталась рядом, и её нечленораздельное бормотание успокаивало. И это раздражало. Вдох. Выдох. Нет, ещё пара звонов тарелки об тарелку — и она сорвётся на кухарку. Это уже вовсе смешно. Может, стоит пойти в свою комнату? По крайней мере, здесь у неё всегда было место. А теперь — ничего. Она проснулась вчера в загородном доме, ничто не казалось ей подозрительным. Все разъехались, она встала последней. Она вернулась в квартиру и ждала, что Долли после задания вернётся туда же. Но прошли сутки — и от неё всё не было новостей. В квартире Гвоздики не оказалось никого. Камила обошла все комнаты — пусто. Когда она села в машину, к дому подъехали миротворцы — их было много, больше чем для обычного ареста или обыска. Она подождала до вечера — и всё ещё тишина. Сегодня утром она снова обзвонила всех — безрезультатно. Никто ничего не знал об операции. Словно ничего не было. И Гвоздики тоже не было. Куда могла отправиться Долли — идей не было. Нужно было отыскать отца Лео — она обещала передать ему, где его сын. И водитель ждёт в машине. Нет. Спать сейчас нельзя. Раз Марк не отвечает, пусть заплатит другим — она открыла верхний ящик кухонного шкафа. В нём не было посуды, только маленький сейф — Камила давно уже узнала код. Четыре цифры, писк — Лиза даже не заметила, как девушка вынула аптечку. Блистеры без разбора полетели в сумочку девушки. Камила успела захлопнуть дверцу, прежде чем вошла Юлия. В руках у неё была белая папка с кодом вместо названия. Она положила бумаги на стол. — Что это? — Камила застегнула сумочку так, чтобы девушка не заметила её содержимого. — Это Лиза привезла с острова. — С острова? — Камила почему-то сразу поняла, о каком острове шла речь. Она ринулась к повару и без предупреждения резко развернула женщину к себе, дёрнув за плечо. Добродушная женщина в ответ на тряску только потянулась к плите, чтобы засунуть половник в кастрюлю. — Долли. Ты видела Долли? Гвоздику? Они были там? — Камила трясла её всё сильнее, ей начинало казаться, что она сходит с ума — женщина не реагировала, как это делали и все остальные. Она стала невидимой, или что-то случилось с миром — даже эта женщина была какой-то искривлённой. — Она не слышит, — Юлия стояла где-то за спиной Камилы. Девушка обернулась — та протягивала ей лист и ручку. Ничего не сказав, Камила спеша нацарапала на бумаге свой вопрос. Повар, прежде чем взять лист, вытерла руки. Каждая секунда промедления заставляла Камилу переживать вечность неизвестности. Пока повар писала ответ, девушка успела разглядеть всю кухню с её каждой царапиной и следами всех событий, свидетелем которых была Камила. Теперь это всё казалось далёким, если вообще реально существовавшим. От того, что за окном было темно, а на кухне горел свет, стекло отражало происходящее внутри, а что было на улице — оставалось скрыто темнотой. На листке было написано короткое «Да». Камила не почувствовала ничего. Подумала только: «А, вот оно как?», взяла сумочку, документы со стола и вышла, не запомнив ни что сказала на прощание, ни как объяснила свой резкий уход. Уже в машине, когда они развернулись и почти проехали аллею, Камила обернулась на дом, и внутри неё прозвучало чёткое: «Она умерла». Камила не спала. Она не думала о том, что делать дальше — водителю уже был дан адрес. Девушка думала о том, что было до этого. Короткие отрывки, повторяющиеся сотни раз, последние дни, проведённые в той квартире. Всё это глупо, просто глупо и не имеет смысла. Абсурд. Ложь. Слишком закономерно и грубо, чтобы быть правдой. Долли убила бомбардировка, спланированная её же братом. Мать Помпеи использовала всех, чтобы добиться своего. Если бы Гвоздика поверил в то, что Долли не предавала его — всё было бы иначе, но в руках Камилы лист с вопросом: «Два дня назад Долли была в доме своего отца?» и положительный ответ под ним. Под вопросом о Гвоздике вопрос: «Кто это?». Под его описанием — прочерк. Если бы Камила хоть раз поступила иначе — Долли была бы жива. Если бы она не сдала оригинала матери, если бы не помогла спланировать тот налёт на дом, если бы не дала координаты Долли на той свадьбе, не посоветовала бежать на Север, смогла бы убедить сыграть раскаяние перед Гвоздикой… Но теперь Долли мертва. Водитель остановил машину у нужного здания ближе к полудню. Камила прошла в студию быстро — не задерживаясь нигде. На необходимость сменить одежду ей напомнили уже на площадке — она не подумала об этом заранее и как-то удивлённо осмотрела саму себя, прежде чем проследовать за стилистом. Только на входе пришлось остановиться — её не хотели пропускать, но журналист, проходивший мимо, узнал дочь Помпеи. Ей не нужно было долго объяснять, чего она добивается. Пара слов — и вот она в центре внимания. Она видела то шоу, где Долли сидела также, как цирковое животное посередине манежа. А ей дали не крутящееся кресло и даже не по центру. Какая честь — её считали за человека. Мягкое синее кресло. Все эти мелкие почести раздражали её теперь. Всё, к чему она так стремилась раньше, что утешало её, теперь было каким-то фальшивым. Приглушённый свет. Скорее личный разговор, чем допрос, и тем не менее она знает, чего все ждут. Сенсация, чем грязнее — тем лучше. Коридор перед студией узкий, низкий, длинный, заполнен людьми в чёрных вечерних одеждах — снимали оперу. Камила не рассматривала их, идя за сотрудницей. Запах специфичный — нагретые провода и пыль, вбитая в пол. Камила не чувствовала брезгливости, теперь она как никогда чувствовала близость к чистоте. Всюду уважение, но оно поверхностное, показное — как к дочери Помпеи, человеку с именем, но данным по праву рождения, а не заслуженным. Её ещё не верили. Это не унижало Камилу. Раньше она пользовалась этим слепо, и только теперь заметила с лёгким удивлением — её, в общем-то, тоже не считали за полноценного человека. Они приняли её сразу, но съёмка планировалась под запись, а не в прямой эфир. Ей выказывали доверие, но не верили. Камила не стала искать камеру глазами. Она начала, глядя в пол, как только щёлкнула камера: — Меня зовут Камила, я дочь Помпеи, занимающей пост главы Северного полиса на протяжении тридцати лет. Ассистент вышел вперёд, чтобы указать девушке, куда смотреть, но она, не обращая внимания на то, что он перекрыл её, продолжила: — Мне многое нужно рассказать. О том, что я видела дома, слышала, и о том, как всё устроено на самом деле. Режиссёр сам оттащил ассистента с площадки, не останавливая запись. Он был почему-то уверен в том, что сейчас будет сказано нечто грандиозное. Что бы Камила ни сказала — они из всего слепят новость дня. Журналисты, более зелёные и ещё верящие в своё дело как вестников правды, шептались по углам. Они привыкли видеть Камилу по телевизору и в новостях, но в другом амплуа, и её новое настроение никак не лепилось в единый образ. Девушка выглядела плохо. Усталость, какой-то то тухнущий, то загорающийся взгляд и сухие губы. — Я слепо следовала указаниям и видела… многое. И во многом участвовала. Я понимаю, что после всего сказанного буду не в безопасности, и поэтому публично прошу предоставить мне политическое убежище здесь, на Юге. Никто не обязан мне помогать. Но… я больше не хочу принадлежать Северу. Я выражаю свою поддержку Георгу. Режиссёр метнулся к пульту, включая прямую трансляцию. — Вам всем интересно, что именно я знаю. И почему молчала до этого. Это сложно объяснить. Я не ищу понимания. Я не думаю, что кто-то сможет меня понять. Это правда сложно выразить в паре слов, и я боюсь, что эфир ограничен, — она усмехнулась и замолчала надолго, — Поэтому… простите мне все пробелы, которые я вынужденно оставлю в этот раз. О времени… Начнём с него. Нет тайны в том, почему Помпея правила так долго. Её честно выбирал народ. Она не тиран, не диктатор, не узурпатор власти. Но как она добивалась того, чего ждали люди? Какова цена, которую она была готова платить? Я делала вид, что не догадывалась. Для меня это правда не было важным. Я была просто ребёнком, пусть и не таким, как другие, единственным в своём роде. Наследница. От меня не стремились ничего скрывать. Как-то меня вместо школы отвезли в яхт-клуб. Мне было семнадцать. Это были мои первые смотрины. Никто не объявил этого, но от взглядов, вопросов, которые задавались за столом, меня стало подташнивать. Я никогда не страдала морской болезнью. И тогда, на этой палубе, где Помпея сторговалась при мне, я всё ещё не представляла масштаба… Через полгода, когда мне только исполнилось, я стала невестой главы альянса, о существовании которого мало кто знает. Это сеть тюрем на Севере. Трудовые лагеря, поддерживающие промышленность. Сделка была простой: Помпея не заходит за черту, где начинается альянс, а страж даёт нужные результаты по отработкам. Я в его доме была просто гарантом того, что Помпея не решит внезапно избавиться от сообщника, когда тот надоест. Случись что-то с ним — я стала бы оплатой… Это что он рассказал мне сам. Не потому что особенно заботился обо мне — ему не было до меня никакого дела… Мы даже не спали. Просто он думал, что ещё немного, и на смену Помпее приду я. Он относился ко мне по-отечески… Хотел заручиться полезной дружбой. А вместо этого… через два года, когда закончился их с Помпеей договор, я уехала. Я должна была уже быть в пути, но это был мой день рождения, и он упросил меня остаться — хотел что-то подарить… Его убили выстрелом со спины. Я слышала хрипы, и чтобы войти, мне пришлось подвинуть тело дверью. Он был ещё не мёртв, но уже не жив. Я опустилась рядом — мне показалось, он узнал меня. Моё праздничное платье тут покрылось алыми пятнами. Я помню, ещё на диване лежала коробка с бантом. А потом — ещё один выстрел. Я выползала из комнаты на четвереньках — снайпер стрелял через окно. Наёмникам всегда дают конкретные инструкции… Я не боролась и до этого, а в тот момент поняла, что бессильна. К6, болтая ногой в туфле с завязками на лодыжке, пила лимонад со льдом, сидя в высотке Юго-Западного полиса. По телевизору дочь Помпеи рассказывала какую-то никчёмную историю, пытаясь то ли выдавить у зрителей слёзы, то ли просто требуя внимания. К6 обвела посетителей взглядом — никто не плакал, но все окружили телевизор. Кто-то смотрел ту же трансляцию с телефона. Девушка отвернулась к окну, скрывая лицо от прохожих. Она и с такого расстояния отлично слышала размеренную речь Камилы. — Быть невестой означало просто быть на мушке. Не знаю, верил ли кто-то на самом деле в ценность такого заложника, но в конце концов я перестала придавать этому значение. Об условиях того, на что обменивала Помпея своё покровительство, я больше не узнавала. Но среди партнёров оказывались самые неожиданные лица… Так вот о тюрьмах. Если вы думаете, что это всё обошло вас стороной, то как минимум одного заключённого вы знаете все. Это Лео. За два последних года — около 180 тысяч расстрелянных по тяжким статьям. Вот только… все они живы. На северном побережье нет городов, отмеченных на картах. Но есть поселения, в которых проживает десятая часть населения. Это всё — трудовые лагеря. Полиция так стремилась вычистить улицы не оттого, что целью было избавление от преступников. Нужны были рабочие руки. Для того чтобы пополнять лагеря, была создана система планов и лимитов на «расстрелы». А чтобы планы выполнялись — нужна была поддержка судебной системы. Я была невестой сына верховного судьи полтора года… Лагеря используются для строительства важнейших объектов: каналы, города, шахты. Север отстроен ценой арестов десятков тысяч рабочих по доносам. И каждый донос — о глиттере… Наркотике, запрещённом лично Помпеей тридцать лет назад… Всё это, наверное, не укладывается в голове с первого раза, да? И то, что всё это говорю я, и то, для чего мне это. Не стану обманывать. Мне нет дела до всех погибших. Но система забрала важных мне людей. Помпея убила Долли. Два дня назад состоялась бомбардировка острова Фиделя, на котором предположительно находилась Долли. С этого дня она не выходила на связь. Долли мертва. Камила не делает паузы намеренно. Тишина нужна ей, чтобы вернуть мысли в нужное направление. Журналисты приподнимаются на носочках, готовясь сорваться с места при сигнале главреда. Он вместо этого сам выбегает из студии. На записи слышно, как топают, спеша, десятки ног. Найти остров. Снять кадры. Достать доказательства. Достать опровержения. Найти труп. Продать информацию. Всё это дорого, очень дорого, и каждый теперь сам за себя. В студии остаются четверо: визажист, оператор, ассистент и девушка, привычно сидящая под камерами. — Правда в том, что искренне интересующее Помпею никогда не совпадает с заявленным. Если она сказала «ты в безопасности», это означает обратное. Она обещала защиту Долли. Но это перестало быть выгодным. Моя мать продумывала всё на десятки шагов. Она знала, что так будет. И то, что происходит теперь, было спланировано ею ещё до прибытия Долли на материк. Я не знаю, откуда у неё была информация о проекте клонирования и откуда она узнала о пропаже оригинала. Но она дала мне чёткий приказ: передавать всё, что мне известно об оригинале. Три клона, выкупленных… человеком, близким к Помпее, и, собственно, обеспечивающим некоторую видимость чистоты Севера от трафика глиттера взамен на собственную безопасность. Я была невестой этого человека последние три года. Это уже не кажется совпадением, да? Помпея убила Долли, ваших близких и тысячи людей, о которых даже не вспомнят.