Условия цветения

Долли открыла глаза. Белый потолок. Белые простыни, нежные на ощупь. Белый тюль с густыми складками. За окном — небо и пышные облака. Большая двухспальная кровать стоит к окну боком. Подушка мягкая. Минута. Десять минут. В этой тишине девушке хотелось услышать хоть что-нибудь, потому что начинало казаться, что она попросту оглохла. Она медленно приподнялась на кровати, опираясь на локти — руки почти полностью забинтованы. Ничто не болит, но тело и не лёгкое. Всё какое-то размякшее и одеревенелое одновременно. Комната огромная, так что путь до зеркала занимает у Долли время, но она его не считает. Ей просто нужно до него дойти, чтобы понять, что с ней. Она не была уверена ни в чём — она не могла вспомнить, что произошло и где она теперь, ей была неизвестна дата, она боялась, что ошибалась даже в том, кем являлась. Поэтому, откинув одеяло, девушка спустила ноги на пол. Первый шаг — робкий, без доверия к собственным ногам. На левой ноге перемотана лодыжка. На правой — бедро. Идти не больно, и голова от забегавшей крови проясняется. В комнате мало мебели. Кажется, в ней только то, что может понадобиться именно ей. На комоде графин с водой. На полу — светлый ковёр. Несколько пультов на тумбе. За окном — незнакомый город. Большая площадь с фонтаном посередине, по бокам — газон. Судя по размеру площади, дом, в котором она находится, — весьма заметный. Это должен быть третий или четвёртый этаж. Сейчас Долли интересовало не это. Она остановилась напротив напольного зеркала в углу. Волосы расчёсаны, она будто бы просто спала. Но она не помнила, чтобы расчёсывала их. Девушка дотронулась до волос. Да, они существовали на самом деле. Её лицо тоже было настоящее. Даже немного более свежее, чем она помнила его до этого. Белая сорочка на ней не вспоминалась никакими усилиями. Это не её вещь. Но сидит по размеру. Странным было ещё то, что ничего не болело при таком обилии бинтов. Она попробовала аккуратно повернуть ручку в двери — чтобы если та оказалась запертой, людей снаружи не привлёк дёргающийся замок. Дверь была открыта. Долли вышла, ступая тихо. Помещение, в котором она оказалась, было, судя по обстановке, гостиной — ещё больше спальни, в которой была Долли. Видимо, все комнаты в этом доме несоразмерны потребностям обычных людей. И здесь было всё также универсально и пусто. Огромное окно в пол. Никаких предположений, где она находится, у девушки не возникло. И кто мог быть здесь тоже. Долли, стараясь быть тихой, прошла чуть дальше. В голове лёгкая дымка — никаких эмоций. Все они поттормаживают. Девушка остановилась, заметив человека. Он не слышал, как она вошла, и не обернулся. Долли глядела на его затылок пару секунд: — Привет. Одно её тихое слово изменило что-то в звучании самого пространства вокруг. Всё вдруг обрело ясную форму. Диван, стол, окно, белые стены. Энгельс обернулся к ней, сменив тревогу, которую девушка едва успела заметить, на широкую улыбку. Всё в её голове казалось обманом — Долли не знала, стоит ли сейчас доверять себе. Энгельс, Энгельс, Энгельс. Он был просто рад её увидеть. Что она помнила о нём? Кажется, всё. Кажется, ничего не западало, не было белых пятен. Или всё и было белым пятном, туманом, внутри которого кажется, что вокруг тебя его нет, а есть только на отдалении. Он не спешил подходить к ней, пугать её резкими движениями, но когда она пошатнулась, хватаясь за голову, он оказался рядом. Поддерживая девушку, он провёл её к дивану. Она не скидывала его руки не потому, что ей так нужна была его помощь, — она просто не понимала, что происходит. — Тебе что-то нужно? — Энгельс усадил её на диван и опустился перед ней, так что ей стало неловко. Он ждал её ответа, разглядывая лицо. Выглядела она неплохо, даже хорошо, особенно для человека, пролежавшего несколько дней подряд в постели. Её состояние не вызывало беспокойства у врачей — серьёзных ран не было, как и контузии. Под седативы её положили с иными целями — помочь пережить шок, не дать слишком ярких реакций, помочь адаптироваться. Она покачала головой — чуть медленнее, чем делала это обычно. — Где мы? — Дома. Это временно. Пока идут некоторые… изменения. Но это быстро пройдёт, и мы выберем что-то другое. Здесь как-то слишком пафосно, не находишь? Долли оглядела комнату ещё раз. Да, правда. Комната была гигантской. Наверное, «дома» таких комнат быть не должно. Стоп. Она сморщилась. Отчего она так просто со всем соглашалась? О каком доме шла речь? Что она здесь делала? Её мысли были будто не её. — Что-то болит? — Энгельс коснулся её руки, вырывая из размышлений. — Нет, я… не могу вспомнить, как я здесь оказалась. — Ты была на базе Фиделя. Помпея начала бомбардировку. Мы вытащили тебя оттуда. Все клоны погибли. Но это не страшно. Главное, что ты не пострадала. И мы снова вместе. — Я… — она хотела спросить что-то важное, но не решилась задать этот вопрос и тут же потеряла его. Сейчас она не хотела слышать ничего, не хотела знать ни хорошего, ни плохого. Её голова её не слушалась. Долли сделала усилие. — Все погибли? — Да. Тех клонов больше нет. Ложь. Она видела убывающие с клонами вертолёты. Или не видела? — Что со мной? Голова кружится. — Ты просто долго была без сознания. Теперь всё быстро вернётся в норму. Неправда. Это не просто усталость. Что-то действует на неё, её мысли сбиваются. Она не теряла сознания. Она не почувствовала даже боли от полученных ссадин. Но почему тогда так трудно вспоминать? — Кто-то знает, что я здесь? — Кому-то нужно сообщить? Я просто не знал, кому. Все, с кем ты была, — мертвы. Он посмотрел на неё прямо, выжидая реакции. Внутри неё что-то больно ёкнуло, но она сама не поняла, за кого. Лицо не дрогнуло. Все погибли? Это не может быть правдой. Не так. Она помнила чьё-то дыхание. Или… это было её собственное? — А кто ты? — Ты не помнишь меня? Нет, дело не в этом. Она хотела спросить другое. Ей было страшно разозлить его теперь — она ждала, пока он скажет что-нибудь сам, но он молчал. Она повела плечом: — Помню. Могу я попросить одежду и телефон? Она постаралась не выдать своего напряжения. Всё окружающее всё больше пугало её своей странностью. Долли не знала, не понимает ли она, что происходит, из-за своего состояния или всё в целом было трудно объяснимым, но ей стало казаться, что её вырвали из остального мира и поселили в пробирке. Это жуткое состояние лабораторного пленника она угадывала интуитивно. — Телефон не советовал врач — ты зря будешь тревожить себя новостями, — он говорил это так, что ни по тону, ни по мимике на лжи его было не словить. Он вполне мог быть искренним. Но по спине девушки заползали мурашки. Всё верно. Она была здесь заперта. — Но всё остальное к твоим услугам. Я могу позвать кого-то из помощников, хотя предпочту помочь сам. Мне приятно заботиться о тебе. Она хотела отказаться, но не нашла, на что сослаться. Будто она сама была где-то глубоко у себя в голове, маленькой точкой, и до внешнего мира были километры черноты. Он помог девушке встать. Все поверхности вокруг ощущались одинаково, словно они не имели температуры. Зато кожа Долли начала гореть, и жар шёл изнутри. Коридор из гостиной уходил в обе стороны. Пока всё, что встречалось в этом доме Долли, было на удивление логичным и симметричным. Планировка квартиры казалась простой. «Как всё на Севере», — мелькнуло у неё в голове, но мысль она не озвучила, опасаясь реакции Энгельса. Она чувствовала какую-то опасность, но не понимала, отчего. Он придерживал её за талию — аккуратно и ненавязчиво, но без робости. Да и почему бы ему её испытывать — он просто помогал больной. И всё же Долли вместо запоминания маршрута думала об этой руке, будто она давала какой-то вопрос для размышлений. Свет не горел нигде — хватало солнца, падавшего в окна. Только зайдя в ванную с её искусственным освещением, девушка поняла, что уличный свет был ей неприятен. Слишком ярко. Она присела на бортик ванной — те несколько десятков шагов, что ей пришлось пройти, вымотали её. Ванная комната вся в зелёных тонах. Помещение просторное, но тёмная плитка съедала свет и делала его меньше. Свежие полотенца скручены на столешнице раковины. — Ты молодец, — Энгельс произнёс это не машинально, но буднично, словно так было всегда и был между ними какой-то уговор, который Долли вспомнить не могла. Он погладил её по щеке. — Я обещал, твоя безопасность — моя прерогатива, помнишь? Да, это она помнила. Но было ли что-то ещё? — Вот и умница, — он склонился к ней и быстро поцеловал, черкнув губами — не воровато, а так, будто не давал ей возможности откликнуться. Она не отреагировала. — Аккуратней с бинтами, — он поправил край её повязки и вышел. Всё путалось. Его губы были ей знакомы. Но он был знаком ей в какой-то иной форме. Младше. Она будто застряла в воспоминаниях, а того, что было теперь или недавно, не ощущала в полной мере. Какой-то старый Энгельс был ей хорошо знаком, а тот, что вышел теперь из ванной, — нет. Незнакомой казалась себе и она сама. Долли начала разматывать бинт один за другим. На пол упали одна за другой белые полосы. Они были чистые, а под ними — запёкшиеся раны. Все — неглубокие, скорее ссадины. Издалека — будто просто пятна. Долли провела по ним пальцами. Шероховатые участки перемежались кожей особенно нежной по сравнению с ними. Воспоминания, мелькающие неуверенными вспышками, стали сгущаться в уловимые отрывки. Ссадин было не так много. Их могло бы быть куда больше, может быть, их было бы столько, что не осталось бы самой Долли. Вот только… кто-то накрыл её собой. Быстро, быстрее, чем она успела подумать, что это конец. Долли размотала оставшиеся бинты. Она была цела, вовсе ничего страшного. Из зеркала на её белое тело смотрели тёмные глаза. Напуганные или растерянные — она пробует прочитать по ним мысли, потому что не слышит их в своей голове. Всё это напоминало то, через что она уже проходила однажды — только не ясно когда. Зелёные глаза в её воспоминаниях смеются точно чаще, чем это было на самом деле. Они кажутся ей куда более мальчишескими, чем они могли быть. Она любила смотреть на них и гадать, что они видят. Она не заметила, как до боли сжала запёкшиеся раны. Тут же разжала руку. Включила воду. Нет, что-то точно было не так. Она выключила горячую воду и выкрутила холодную. Ощущения отдалённо знакомые, потому что она уже была однажды под стимуляторами. Только не было того чувства безысходности. Было безразличие к исходу и мутность. Вода прозрачная. На её поверхности два круга света — отражающиеся лампы. Долли не дала себе времени привыкнуть — опустилась сразу. Казалось, сейчас лёгкие сожмутся и не получится вдохнуть. Больно, хотелось вылезти скорее, но она нырнула с головой. От холодной воды кровь начала бегать быстрее, сердце стучало. Она помнила его. Она проснулась… Это был другой дом — но снова этот мужчина. Кухня залита солнцем, и у Долли отчего-то болит голова. Что-то изменилось между ней и этим мужчиной, потому что она намеренно избегает говорить с ним. Её переполняют чувства, её слишком тянет к тому, что придумала в нём. А он не уходит. Они идут по тёмному коридору подземной базы, и Долли целует его. Всё, что она списывала на фантазию, оказывается правдой. А потом в вертолёте, ночью, когда они прилетают с острова, это повторяется снова. И она уходит, сбегает, думая, что этим спасает. Долли вспомнила, как проснулась в другой день. Раньше это было или позже — не ясно. Всё смешалось. Он выходит из ванной и целует её. Она отвечает охотно, но что-то за его спиной отвлекает её, и она думает больше об этом предмете, лежащем на столе, чем о руках мужчины на ней. Хотя теперь, наоборот, они вспоминаются ярче. А то, что было на столе… Это изменило что-то, потому что её чувства в следующем воспоминании снова сменяются. Она помнит другую ночь. Она уснула рядом с этим мужчиной. Это была небольшая квартира — Долли не могла разобраться, чья именно. Она в ней жила, но это не был её дом. Этот человек был болен, она устала и легла рядом. Ей хотелось на пару минут задержаться, рассматривая его черты. Она помнила, что испытывала: нежность и ненависть за то, что нежность была ненужной. Ей вспомнилось множество дней, когда она не понимала, что дальше. Ей вспомнилась дождливая ночь. Она переоделась в сухую одежду, вышла из комнаты. В гостиной сидел этот человек. Долли помнила, как села за стол. Стало тепло и спокойно — в квартире они были вдвоём. Мужчина продолжал говорить ей что-то, и она уснула, слушая его голос. Она чувствовала к нему то же, что и к Адаму. Адам. Гвоздика. Другое имя. Один человек. Она вспомнила всё, но так и не поняла, что делала здесь, в этом доме после всего. Долли вышла из ванной, намереваясь спросить это у Энгельса прямо. Свежая одежда, подготовленная для неё, висела в шкафу в её комнате. Она помнила, как до неё дойти, но не хотела выходить из ванной в одном полотенце. Собрав все бинты, разбросанные по полу, она сложила их в мусорку и, надев прежнюю сорочку, вышла. Энгельса искать не пришлось — он собирался куда-то, спеша. Теперь на нём был костюм, и выглядел он не домашне, а так, словно на Долли у него не могло быть времени. Она не собиралась с этим считаться. — Я всё помню. — Всё помнишь? — он был у двери, когда она произнесла это. Понять, что именно он испытал от слов девушки, было трудно. Секунда растерянности, но уже через мгновение он по-прежнему улыбался: — Это же просто прекрасно, верно? Мы поговорим об этом позже. А пока здесь есть Камила. Долли стояла, наблюдая за тем, как полностью потеряла контроль над ситуацией всего за минуту. Она снова ничего не понимала. Энгельс был так прост и искренен… Что, если у него было объяснение всему? Она кивнула, сжав губы: — Камила? Здесь? Что с ней? — Она сама тебе лучше расскажет, — он протянул ей ключ-карту с номером девять и, попрощавшись, вышел. Долли не стала его задерживать. Как только дверь за ним захлопнулась, она попробовала приложить карту к замку. Не открылось. Иного девушка и не ожидала. Сменив одежду, Долли стала искать девятую комнату. Двери внутри квартиры пронумерованы не были. Долли пошла вглубь, считая комнаты. Из-за того, что в гостиной не было дверей и не было ясно, считается она или нет, Долли сбилась и начала прикладывать карту к замкам над каждой дверью. Наконец, одна из них щёлкнула. Долли постучалась. Ей не ответили. Она открыла дверь. Комната была чуть меньше спальни Долли, и окно тоже меньше. Девушка сразу заметила — оно без ручки. На большой двуспальной кровати, заправленной белым постельным бельём, сидела Камила. Она заметила вошедшую Долли, но не встала к ней навстречу. Долли поняла не сразу, что что-то с девушкой было не в порядке. Она подумала — та шутит или удивлена. Но даже когда она села к ней на кровать и обняла, та не отреагировала. — Камила? — Долли слегка потрясла её за плечи. Девушка насупилась, попробовала стряхнуть руки с плеч, но без особых усилий. Как будто пыталась отмахнуться от комара. Долли обхватила её лицо ладонями, вынуждая поднять на себя глаза. Зрачки заполняли всю радужку. — Что с тобой? — Долли только теперь заметила на кровати блистеры, — Сколько ты выпила? Она собрала их, собираясь забрать у Камилы, но все они были уже пустыми. — Вот, там, возьми, — Камила усмехнулась презрительно, словно девушка была глупышкой, нуждающейся в снисхождении.Адам. Он был настоящий, не выдумка, не самообман. Она точно помнила, как он накрыл её собой за секунду до взрыва. Помнила это и всё до этого. И до этого не забывала, просто не могла ухватиться ни за одну мысль — все они разбегались, а теперь замерзли в льдинки и царапали изнутри. Почему она здесь? И где он? Что произошло? Долли поднялась, судорожно вдыхая, брызги разлетелись на пол. — Всё в порядке? — голос приглушённый, не из-за двери, а дальше, откуда-то из коридора. Долли сжала синие губы. — Да, — а затем, спохватившись, что прозвучало неубедительно, — Да! Зубы уже стучали, Долли одеревеневшими руками включила горячую воду. Адам. Он закрыл её собой. Всюду пыль, забивающаяся в ноздри, и куски земли, барабанящие по телу. Её почти не задело. Все эти бинты на полу — обман. Вот только для чего Адам накрыл её? Короткая стрижка, зелёные глаза… она помнила точно, что их смех раздражал её. Но почему, если он так нравился ей? Откуда она знает его? Зачем Адам сделал это? Она прибыла на базу Фиделя утром. Вечером всё должно было закончиться. Она планировала сбежать. Сбежать от кого? Не от Адама — его она узнала только утром. Был кто-то другой. Человек, похожий на Адама. Она закрыла глаза, пытаясь восстановить всё в памяти. Вспомнился случайный день. Было до тошноты жарко. Этот мужчина и она на парковке. Она целится в него из пистолета и сама не знает — выстрелит или нет. Жарко было не только из-за солнца. В доме пожар, и платье на Долли тлеет. Она чувствует не это, она не думает о том, как выглядит. Она думает о том, что нужно нажать на курок, чтобы спастись, а она не может, потому что верит, что этот человек и есть её спасение. Ночь. Потолок незнакомой маленькой комнаты со стопками книг по механике. Долли лежит и требует от себя не думать об этом человеке, но всё равно снова и снова возвращается мыслями обратно. Он снится ей. Он лезет в её голову без спроса. Как тогда, так и сейчас. Но теперь она этому не противится. Долли огляделась. Камила могла иметь в виду почти что угодно — на всех поверхностях стояло множество вещей. Она хотела уточнить у Камилы, но быстрее, чем можно было добиться от той ответа, было просто подойти и осмотреть вещи. Одежда лежала свежей стопкой — то, что было на Камиле, она надела ещё несколько дней назад. Сколько именно — она не помнила. Да и не было никакого смысла помнить. Сборник стихов. Коробки, коробки, коробки. Все — пустые. Названия таблеток звучали просто — по действующим веществам. Под всем ворохом — папка с листами. Та самая папка, которую Долли отдала Лизе. Девушка обернулась на Камилу — та лежала, раскинув руки. Бесполезно. Но она всё же попробует. Долли позвала её — без ответа. — Откуда у тебя это? — Из дома. Там были дети. Кухарка, — Камила отвечала, но делала это с усилием, будто ей было особенно неприятно произносить слова вслух. — Она дала тебе это? — Долли напирала с расспросами. Камила мотнула головой. — Юлия. — Что она делала там? Кого ты ещё видела? — Никого не было. Мы здесь одни. — Ты видела Гвоздику? — Юлию. Она зовёт отца Санчо. А я своего никак не зову. Я его не знаю. Ты знаешь своего отца? Долли кивнула — Камила была потеряна где-то среди собственных мыслей. От неё сейчас было мало толку. Долли раскрыла папку. Теперь у неё было достаточно времени на то, чтобы вычитать всё, что она хаотично нахватала в лаборатории. Вычитывая одну страницу за другой, она ходила по комнате, вырисовывая не круги, а ломаные линии. Камила не пробовала её остановить — её вообще ничто не беспокоило. Она была здесь, сидела на постели, и одновременно с этим её не было нигде. Долли, проходя мимо кровати, вдруг развернулась и резко склонилась к девушке: — Ты была там? Камила покачалась, соглашаясь. Долли схватила её за плечи, прерывая колебания: — Что ты видела там? — Мне больно, — она попробовала сбросить с плеч руки Долли, но та не отпустила: — Пожалуйста, ну пожалуйста, — Долли умоляла её не погружаться в транс, а вспомнить хоть что-нибудь ещё, — Что ты видела там? Камила сморщила нос, втянув воздух с усилием. — Его там не было. — Нет, нет. Он должен был быть где-то. Вспоминай, ты видела его. — Я не видела. Его не было. Нигде. И тебя не было. — Сколько прошло дней? Где мы находимся? Ты знаешь, почему я здесь? Камила встала на кровати, пошатываясь. Долли потянула её вниз за рукав, пробуя усадить обратно, но та недовольно выдернула руку. Её взгляд бегал по стене, губы шевелились, словно пробовали на вкус все мысли, которые она могла озвучить. Она шептала что-то. Долли поднялась, чтобы оказаться с ней на одном уровне и расслышать слова, но, как только она встала, Камила отчётливо произнесла: — Лучше скажи, почему ты жива. Почему ты жива после всего того, что я успела сделать? — она спрыгнула с кровати, но ноги не послушались её, и девушка упала на четвереньки. Это не смутило её, она проползла так полкомнаты, потом остановилась, легла на пол и закрыла глаза. Долли сидела на её кровати. Камила не плакала и больше ничего не говорила. Совсем. Прошло десять, двадцать минут уговоров — она не вставала с пола и не произносила ни звука. — Мне уйти? — Тебе некуда идти. Лео арестован. Гвоздика мёртв. Георг тоже. Твой отец пропал. Моя мать предпочтёт убить нас обеих. Я бесполезна. У меня нет больше ничего. А ты оказалась жива. — Ты бы хотела, чтобы меня не было? — Нет. Нет… Я бы хотела, чтобы ты поняла… Но ты не поняла. Она поднялась, и в том, как напружинились её мышцы, какими хищными стали движения, было что-то звериное, что испугало Долли. Она аккуратно отступила, взяв папку. Камила надвигалась на неё. Девушка старалась сохранять между ними расстояние, но оно сокращалось. Долли видела, что её страх забавлял Камилу. Она бросилась в двери, Камила перехватила её, оттащив вглубь комнаты. — Отпусти! Откуда в девушке взялось столько силы — она не понимала, но вырваться не удавалось. Больно было не от того, что Камила причиняла ей боль намеренно, а от того, как неаккуратно она её волокла — как что-то неживое. — Отпусти! — Долли пробовала сопротивляться, но девушка не обращала на это внимания. Дверь в комнату распахнулась — на шум пришёл Энгельс. Он уже вернулся и искал Долли по всей квартире. Камила на его появление отреагировала, замерла, но не отпустила девушку, а наоборот, подтянула к себе ближе и сжала в подобии объятий. Долли с трудом могла вдохнуть. Энгельс рванул руку Камилы на себя, но та продолжала цепляться за Долли. Он с силой сдавил запястье Камилы, заводя кисть за спину. Она боролась до последнего, шипя и царапаясь, она хваталась за Долли, пока та, освобождённая Энгельсом, не вырвалась. Долли отошла к двери, держась за горло — царапины жгло. Камила опустила руки. В пальцах остались зажаты волосы девушки. Энгельс махнул ей рукой, Долли послушно вышла из комнаты. Она прислушивалась к тому, что происходило внутри, но ничего не различала. Энгельс сказал что-то короткое и вышел к ней. — Это сделал ты? Вы дали ей то же, что дали мне? — Долли спросила его это ещё до того, как он закрыл за собой дверь. Она видела, что Камила сидела к ним спиной на кровати. — Мы ничего ей не давали, — Энгельс сделал вид, что не заметил обвинения, — Она сделала это сама. После того как она убила моего отца. А теперь дай посмотреть, что она сделала с тобой. Он склонился, чтобы осмотреть шею девушки. Это были поверхностные царапины, но кожа вокруг них уже покраснела. — Убила Георга? Это правда? — она обращалась больше не к нему, а к Камиле. Та поняла это, обернулась и вместо ответа тихо рассмеялась. Долли сделала шаг назад, боясь, что спровоцирует её снова. Энгельс, до этого обращавший внимание только на царапины на шее Долли, выпрямился, обернулся, посмотрел на Камилу, но та уже сидела как прежде — спиной к двери. Энгельс закрыл её. — Это нужно обработать. Раствор, которым он смачивал вату, не жёг. Долли сидела на диване, ожидая, пока он закончит. За окном уже стемнело. Наконец, Энгельс закрыл флакон и встал. Долли потрогала шею — она ещё не видела сама, что там было, и эти раны казались такими же фантомными, как и те, которые скрывали бинтами. Энгельс или не заметил их отсутствия, или просто промолчал. Царапины на шее были настоящими. Долли чувствовала под пальцами их выпуклости. Короткие, хаотичные порезы. Энгельс стоял у окна и широко улыбался. Он был по-настоящему счастлив отчего-то. — И вот мы наконец свободны. Долли захотелось отшатнуться от его улыбки. Он начинал пугать её. В квартире были только он, она и девушка не в себе. — Юг фактически наш. И Север вскоре тоже будет. Помпея больше ничего из себя не представляет — Камила, перейдя на нашу сторону и выступив против Севера, дала сигнал к поднятию восстаний. Кроме того, удачно наложились бунты в лагерях. Всего сутки — и вот у нас уже есть законное основание пересечь границу. Полиция Севера не справляется с порядком. У Помпеи почти не осталось союзников. Ты тоже видишь это? Вокруг нас никого. Никого. По-настоящему никого. Теперь мы и есть те, кто решает, что будет дальше. Посмотри, ни здесь, — он указал на телевизор, — ни здесь… Вид на город был и правда впечатляющим — вот только Долли уже хорошо знала: не имеет значения, что за стеклом, если ты всего лишь рыбка в аквариуме. Эти горящие огни и линии света дорог вызывали только тоску. Ей не хотелось ни к ним, туда, к чужим домам, ни оставаться здесь. — Ты понимаешь? — Энгельс стоял спиной к городу. Он приоткрыл руки, и в этом приглашении к объятию было торжество победы. Да, он выиграл. Этот город и все остальные если ещё не принадлежали ему по праву, то всё уже было решено. — И… давно ты всё это придумал? — Долли так и осталась стоять — она не сделала и шага навстречу к нему, но и назад тоже не попятилась. Девушка чувствовала, как похолодели кончики её пальцев, но страх не ударил в голову. Но Энгельс… был он таким всегда или что-то изменилось теперь? — Придумал? — он рассмеялся тихим довольным смехом, почти таким же невинным, как в детстве. — Я спас, — вся умиротворённость спала с него за два слова. Он видел перед собой все эти годы, прошедшие в игре, правила которой никто так до конца и не понял. Не понял и он, но у него хватило сил дойти пешкой до края доски. Здесь и был этот край — за окном. — Я никогда не считал, что происходящее верно. И чем старше я становился, тем яснее видел: всё, что могут предложить другие, не истинно. — И что дальше? — она улыбнулась, и вышло даже хорошо. Что-то щёлкнуло внутри, и она поняла — теперь это он, спонсор, которому нужно понравиться. Улыбка, вежливость, внимательность к деталям. — Дальше мы во главе всего этого мира. Ты знала, что эта база не единственная? Конечно, поэтому её не защищали. Поэтому и всё было таким… игрушечным. — Догадывалась. Сколько? — Я подумал, кто-то должен быть во главе. Особенно теперь. Мы не можем победить всех, так лучше быть не снизу под колёсами. Иначе нас просто перемелет. Процесс уже запущен. Мир не будет прежним. И это замечательно. Потому что прежний мир был филиалом Ада на земле. В этом новом мире ты и я — бог или сатана, не важно. Это наш мир. Мы больше не дети, рождённые во имя миссии. Больше нет никого, кто указал бы нам, как правильно. — Но ты всё же знаешь, как правильно? — её голос надломился, не повинуясь ей. — Правильно? Да, можно и так сказать. Правильным было бы нам вместе держаться этой высоты. И не спускаться ниже больше никогда. Столько лет игры, трудов и пряток, чтобы мы были здесь. Эти клоны — ты их лидер по крови. А миротворцы — мои. Так и получается, что мы выиграли. Твои клоны, мои миротворцы. Наш союз — вот что правильно. — Союз? Что ты имеешь в виду? Я… не люблю тебя. — А кого ты любишь? Мы оба знаем — ни ты, ни я никогда не поймём значения этого слова. Но мы можем создать его смысл заново. Вместе. Потому что никто, кроме меня, не сможет понять тебя. Больше нет никого, кто был бы с тобой на базе. Кому ты скажешь «Фидель», и он поймёт, о чём речь? Ведь это не имя доктора, не имя отца — это куда больше, верно? Это то, что живёт в тебе и будет отзываться эхом всегда. Оно будет становиться тише, ты подумаешь, что так лучше. А потом начнёшь думать — а вдруг я схожу с ума. Вдруг ничего этого не было. Вдруг я придумываю это всё. И тогда единственным, кто сможет сказать тебе: «Нет, всё это было, и я был с тобой», буду я. И это и есть любовь. Она может тебе не нравиться. Но это всё, что у нас есть. Весь мир и эта искорежённая форма любви. Если нужно, мы можем искромсать этот мир, чтобы наша любовь в него втиснулась. — Правда? — она усмехнулась. Может, ему и казалось, что он не врал, но правды в его словах тоже не было, — Тогда почему ты хочешь изрезать меня, чтобы я втиснулась в твою любовь? — Мы нужны друг другу, чтобы выжить. Иначе мы снова окажемся там. А мы там уже были. Время другим быть зверушками. Вот это была настоящая правда. И настоящий Энгельс в ней. — И я теперь тоже зверушка, — она верила, что сейчас всё сможет ему объяснить, — Просто хозяин сменился. И вольер побольше. — Я не понимаю, почему ты не хочешь этого видеть. — Ну так выпусти меня. Это же Энгельс, верно? Её Энгельс, который такой простой и давно изученный. Она покачала головой. — Это бесполезно. — Это никогда не будет бесполезно. — Откуда такая уверенность? Тебе есть чего ждать? Он мёртв, Долли. Мы бы забрали его, будь он жив. Но в этом не было смысла. — Ты лжёшь. — Неужели ты думаешь, что я оставил в своём доме человека, убившего моего отца, а его бросил бы там? Мы не ладили, но так я его не ненавидел. Это была братская неприязнь, не больше. Долли, мне жаль, но его было не спасти. Некого было спасать. — Он сказал, что бы ни случилось, он найдёт меня. Пусть выполняет своё чёртово обещание. Он обещал её найти. Он найдёт. Она не останется здесь навечно. Там, за стеклом, о ней кто-то помнит. — Я не хочу это слушать. Ты просто не хочешь сейчас понять. — Нет, это ты не хочешь понять! Если ты знал, что база не единственная, зачем вообще нужны были эти клоны при таких рисках? Может, ты знал что-то ещё? Нет, не уходи, лучше ответь: ты знал, что так будет? Не такая я уж и обязательная деталь системы? Тогда выпусти меня. — Это… исключено. — Ты хотел, чтобы он проиграл, чтобы Гвоздике не осталось ничего, и теперь ты оставишь меня здесь, чтобы даже я не досталась ему? Он жив, верно? А если нет, то отпусти меня. Но ты не отпустишь, потому что он жив. Она улыбалась так, словно двери больше не были заперты и всё остальное — всё содержалось в этом маниакальном «он жив». Энгельс уже подавил поднявшиеся эмоции и теперь смотрел мимо Долли на город со смесью угрюмости и раздражения. Может, и не стоило отпускать К6… Нет, его мысли расстроены, и это просто досада на капризы Долли. Всё это, буквально всё, для них. Она поймёт это. Может быть, не сегодня… конечно, не сегодня — она была просто нездорова. Он сделал к ней шаг, она инстинктивно отступила назад. Он глубоко вдохнул, расстёгивая манжеты рубашки. В конце концов, они уже не дети. — Энгельс, нет. Тишина такая плотная, что кажется — она давит на виски. Он не послушал её. На секунду их взгляды встретились, и всё внутри упало куда-то вниз. — Энгельс? — она отступила назад. Он приближался. Долли пятилась назад, зная, что бежать некуда. Она поняла всё верно. Она была беспомощна. Его тень упала на неё, скрывая её собственную. — Пожалуйста, нет… Энгельс? Я пошутила. Это просто шутка, правда. Видишь, я смеюсь, это же смешно, верно? Ты прав, да, ты, конечно, прав. Всё… всё будет как прежде. Энгельс? Он остановился, скрестил руки, оценивая её актёрскую игру. Она улыбнулась, как смогла, и, сглотнув сковывающий движения ужас, сделала маленький шаг навстречу. Она заговорила мягче. — Я просто… просто устала и больна. Мои мысли путаются, мне страшно. Я сама не понимаю, что говорю. Ты проводишь меня? Я хочу спать. Он заметно смягчился. Это всегда действовало на него — он не умел различать, когда она подыгрывала ему, потому что в эти моменты она вела себя так, как ему хотелось. Это казалось правильным. Долли прошептала, сдерживая слёзы: — Энгельс? Я рада, что ты нашёл меня. Он обнял её. Она замерла, почти не дыша в клетке из его рук. Он долго держал её так, прижимая к себе, будто после долгой разлуки, будто она была блудным сыном, вернувшимся домой. Она просто ждала, когда он отпустит.