Условия цветения

Ей не снилось ничего — просто секунда тьмы, и она проснулась. Резко открыла глаза, сразу поднялась. Тело сработало раньше памяти: быстрый взгляд на дверь, по углам, в поисках движения. Опасности не было. Никто не будил её, никто к ней не пытался войти. Большая светлая комната стояла в той же неподвижной тишине, что и в прошлое утро. Солнце заливало комнату, словно лампа над клеткой подопытной крысы. Долли открыла шкаф. Его содержимое полностью соответствовало внешнему виду всей мебели. Все вещи напоминали что-то с чёрно-белых фотографий дореволюционной России, словно здесь оставили гардероб царской семьи. Вскоре её и саму закуют в императорские регалии… Гвоздика вышел из дома и опустился на ступени крыльца. В прохладные вечера поля казались приветливее, чем в жару, но всё же их вид уже успел ему осточертеть. Мужчина оглядел горизонт ещё раз. Нет, теперь, когда он знал, что его время ограничено, даже полей было мало. Кто-то вышел из дома и сел рядом. Лео. Дверь закрылась с лёгким стуком — ветер подтолкнул её. — Ещё не поздно всё отменить, — Лео теперь хорошо понимал масштабы запущенной машины и силу её колёс, способных перемалывать людей тысячами. Он уже пробовал однажды найти Долли. Вполне могло оказаться, что теперь она просто не хотела быть найденной. Так он объяснял себе свои опасения сам. Чтобы скрыть лицо от Гвоздики, он склонился и стал перевязывать шнурки. — Это говоришь мне ты? — Гвоздика не разозлился. Его не интересовало вовсе, кто и каким образом ему что-то говорит. Важна была только суть. А в словах Лео её не было. Солнце село как-то нелепо, упустив закат. Трава, притоптанная множеством ног, уже не гнулась по ветру. Дом кишел людьми. Гвоздика перевёл взгляд на облака — редкие и высокие, они плыли неспеша. У подъездной дороги, на обочине, стоял ряд машин. Среди всех ни одна не принадлежала Гвоздике. Он будто дал приказ Глоку считать его рядовым, а теперь тот погиб, и расколдовать обратно уже не мог. — Она там. — Просто потому что клон что-то ляпнула? — Нет, — Гвоздика продолжал наблюдать за небом, — Потому что я так сказал. Он посмотрел на Лео мельком. Парень стушевался. Он не знал, кого теперь слушать. Он видел, что основную работу делал отец и на все вопросы мог ответить тоже он, но, когда говорил Гвоздика, это считывалось как истина совсем другого рода. Отец объяснял всё доходчиво. Гвоздика не объяснял. Но ему Лео не мог перестать повиноваться. Пилот опирался на логику. Гвоздика — на себя. — Сигнализации не будет, всё сделано, — вот и теперь он отчитывается сразу двоим. — Спасибо, — коротко произнёс Гвоздика без игры смыслов, но Лео отчего-то всё равно стало неспокойно. Будто он всё знал. Будто этой благодарностью он назвал его Иудой. Лучше бы как прежде… Лучше бы всё было как прежде. Долли перебирала вешалки не в поисках подходящей одежды. Белое платье с бантом, голубое с лентой, ещё одно белое. Всё было однозначным и пугающим. Ничего подходящего ей здесь быть не могло. Эти платья не давали выбора — они его забирали. Серый костюм с базы сменился белыми платьями, но всё это по-прежнему было униформой узника. Долли без разбора вытянула одно из них, почти не глядя натянула, уже дошла до двери, но остановилась. Вернулась к зеркалу. Нельзя было выглядеть нарочно небрежно. Он поймёт. Он будет недоволен. Она знала наверняка, потому что проходила это с отцом не единожды. Теперь всё то же самое, но вместо Фиделя — Энгельс. Долли поправила подол, затянула ленту на талии, расчесала волосы. Свет падал ей за спину, создавая ореол вокруг силуэта. Девочка-ангел, спасительница, мессия. Жить или умереть во имя цели решал случай, режим, в котором она оказывалась. Сейчас ей выпало жить. Долли отступила из луча света. Рука потянулась к собственному горлу — ворот не жал, мешал ком внутри. Нет, эти мысли были ни к чему. Пустая трата времени. Она не останется здесь. Её найдут, она выберется, спасение будет. В этот раз всё иначе. Выходить из комнаты было страшно. Она передвигалась так же, как тогда, при нападении на особняк, будто и здесь дом был полон вооружённых налётчиков. Но было по-утреннему умиротворённо. Казалось, в квартире не было никого. Долли прошла к входной двери, оглядываясь на каждом шагу. Попробовала открыть её — ничего. В коридоре не было лишней мебели — только один пуф. Ни одного намёка на то, что где-то мог лежать ключ. Долли склонилась, осматривая громоздкую раму зеркала. — Я не могу тебя отпустить. Она не шелохнулась. Позади неё стоял Энгельс. Он не подходил слишком близко, выдерживая между ними значительную дистанцию. Приближаться необходимости не было — бежать девушка не могла. — Да ты и сама поймёшь, что так нужно, просто сейчас тебе кажется это слишком резким, будто я решил что-то за тебя, — Энгельс говорил это просто, словно объяснял ребёнку, почему когда на улице снег, нельзя гулять в босоножках, — Но я просто не могу дать тебе всё это время, чтобы ты пришла к тем же выводам, что и я. А ты к ним придёшь. Ты ведь всегда была такой. Не думай, что напугаешь меня этим. Теперь ты смотришь на меня. Это уже прогресс. Может, мы выйдем наружу. Но мне бы хотелось услышать твой голос взамен. Ты поговоришь со мной? Она молчала. Он, глядя поверх её головы почти доброжелательно, произнёс: — Если тебе не нравятся мои решения, то, может, не передавать Камилу под следствие тоже было неверно? — Нет, — сразу же отозвалась Долли. — Теперь мы можем разговаривать? — он улыбнулся, — Тогда начнём с начала. Доброе утро. Она не ответила, перевела взгляд в пол. — Возможно, я и правда в чём-то ошибаюсь. Но всё поправимо. Он развернулся и направился вглубь коридора, к спальне Камилы. — Энгельс! — Долли попробовала его остановить, — Энгельс, доброе утро. — Всё в порядке? — он обернулся к ней, — Может, тебе что-то нужно? Долли сжала зубы. Он издевался. Всё, что её беспокоило, озвучить было нельзя. Как с Фиделем. Она расслабила челюсть. — Нет, всё в порядке. — Разве? — Да, правда, — она подняла голову, с усилием придав лицу выражение безмятежности, — А у тебя? — Всё хорошо, — он всё равно отпер дверь Камилы. Девушка выглядела заметно свежее, но взгляд её был потухшим. Не верилось, что она привела себя в порядок сама. Её чёрные волосы были завязаны в низкий хвост — так, как сама она не делала никогда. Из одежды — белый костюм из натуральной ткани, похожий на больничную пижаму, белые тапочки и никаких украшений. Камила бродила по комнате. Энгельс позвал её, девушка послушно вышла. — Энгельс, ты обещал. Оставь её, — Долли встала в дверном проёме, преграждая Камиле путь. — Я не обманул тебя, — то, что Долли поняла, что он не играет, а вполне серьёзен в своих предупреждениях, сразу улучшило его настроение. Теперь всё станет намного проще. — Ну же, дай свою руку. Вот так, — она не сопротивлялась, — Ты увидишь, я ни в чём тебе не лгал. Она просто пойдёт с нами. Разве ты не голодна? Пилот знал, что охраны у Белого дома мало — основные силы миротворцев уходили теперь на подавление восстаний в лагерях, а полиция Севера была сосредоточена в столице. Её едва хватало на то, чтобы сдерживать митингующих. Помпея не справлялась. Оба, Гвоздика и пилот, хотели минимизировать риск жертв, но оба знали, что, как только войдут в здание, разделятся, и потери отрядов друг друга им станут безразличны. Они не озвучивали этого, но это было ясно ещё с самого начала — их сотрудничеству придёт конец, и финальной чертой была входная дверь. Они планировали войти через центральный вход, боковые крылья и задний двор. Бронежилеты, щиты, штурмовые винтовки, средства связи — всем этим их обеспечил Гвоздика. Освобождённые заключённые, составлявшие отряд пилота, уже перешли границу и были уже на позициях в Южном полисе. Оставалось только переправить остальных. Долли сидела прямо, буравя взглядом стол. Энгельс сказал, что она выйдет наружу, но только привёл в другую комнату на этаже ниже. Это была столовая круглой формы, и стол в ней тоже был круглым, по размерам напоминающий больше переговорный, чем обеденный. Все блюда уже были расставлены, приборы подготовлены. Энгельс обошёл стол по кругу, остановившись позади Долли. Она не повернулась, чтобы следить за ним. Будто его просто не было. На мгновение раздражение всё же охватило Энгельса, но он тут же отбросил его. — Ну же. Есть кое-что, что тебя обрадует. Этот дом не понравился тебе. Сегодня мы уезжаем, — он склонился к ней, — Не вредничай. Как царапины? Он сдвинул её волосы. Она не уклонилась. Вместо этого её пальцы сжали вилку в кулак. Кожей шеи девушка почувствовала, как дыхание Энгельса замерло. Он без задержки выпрямился и отступил. В том, что она ударит, сомневаться не приходилось. — Не вынуждай меня менять посуду на пластиковую. Это не тюрьма. Конечный результат штурма будет зависеть только от того, кто первым достигнет цели внутри: найти Энгельса. Его найдут или боевики, или его охрана. Он или сбежит, или падёт. Сил на вторую попытку уже не будет. Снаружи, на заднем дворе и с фасада, снайперы наблюдали за окнами, фиксировали любые движения уже сутки. Здание Белого дома было огромным, поиски вслепую могли бы занять слишком много времени. Нужно было определить хотя бы этаж, но наблюдение за окнами не дало результата. Понять, где может быть Энгельс, не удалось. А может, его не было здесь уже вовсе. Ни его. Ни Долли. Долли наблюдала за тем, как Камила выбирала стул. Подошла к одному. Нерешительно отступила, сложила руки, как в молитве, что-то прошептала, попробовала на ощупь спинки ещё трёх, вернулась к первому. Долли она не слушала, реагировала только на Энгельса. Столовая была дорого отделана. Зал на десятки людей, тяжёлые люстры, расписной потолок. Всё как и положено императорской семье. Долли хорошо понимала, что будет дальше. Сейчас ей предложат корону, поводок и ошейник в цвет герба. Сигнал к началу операции дал короткий сигнал в рации. Отряд Гвоздики не был заинтересован в штурме. Войдя со всеми, они тут же отделились, рассеявшись в разных направлениях. — Мне так жаль, что сейчас нет времени сделать всё мягко. Именно сейчас важно, чтобы ты дала сразу верный ответ. Нам нужно отсюда уехать — граница двигается активно. Он произнёс это, старательно выверяя интонации. Долли наблюдала за ним без интереса, только с ужасом. Она не представляла, что именно сидело напротив неё за столом. Глаза жгло, потому что она забывала моргать, кончики пальцев покалывало. Она не уедет. Если уйти сейчас с ним, он спрячет её надёжнее. Её не найдут никогда. Камила где-то справа раскладывала в разном порядке одну и ту же комбинацию: яблоко, чашка, кремовое пирожное. Её тошнило от одного представления о его планах. Она знала, что препираться бессмысленно, всё внутри сжималось. Она не знала, что произойдёт сейчас. А он оставался спокоен. Будто они находились в параллельных вселенных, и всё, что видела Долли, не существовало для Энгельса. Пирожное выскользнуло из рук Камилы и упало кремовой головой в кофе. По поверхности разошлись круги жира. Камила замерла и больше не шевелилась, напуганная случившимся. Повисла тишина. Пройти внутрь не оказалось сложным. Их никто не ждал. Простой пост охраны, не успевший ничего предпринять, пара солдат у лестницы. Все молодые и особенно красивые в сравнении с изуродованными долгим заключением лицами нападавших. Отряд пилота не оставлял никого. В дыму его же люди спотыкались о тела, поскальзывались на крови, поднимались, хватаясь за одежду миротворцев, и снова падали. Вместе с сигнализацией и системой оповещения частично отключилось электричество. Тени от боевиков в бронежилетах ложились на белые стены неосвещённых коридоров, пробегая громоздкими силуэтами. Камила сделала шумный вдох, похожий на вопль. Оказывается, она не просто не шевелилась всё это время — она не дышала вовсе. — Никто не станет принуждать тебя ни к чему. Но чтобы так было, ты должна дать возможность себя защитить. Понимаешь? — он снова встал со своего места и подошёл ближе, но Долли уже не слушала. — Это всё ради нас. Ради нашей свободы. Тебе не нужно будет ни для кого служить, — Энгельс опустился с ней рядом, будто перед ребёнком. — Разве? — сорвалось с её губ резко. А что если никто так и не придёт? Что, если она не сбежит? В воздухе запах его кожи, и он будто заполнял всё пространство. Кровь била в ушах. Зрение обострено, но видеть здесь нечего — только окно, дверь и вилка на столе. Сердце болезненно заныло. Нет, всё было как прежде. Она не сможет уйти. — Ты знаешь уже, что от сил Помпеи почти ничего не осталось, — он начал с лёгким подозрением. Она сама уничтожила себя, убив клонов. Люди переходят на нашу сторону, потому что мы гуманнее. На Юге нет лагерей, мы не убивали детей. Но… наша миссия закончится, как только мы подавим Помпею окончательно и расформируем лагеря. Нужна причина, нужно право остаться. Если объединить миротворцев и клонов — власть будет неоспоримой. Энгельс взял её руку. Аккуратно, не давя, но она не решилась её убрать, только в отчаянии обернулась на Камилу. На какую-то секунду ей показалось — та всё понимала. В тёмных глазах роилось столько мыслей на первый взгляд — но только на первый. Камила просто окаменела с таким выражением лица. Долли тоже хотела бы окаменеть теперь, только бы не наступала следующая секунда, только бы её сердцу не пришлось перекачивать кровь, заставляя её сказать «да», когда это было «нет-нет-нет». Работа проходила в тишине. Зал был заполнен, как и обычно, наполовину. Шум от вентиляции и шуршание бумаг напоминали, что здесь существовала жизнь. Секретарь поднялся, чтобы проверить документы на столе, когда дверь кабинета тихо, почти незаметно открылась. Вслед за этим раздались шаги. Он обернулся, собираясь требовать соблюдения тишины. Трое вооружённых людей в балаклавах стояли в проёме двери. Ни слова, только короткий кивок — и они вошли внутрь. Вместо наручников — пластиковые стяжки. Никто из собрания не сопротивлялся физически. В основном здесь были старики. Всё просто и механично. Боевики шли вдоль рядов, закрепляя руки каждого. И в этой простоте сквозило такое ощущение неизбежности, словно люди с винтовками были не людьми, и не было ни одного слова, способного их остановить. Когда все оказались связанными, в зал вошёл ещё один человек. Он увидел, что происходит, и хотел выйти, но боевик выстрелил в него, когда тот коснулся ручки. Не потому что хотел остановить — стяжки закончились, живым его было нечем связать. Он говорил что-то ещё, но Долли сосредоточена была не на его голосе. Она увидела зелёную точку, медленно ползущую по винограду в центре стола. Долли не хотела привлекать к ней внимания Энгельса. Быстрый взгляд на точку — на люстру — за окно. Отсвечивать могло что угодно. Да, это лазер. Такой же огонёк, как на прицелах винтовок, которые она видела во время подготовки к операции на базе. — Говорю же, нет никаких обязанностей с твоей стороны, никаких… — Энгельс! — она заметила, что он собирался повернуть голову в сторону лазера, и схватила его лицо ладонями, вынуждая повернуться обратно. Она улыбнулась, вышло слишком живо, почти маниакально: — Я согласна. Да, да, согласна, а теперь я готова услышать, с чем согласилась. Обещаю, я не стану спорить теперь. Ну же, расскажи мне, что будет. И эта её торжествующая улыбка и то, как она прикасалась к нему — перемена была слишком резкой. Её пальцы дрожали. Но было тихо, никаких изменений, ничего, что дало бы отгадку. Она, вероятно, просто приняла данность. Или была рада тому, что они переезжают. — Люди поддержали клонов? — она готова была тянуть время сколько угодно, соглашаться со всеми идеями, играть в послушание — только бы кто-то пришёл, только бы её нашли. — Они ещё не знают о них в полной мере. Долли, их десятки тысяч. Автоматизированных баз множество. Мы ищем и открываем всё больше. — И одного моего одобрения будет достаточно? — Мы обручимся. Она кивнула, не в знак согласия, а подтверждая свои мысли — она догадывалась об этой части его плана. — И… нам нужен будет ребёнок. Долли не отреагировала. Ребёнок? — Но это чистая формальность. Есть клоны — они твои генетические двойники, так что всё, что нужно будет от тебя — не отрицать, что он наш. А пока… У нас будет новый дом. Твой дом. Хочешь — обставь его на свой вкус, а хочешь — не занимайся этим. Я хочу, чтобы мы оба были счастливы. Всё в порядке, всё наконец-то будет в порядке. Я позабочусь обо всём. Никто не навредит тебе. Помнишь, как в детстве. Все ушли, остались только мы. Только теперь это мы ушли, оставив всех остальных далеко позади. Больше никто ничего не решает, кроме нас. Широкая улыбка Долли вдруг спала, и через неё проступила слабая, настоящая, грустная и кривая. Старый Энгельс… Она погладила его по щеке, будто утешая после разбитой коленки. Но разбита была не коленка, а весь Энгельс, и подуть на такую ранку уже не могло помочь. Что с ним стало? Что стало со всеми? — Я ни в чём не стану тебя ограничивать. Просто иногда даже самому любящему родителю приходится удерживать ребёнка, чтобы тому поставили укол. У тебя будет свой сад, как ты всегда хотела. Да, верно. Она хотела этого. Раньше. Потому что не имела возможности хотеть чего-то иного. Камила хотела размешать чай, но не попала внутрь чашки и стала бить ложечкой о её край. Звон заставил Энгельса прерваться. Долли, воспользовавшись этим, убрала ладонь с лица Энгельса, встала и подошла к Камиле, успокаивая. Она накрыла руку девушки своей рукой. Тремор остановился. Звон утих. Энгельс продолжил: — А сейчас… Мы уедем отсюда. Погода отличная, так что… Долли среагировала быстро. Это был животный страх — не стратегия. Она ринулась к двери. Ни за что. Нет. С ней этого больше не случится. Он не заберёт её отсюда, когда её почти нашли. И это ненавистное ощущение оголённости, хотя она полностью одета… Энгельс догнал девушку в два шага и остановил, схватив за плечо. Вместо того чтобы выговорить ей, он вдруг прислушался. Тишины теперь не было. Весь дом гудел. — Пойдём, — в его глазах мелькнул страх. Энгельс подтолкнул девушку к двери — не той, через которую они пришли сюда, а к панели, казавшейся декоративной. Долли сделала шаг, чтобы удержать равновесие. — Я не пойду, — она попробовала увернуться, тогда он опустил телефон, который взял, чтобы набрать кого-то, и потащил Долли к двери. — Нет, Энгельс, пусти! — она значительно затрудняла ему задачу. Камилу он даже не позвал, так и оставив её сидеть за столом. — Послушай, — он остановился и сжал плечо Долли с такой силой, что она согнулась, пытаясь не вывернуться, а уменьшить боль, — Нет никакого «хочу». Ты идёшь сейчас по-хорошему, или хорошее заканчивается для тебя навсегда. Панель перед ними плавно отъехала вбок, за ней показался слабоосвещённый коридор — чистый и пустой. Долли схватилась за край дверного проёма, не давая затащить себя внутрь. Дверь на противоположной стороне комнаты приоткрылась тихо, но Энгельс сразу повернул к ней голову. Долли осталась на месте. Ей было всё равно, кто вошёл — она была уверена, что это охрана Энгельса. Теперь сопротивляться было бессмысленно. Пальцы на её плече сжались ещё сильнее. — В сторону, — голос прозвучал ровно, как будто давал один из тысячи ничем не примечательных приказов. Долли резко обернулась на знакомый голос. На пороге стоял Гвоздика — пыльный, в чёрной экипировке, с оружием в руках. За ним в комнату вошёл Марк. Он сделал несколько шагов, обходя комнату кругом, и остановился, держа оружие наготове. Никто не знал, что предпримет Энгельс, вооружён ли он и что намерен сделать с Долли. Все замерли на местах. Камила уползла под стол. — Энгельс, — резко произнёс Гвоздика, — я не буду повторять. В сторону. Энгельс медленно поднял левую руку, не то сдаваясь, не то пытаясь выиграть этим время. Он не спешил убирать вторую руку с плеча Долли, ещё оценивая ситуацию. Дверь за его спиной вручную захлопывалась быстро, и открыть снаружи без доступа её было нельзя. Толкнуть девушку в коридор. Один шаг — и всё. Развернуться, потянуть за ручку. Девушка внезапно склонилась вниз, приседая и вынуждая Энгельса или последовать за ней, или отпустить её — он механически начал наклоняться, но щелчок предохранителя остановил его. Он резко выпрямился и поднял руки, обнаружив, что теперь в него целился только Марк — Гвоздика опустил пистолет. К нему бросилась Долли. Она почти врезалась ему в грудь, обняв неаккуратно, несдержанно, прячась в нём и закрывая собой одновременно. Он задержался на секунду, проверяя поверх её головы, что происходит: Марк держал Энгельса на прицеле, а тот жал на кнопку вызова охраны — сначала с уверенностью, потом всё нервнее и наконец с паникой. Фоновое жужжание системы даже не изменилось. Никакая охрана уже не пришла бы. Гвоздика притянул Долли к себе осторожно, словно она могла ещё передумать, понять, что опасности больше нет и решить уйти, но когда почувствовал, как она прижимается сильнее, его руки обвили её крепче, надёжнее, целиком. Конец этим глупым шуткам и спорам. Она не собиралась уходить. А он — отпускать. — Где охрана? — голос Энгельса прозвучал властно, но, разлетевшись по пустым стенам, отозвался бессильным эхом. И в этот момент вместо ответа ему загрохотало где-то близко разбитое стекло: снаружи над зданием завис вертолёт. Шум винтов перекрыл всё. Через динамики, закреплённые на фюзеляже, раздался голос: — Здание Белого дома находится под контролем сил освобождения. Всем, кто внутри, оставаться на своих местах. Вмешательство пресекается огнём. Дверь снова открылась — на этот раз не так спокойно. Обе створки отлетели с силой, ударившись о стены. Люди в бронежилетах без символики, с закрытыми лицами, ворвались внутрь, разделившись на две цепочки и заняв периметр. Двое подошли к Энгельсу. Он не сопротивлялся. Только когда они достали наручники, спросил, не лишнее ли это, но ему не ответили, просто сковав запястья. — Вы арестованы по распоряжению Временного совета освобождения. Они взяли его под руки, но никуда не повели. Их дело было не закончено. В сторону Долли направилось ещё четверо боевиков. Она застыла, не понимая, что происходит. Винтовки, опущенные до этого, направились в её сторону. Но целились не в неё, а выше. В Гвоздику. Долли сделала шаг назад, он, уже зная по опыту, что она намерена сделать, поднял руки и сразу вышел из-за неё. Она обернулась, увидев, что винтовки сменили направление. Гвоздика не делал резких движений, держась на расстоянии от Долли — так, чтобы даже плохой стрелок не смог по ошибке попасть в неё. Она смотрела на него как на предателя. Он произнёс негромко: — Таковы были правила игры. Не злись на них, ладно? Она не согласно покачала головой. Его шутка не показалась ей смешной. Он тоже не улыбался. — Запомни этот момент. Долли вдохнула воздух, закрывая глаза. Вдох получился прерывистым, она оборвала его и загнала слёзы обратно. Она услышала его тихий голос: — Хорошо, вспомнишь его через пятьдесят лет и поймёшь, что именно я хотел сказать тебе сейчас, но не стал. Открывать глаза было страшно. Не было никаких пятидесяти лет впереди. — Опустите оружие. Отойдите от девушки. Вы арестованы по распоряжению… Гвоздика медленно, не провоцируя вооружённых, опустил пистолет на пол. Четверо людей в масках пошли к ним смелее. Ему не хотелось, чтобы они дошли до неё и им пришлось её держать. Он сам прошёл к ним и протянул руки. Наручники. Обыск. Долли не закрывала больше глаз. Она смотрела на каждого. На всех этих боевиках — та самая форма, пошитая для его людей. Чёрный костюм, который надевала и она — только балаклавы не было. Лилия. Её бесполезное настоящее имя. Локк, Пальма. Адам. Он не должен был соглашаться на это. Нет-нет-нет. Марк попробовал её остановить, но слабо, без силы — он понял, что она сделает, ещё до того, как она сделала шаг. — Отпусти меня, — девушка быстро подхватила пистолет с пола, развернулась и направила ствол на ведущих Гвоздику, сразу сняв предохранитель. — Адам! Теперь это имя прозвучало иначе. Мужчина обернулся. Он понял, что она догадалась. Улыбнулся, но только губами. Все застыли. Где-то трескалась и падала на пол штукатурка с кусками лепнины, ещё слышались редкие выстрелы, доходил запах гари. Раздался нервный смех с другого конца столовой. Энгельс истерично улыбался Долли: — Совет освобождения? И кто главный, Долли? Снова твой отец? Долли посмотрела на дверь — туда, куда указывал Энгельс. Во главе отряда стоял пилот, а за ним Лео. Оба не испачканные пылью, без оружия на виду. Пилот смотрел на Долли, а Лео — под стол. Долли медленно повернулась к ним, держа оружие направленным туда же. Она всё поняла. Всё снова переигралось, а она не успела понять, когда фигуры на доске сменили. Они уводили Гвоздику. Она снова станет чьей-то пешкой. Энгельс? Прицел метнулся в его сторону. Брат? Она перевела пистолет на него. Боевики, держащие Гвоздику? Пилот? Выстрелить в него? И власть перейдёт другому. Следующему, кому она будет врагом. Любой шаг — и всё рухнет. Она готова была выстрелить в любого. В любого… Она поднимает ствол выше. Рука идёт вверх, к виску. Это самый надёжный способ остановить всех сразу. Дуло упирается неудобно, кажется, сама кость мешает встать ему ровно. Её отец не выглядел в этот момент таким загнанным, какой ощущается себе она сама. Она медлит только потому что боится, что не сработает. Что мокрый палец со скользнёт с курка, что угол окажется неверным, что это так и не закончится… Она быстро выдыхает через рот, прикидывая, не перенести ли пистолет туда. Новый вдох ей уже не нужен. Она давит на курок. Кто-то хватает её за запястье, выкручивая руку так, чтобы пистолет смотрел в пол. Оружие падает на мрамор с громким металлическим звоном. Она тянется за ним, но Марк крепко удерживает её. Она вырывается и, когда её рука уже почти у пистолета, Марк поднимает её, окончательно делая её попытки достать оружие бесполезными. Она не запоминает всё, что происходит дальше. Боевики выходят из зала — уже не бегом. На полу остаются пыльные следы. Пилот сразу же смешивается с людьми — он занят, он теперь всё время будет занят. Другой отряд проходит через зал, чтобы подняться на крышу и снять герб. Энгельса и Гвоздики уже нет — их увели первыми. Долли всё стоит и стоит, удерживаемая Марком, пока тот не перестаёт чувствовать её попытки вырваться.