Условия цветения

Она проснулась не по будильнику. В квартире было тихо. Она сама выбрала вернуться именно сюда, хотя теперь её здесь ничего не ждало. Возвращаться в особняк с аллеей, туда, где остались клоны, ей не хотелось. Никто и не настаивал на этом. Долли вслушалась в тишину. Она поначалу всё ждала, что на неё обрушатся сотни голосов и все станут убеждать её в чём-то. Но не нашлось даже того, кто задал бы вопрос о её решении тогда. Все молчали и отводили глаза. А Долли смотрела прямо — ей было нечего скрывать. Всё было просто. Её могли заставить жить, как нужно другим. Но она могла выбрать не жить вовсе. И она предпочла это, чем снова перестать быть человеком. Но никто не спрашивал её ни о чём. Лео, как ей казалось, теперь боялся её. Может, оттого, что она была готова выстрелить в него, а может, потому что заслуживал этого. Он пришёл снова через несколько дней, когда всё уже стало ясно. Долли впустила его и сразу прошла в гостиную. Солнце пронизывало квартиру через открытые окна. На кухне, со стороны моря, чувствовался запах соли и водорослей, выброшенных на берег. — В этом доме что, нет лифта? — это очевидно было не тем, что волновало Лео теперь больше всего, но он начал именно с этого. Будто они с Долли были нормальной семьёй и не было всего того, что было прежде. — Нет. И мне это нравится. Съезжать не буду, — сразу ответила на все ещё не заданные вопросы девушка, садясь на диван. Она чувствовала себя уже хозяйкой этой квартиры, хотя не знала точно, кому та принадлежит и что с ней будет дальше. В иных условиях её бы сразу арестовали, как имущество Гвоздики, но теперь Лео ходил вокруг неё на цыпочках, и эта квартира была меньшим, что он мог сделать для неё. Пилота не пришлось даже уговаривать — он согласился сразу, поставив нужные печати. Все документы теперь были у Лео с собой. Он положил папку в прихожей на подоконник. — Ты знал, что всё так было? Это правда? — Долли указала на телевизор. Она смотрела запись интервью Камилы и кадры убийства Георга. Всё выглядело так просто, что походило на неопытную постановку. На камерах видно, как девушка высыпает порошок в стакан Георга, когда тот отворачивается. За её спиной стоит Энгельс, он всё видит, но ничего не предпринимает. Только останавливает белокурую девочку, когда та начинает шуметь. Это семейная столовая семьи Георга. Камила в ней — особый гость. В этот день она объявила о том, что поддерживает Юг. Георг берёт напиток, делает глоток. Энгельс не двигается. Камила встаёт, она собирается выйти, ей нехорошо, но Энгельс останавливает её. Георг падает. По полу бегают собачки и крутится самолётиком девочка. — Нет. Вернее, не знал, я тогда был уже в камере. Но это правда, — он всё ещё не решался сесть. Ему было неловко. Он понимал, что очень виноват, но вину словами исправлять не умел. — Она в хорошей лечебнице. Я проверил, всё хорошо. — Она так нравится тебе? — спросила Долли без стеснения. Она не видела смысла теперь добиваться каких-то извинений от Лео. Проще было всё забыть. Теперь уже было ничего не изменить. Но в том, как она задала даже этот вопрос, чувствовалось, что ничто не забыто. Иное дело пилот… Она не ответила ни на один его звонок, не пришла ни по одному приглашению. Лео работал на отца. Не у верхушки, а среди ассистентов. Он не мелькал в новостях, не принимал никаких решений, не пытался лезть с идеями. Он был обычной пешкой и так ей и остался, только теперь понимал это и желал этого. Лео повёл плечом. Долли могла теперь делать с ним что угодно, но ответить на то, чего он сам не знал, он не мог. Он упёрся спиной в косяк, оперевшись на него. — А тебе Гвоздика? — Да, — ответ простой, но походит больше на длинный список обвинений. Это не Долли их озвучивала, они существовали сами по себе, как непреложная истина. Это Лео хотел найти базу. Лео придумал план её уничтожения. Лео был единственным, что могло свести и свело Гвоздику с пилотом. Если бы не всё это… Но всё уже случилось. — Я пробовал говорить с отцом, но он не может ничего изменить. Таковы были условия, на которых люди согласились участвовать в штурме. Они все — бывшие заключённые. — Это так глупо, Лео, — очередная констатация факта без эмоций. Без тех эмоций, которых брат ждал. — Но это правда, — он не хотел с ней спорить. — Зачем тогда ты пришёл? — Документы на квартиру в прихожей. Но мы всегда… я всегда буду ждать тебя в своём доме. Клоны 43 года… Мы так и не нашли тело одной. — Что насчёт Энгельса? — она пропустила его слова. Долли знала, — Что насчёт Энгельса? Его ищут. Но пока без результатов. У него было много способов уйти. Вряд ли он попробует что-то переиграть. Тебе не стоит его бояться. Но всё же… тебе было бы безопаснее с нами. Группировки Шестых ещё остались. Их ловят, но сети К6 оказались широкими. Они могут быть очень радикальны… — Ты хочешь сказать, они попробуют убить меня? — Если подумают, что ты клон. Долли хмыкнула. Это позабавило её отчего-то. — А те, кто не согласен с властью твоего отца? — Они тоже. Внизу меня ждёт охрана. Я могу оставить её тебе, если хочешь. — Не хочу, — она решила дальше не продолжать список тех, кто хотел её убить. — Сколько… как долго его не будет? — Это показательное наказание. Ему дадут как можно меньший срок. — Это твой отец так сказал? Лео кивнул. В добродетель пилота Долли не верила ни на каплю. Но обсуждать это теперь было незачем. Лео посмотрел на часы. Он должен был уже идти — планировалось очередное заседание, и он нужен был как секретарь. Не зная, что сказать ещё, он направился к двери. — Лео? Он обернулся с готовностью. — Мне кажется, кто-то следит за домом. Это можно проверить? — Да. Ты уверена, что не нужно оставить охрану? — Не нужно. Только… где здесь ближайшая машина, оставленная тобой для Гвоздики? Долли откинулась на спинку дивана, когда её брат вышел. Среди осенних дней наступила пора второго лета. Дни снова были тёплыми. Долли прошла на кухню — холодильник был пуст. На столе в пепельнице вместо окурков лежали банковские карты — их было шесть. Все от разных организаций и людей. Среди всех, кто пытался её убить, было как минимум шесть желающих дать ей деньги. Пилот, компенсация правительства Юга, Севера, наследство Фиделя, Гвоздика и ещё один счёт, куда зачислялись платежи, происхождение которых Долли не интересовало. Она выбрала карту вслепую. Ей нужны были продукты. И своя одежда. И ещё пара вещей для дома. Она снова открыла новости об аресте Гвоздики — и тут же закрыла, прочитав только заголовки. Она делала это уже не в первый раз: теперь он был везде. Пилот частично сдерживал журналистов, не давая им никаких деталей, но одного факта ареста хватило, чтобы СМИ, бесконечно дублируя друг друга, писали пустые статьи. Ни в одном заголовке не было того, на что Долли надеялась в первые дни. Его не освободят. Пилот говорил, что он вернётся — позже, однажды, но не сейчас. Говорил, что позаботится обо всём, но в итоге позаботился главным образом о том, чтобы у Долли не осталось ни единого шанса увидеть Гвоздику. Его люди теперь сторонились её. Информации не было ни от них, ни от властей. Всё оборвалось, замкнулось, расчётливо отрезав её от него и от всего, что касалось её до этого. Долли распахнула окно настежь. Если встать на цыпочки, можно было увидеть край моря. Выход к берегу перекрывали порт и застроенная набережная, а ей хотелось туда, где вода не была бы сдержана ничьими границами — свободной, никому не нужной. Долли быстро нашла машину — она стояла среди тех же гаражей, в которых они уже забирали автомобиль. Этот был также вычищен и безличен. Она открыла багажник в поисках хотя бы какого-то напоминания о владельце, но в нём не было ничего. В салоне пахло просто машиной. Чистой и давно стоявшей взаперти. Долли выехала не спеша. Она не знала точно, в какую сторону ехать — к северу или на юг, она не сверялась с картами. На дорогах даже в центре было пустынно — был обычный день рабочей недели. Только у одного здания скопились люди. Долли остановилась на светофоре, наблюдая за происходящим. Кто-то носил коробки, всюду стояли камеры, и из машины миротворцы выгружали ограждения, расставляя их по периметру площади. Над дверью слева висела табличка: «Институт поведенческого моделирования и социопсихоактивного проектирования». Миротворец подтащил лестницу, чтобы подняться к табличке и снять её. Машина сзади посигналила Долли — загорелся зелёный. Пара журналистов обернулась на звук. Долли проехала мимо. Забыв, что она хотела к морю, она свернула на ближайшую парковку у супермаркета. Каждое действие казалось странным. Долли взяла из корзины яблоко — не потому что оно было ей нужно, просто они оказались первыми, что стояло у входа. Сегодня она впервые проснулась без мыслей о том, чем ей придётся расплачиваться за прожитый день и где она уже успела ошибиться. Первый раз встала, не зная, что дальше, не потому что ею управляли другие, а потому что впервые управляла собой сама. Она не знала, чего хочет сначала — в душ или кофе. Или открыть окно, включить телевизор. Не знала, сколько хочет оставаться в ванной — её впервые ничто не торопило. Теперь она выбирала продукты и… — Ты настоящая? Неожиданный вопрос заставил её вздрогнуть. Яблоко упало и закатилось под прилавок. Девочка, подобравшаяся так тихо к Долли, узнала её и смотрела теперь, не стыдясь, — родители ещё не заметили, что она сбежала от тележки. Долли улыбнулась: — Настоящая, — она присела, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Нет, ты копия или сама она? — девочка жевала губу и хмурилась, давая понять, что её не проведёшь. Долли хотела было ответить, но тут мать девочки схватила дочь за руку и потащила прочь, как-то усиленно извиняясь перед. Это движение привлекло внимание стоящих рядом. Они не знали, как вести себя, никто не побежал с криками, но и к прежним делам никто не вернулся. Все как-то машинально попятились назад, разбредаясь от Долли в разные стороны. Кассиры перестали пробивать продукты — писк кассы замер. Долли склонилась, достала укатившееся яблоко, встала, положила его на полку и вышла, гонимая не взглядами людей, а чем-то иным. Она села в машину и, не включая радио, выехала с парковки. Она проехала немного — ей хотелось скорее выйти к морю. Ещё издали она увидела, что была здесь не одна — чёрная фигура мельтешила у кромки воды. Не найдя тропы, Долли спустилась, пройдя через сушняк и камыши. Волна набегала на берег, а потом отступала, освобождая песок. Собака, бездомная, но с откормленным брюхом, бегала за водой туда и обратно, виляя хвостом. Пёс, занятый своей игрой, не обращал на Долли внимания. Девушка шла вдоль моря, отмеряя, где заканчивалась пена. Сначала она ступала аккуратно, успевая убрать ногу, как только вода приближалась, но, пройдя так до середины песчаной косы, остановилась, позволив воде залить обувь. Сначала волна полизала подошву, лениво и неохотно, убежала в море, а затем вернулась, безразлично накрыв ботинки целиком. Долли не отступила, только подняла ракушку и запустила её со всей силой, будто хотела ударить море. Камни, ракушки, выглаженные осколки бутылок — Долли швыряла всё, что находила. Волны продолжали двигаться туда и обратно, не замечая ударов. Долли хотела ударить их сильнее, ей не хватало уже мелких булыжников. Она вцепилась в крупный валун, закопанный в песок. Чтобы поднять его, ей пришлось руками разгребать вокруг него мокрый песок, а волны гладили её руки, всё так же безропотно и нежно. Пошатываясь от тяжести, девушка подняла валун. Он был шероховатый и какой-то нелепый, вытянутый в разные стороны и неподходящий ни под одну форму. Долли замерла с ним, не зная, что делать и для чего откопала его. Он был слишком тяжёлым, чтобы швырнуть его. Она аккуратно опустила его обратно в воду и разрыдалась. Этот плоский мир с нависающим небом, в котором она стояла теперь, казался ей остриженным. Долли никто ничего не обещал, но она чувствовала себя так, будто её глупо обманули. Было слишком тихо, и эта тишина не касалась её, она просто была, был этот огромный пустой мир и в нём Долли, отдельная от всего. Ничто не зависело от неё, и её ничто не держало, как лишнюю деталь, выпавшую из механизма, продолжившего работу без неё. Она и не знала до этого момента, что чего-то отчаянно ждала от него. Теперь она видела этот сияющий от полноты мир, и его блеск слепил её. Всё вдруг оказалось не тем, чего она хотела, и некого было винить, не перед кем плакать, некому объявить обиду. Слёзы текли и текли, дышать было тяжело — дыхание сорвалось на всхлипы, губы растянулись в улыбке. Она плакала некрасиво и долго, без мыслей, подогревающих плач, — просто каждый раз, когда она вдыхала, что-то в ней сжималось и разрывалось с болью, вырываясь всхлипом. Всё это… Всего было слишком много. Пришлось убивать своих клонов, чтобы выжить, прятаться, убегать, играть в чужие игры… Она видела смерть отца, её мать не хотела запоминать её лица, лаборатории больше не было — всё сгорело. Гвоздика арестован. Камила потеряла рассудок. Долли виновата во всём. Она не хотела сбегать из лаборатории. Не знала, что это было нужно, но ей пришлось. И теперь, после всего, всё равно сделала бы то же самое. Чтобы также остаться одной, но испытывать от этого боль и знать, что она снова выбрала бы побег? Больно было даже от биения неуспокаивающегося сердца. В такт ему в голове вертелась мысль: «Свободна, по-настоящему свободна». Она снова была одна, но впервые это было без подвоха — внешнее одиночество приравнялось к внутреннему, превратившись в свободу. Ни для кого больше не было той Долли, которой предстояло умереть за мир, осуществляя план отца, не было той, что несла ответственность за клонов, той, в которой были заинтересовано правительство. Она впервые существовала только для себя. Она была живой. И это стоило слишком дорого. Ей было так больно, что она едва могла вдохнуть, а дышать теперь хотелось отчаянно. Собака, до этого увлечённая своей игрой, теперь заметила Долли. Она подошла к ней ближе, неуверенно виляя хвостом и уткнулась девушке в колени. Долли склонилась к собаке, почесала за ухом, продолжая плакать, но та не ушла — только фыркнула, когда слеза упала ей на нос. Долли пошла обратно на песок, села и, уткнувшись в опустившуюся рядом с ней собаку, тихо продолжила плакать. Пёс посидел, пока ему не наскучило, и убежал куда-то в сторону города. В это время хозяин прибрежного ресторана выносил ей потроха. Долли приложила к векам холодные кончики пальцев. Плакать больше не хотелось. Идти в мокрой обуви было неприятно. Она разулась и пошла к машине босиком. Она вернулась домой, когда уже стало темнеть. Солнце садилось теперь раньше. Долли занесла продукты в дом, свалила их у мойки, закрыла окна — теперь хотелось тепла. У окна в прихожей она задержалась, прежде чем закрыть его — она хотела бы теперь обнаружить, что за домом следят. Это значило бы, что есть тот, кто отдал приказ выполнять работу. Это значило бы, что он есть. А пока эта тишина сводила её с ума. Чугунная сковорода не спеша нагревалась на огне конфорки. Долли включила воду — на кухне она всегда шла неровным потоком, разлетаясь каплями по раковине. Девушка стряхнула воду с пальцев. Сковорода, залитая маслом, зашипела, отплёвываясь. Яйцо растеклось некрасиво, зато желток не лопнул и остался всем довольным шариком посередине. Долли хотела проткнуть его, чтобы он перестал быть таким радостным и идеальным, но остановилась, не дав ножу войти в жёлтое тельце. Её остановило простое открытие. Она не знала, что нравится ей больше — желток или белок. И не знала, нравится ли ей яичница вовсе. И вообще всё, что было на кухне, она не знала на вкус. Нравится ей или нет, вкусно ей или нет, хочет она или думает, что так надо. Ещё четыре яйца разбились в кастрюлю. Долли аккуратно выловила желтки и отложила их в красную миску, засыпав сахара и муки к белкам. Получалось, она всё ещё не знала ничего, пусть даже внешне выглядела так, словно понимает, что делает. Стол, заваленный продуктами, вскоре оказался заставленным едой. Долли посмотрела на часы — готовка заняла два часа. Есть Долли хотелось не очень — она впервые решала сама, что делать, и ещё не умела делать просто по желанию. Девушка только опустилась на диван в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Она подумала сначала, что это с улицы или у соседей, но тут же вспомнила, что соседей не было. Звук повторился. Долли открыла дверь и вместо приветствия произнесла с лёгким недовольством: — Я думала, ты не приедешь. — Ты такая гостеприимная, — съехидничал Марк. — Ты знал, к кому шёл, — она пожала плечи, притворяясь безразличной и готовясь захлопнуть перед его носом дверь, чтобы остановить его, если он решит сбежать. — А ты знала, кого звала, — он прошёл внутрь квартиры. Долли закрыла дверь и прошла за ним следом: — А я и не жалуюсь. Это ты хнычешь, что тебя обижают. — Голодные люди ранимые, — он свернул в ванную, Долли остановилась в проёме. — Надеюсь, это не от лица врача сказано, — она наблюдала за тем, как он методично мыл руки. — От какого лица? — Марк изобразил удивление, осмотрев себя в зеркале, — По-моему, лучше этого лица быть уже не может. Второе мне ни к чему. — Ты же когда ешь, молчишь, верно? Вот и иди, куда шёл, — она толкнула его в плечо, сдвигая в сторону кухни. Этому он не сопротивлялся, только спросил, был ли здесь Лео. Марк сел за стол и, не дожидаясь приглашения, стал накладывать себе в тарелку всё, что приглянулось. Долли наблюдала за ним некоторое время, а потом заговорила первой: — А на самом деле, ты будешь работать дальше? В больнице или… — Или? — он с особенным удовольствием протянул, — или вправлять носы… Как ты там говорила? — Ты тоже много что говорил… Знаешь, я думала, ты придёшь и мне захочется всё тебе рассказать. С самого начала. Про то, как там в лаборатории было, про отца, про всё остальное… — А теперь? — Я не знаю. Ты не собираешься сбегать? — она придала голосу показного холодка, но это всё равно был не вопрос, а просьба, почти мольба. Она очень боялась остаться одна. — Куда? — он огляделся, как будто маршрут ему предлагали выстроить прямо здесь. — Марк, я серьёзно, — она выхватила его вилку, мешая ему есть. — Я останусь, — походило больше на то, что он готов был сказать что угодно, чтобы ему вернули еду. Долли сощурилась с подозрением: — Почему? — Мне платят, — он ни капли не стеснялся это произнести. На самом деле, это было то единственно важное, что он мог озвучить. Ему платили. — Ты противный, я передумала, доедай и уходи. — Ладно. — Ладно? — Я уже потратил аванс. Уйти не получится, — «Ну же, Долли, соображай». — Тогда я буду над тобой издеваться. — Это как? — он отставил тарелку. Видимо, она и правда над ним уже издевалась. — Возьму и сбегу. А ты отчитывайся своему работодателю, который со мной на связь выходить не хочет. Передашь добрую весть. Нет, она всё поняла. Марк с некоторым облегчением произнёс: — А-а, это мне за него отдуваться? Долли прошла к окну, не ответив на его вопрос, постучала по подоконнику в задумчивости, вернулась к Марку, подвинула стул к нему ближе, села и выпалила, будто ей нужна была особая храбрость, чтобы задать вопрос в очередной раз: — Есть хоть что-то, что ты можешь мне сказать? — она знала, что он снова ответит нет. Она звонила ему по десять раз на день и задавала один и тот же вопрос с одним и тем же ответом. Он покачал головой. Ему было искренне жаль, но дать ей он не мог ничего. Ни слова, ни намёка. Никаких деталей. Пилот был категоричен в своих условиях. Никакой передачи информации Долли. Никаких связей с ней. Марк стал исключением в обмен на огромные уступки: порт, доступ в информационную базу института, склады на западе. Марк был единственным из людей Гвоздики, кому разрешено было теперь приближаться к девушке. Но и он был нем. Это всё, на что удалось договориться с руководством Временного совета Гвоздике. Долли уткнулась лбом в край столешницы. По крайней мере, если он ничего не может разглашать, значит, есть что сказать. Значит, Гвоздика жив.