Брак по расчёту

Особняк Реджины Миллс не был просто домом. Он был цитаделью, крепостью, построенной из камня, древесины твёрдых пород и непоколебимой воли. Вечерние тени, сползавшие с сосен, окружавших владение, окрашивали его фасад в сизо-лиловые тона, а многочисленные окна отражали угасающее небо, словно равнодушные глаза. Внутри царил безупречный, выстроенный до миллиметра порядок, пахнущий полиролью, восковыми свечами с ароматом бергамота и тишиной, которая порой звенела в ушах. Но сегодня вечером эта тишина была нарушена. Из кухни доносились непривычные звуки: грохот кастрюли, клацанье венчика о металлическую миску и сдержанное, но отчаянное ругательство. Воздух постепенно наполнялся новыми ароматами: томатным соусом с базиликом, картошкой фри, подгоревшим маслом и чем-то ещё — нервной энергией и сосредоточенным усилием. Эмма Свон, засучив рукава свитера, стояла посреди кухни, которая больше походила на лабораторию для молекулярной кухни, чем на место для домашнего приготовления еды. Перед ней на мраморной столешнице лежало открытое руководство «Итальянская кухня для начинающих», страницы которого уже были испачканы томатной пастой. Казалось, каждое движение даётся ей с боем. — Лазанья, — провозгласила она вазе с цветами, сидящей на табурете. — Почему именно лазанья? Почему не пицца? Пиццу я бы ещё поняла. Или пасту. Но нет, надо было «любимое семейное блюдо». Ваза, разумеется, молчала. Эмма вздохнула и принялась нарезать лук. Через пять минут она уже рыдала над разделочной доской, а её пальцы пахли так, будто она планировала химическую атаку. Именно в этот момент в кухню вошла Реджина. Она сменила деловой костюм на тёмные брюки и просторную шёлковую блузку сливового цвета. Её волосы были распущены, что делало её строгие черты лица мягче, почти уязвимыми. Она остановилась на пороге, наблюдая за хаосом. — Нужна помощь, дорогая? — спросила она, и в её голосе звучала смесь иронии и неподдельного интереса. Эмма вытерла слезящиеся глаза тыльной стороной ладони, оставив на щеке пятно томатной пасты. — Ты же говорила, я должна готовить её каждое воскресенье. Значит, должна уметь. Я разберусь. — Судя по запаху гари, твой «разбор» может закончиться вызовом пожарных, — сухо заметила Реджина, подходя ближе. Она заглянула в сотейник, где что-то тёмное и подозрительное пригорало ко дну. — Это… «соус болоньезе»? — Это была попытка, — мрачно сказала Эмма. — Кажется, я забыла слить жир с фарша. Реджина молча выключила плиту, взяла сотейник и отнесла его к раковине. Её движения были элегантными и точными. — Наша легенда гласит, что ты готовишь лазанью каждое воскресенье. Она не уточняет, съедобна ли она. Но ради желудков всех присутствующих, возможно, сегодня мы сделаем исключение и приготовим её вместе. Для первого «семейного» ужина хочется избежать пищевого отравления. Эмма хотела огрызнуться, но увидела в глазах Реджины не насмешку, а что-то похожее на предложение перемирия, на желание сделать что-то настоящее, а не сыгранное. — Ладно, — сдалась она. — Но только руководить процессом будешь ты. Я исполню. Как солдат. Так образовался их странный кулинарный дуэт. Реджина, к удивлению Эммы, оказалась знающим, хотя и педантичным инструктором. Она объясняла, как правильно обжаривать лук и чеснок («не до угольков, Эмма, золотистый цвет»), как выбирать специи, как готовить соус бешамель, который не свернётся комками. Их пальцы иногда соприкасались над миской, они передавали друг другу ножи и ложки, их взгляды встречались над паром от кастрюли. Это было неловко, местами смешно (когда Эмма уронила полпачки муки на пол, подняв белое облако), но в этом был странный, почти домашний ритм. — Знаешь, я никогда… не делала ничего подобного, — призналась Эмма, аккуратно выкладывая листы пасты в форму, как учила Реджина. — В моей жизни не было этих… семейных ритуалов. Ужин — это было что-то из микроволновки или пачка чипсов перед телевизором. Реджина, вытирая стол, на мгновение замерла. — У меня тоже не всегда было. До Генри, — тихо сказала она. — Всё было для вида. Обеды, приёмы. Еда как часть образа. А теперь… теперь иногда хочется, чтобы это было просто вкусно. И чтобы он улыбался, наедаясь до отвала. Они замолчали, каждая погрузилась в свои мысли. Лазанья отправилась в духовку, наполнив кухню обнадёживающим запахом сыра и томатов. Вскоре с верхнего этажа послышался стук шагов — лёгких, быстрых, знакомых. Генри сбежал по лестнице, его лицо было озарено любопытством и лёгкой тревогой. — Пахнет… интересно, — сказал он, заглядывая в кухню. — И… привет. — Привет, рядовой Миллс, — улыбнулась ему Эмма, и её улыбка на этот раз была совершенно естественной, лишённой напряжения игры. — Мы тут сражаемся с итальянской кухней. Кажется, пока побеждаем. Реджина наблюдала, как её сын нерешительно переступает порог, как его взгляд переходит с неё на Эмму, как он видит их обеих здесь, вместе, в неформальной, почти обыденной обстановке. Это была картина, которой суд требовал от неё, и ирония ситуации была горькой и острой. — Генри, — начала Реджина, подходя и кладя руку ему на плечо. — Нам нужно поговорить. Прежде чем мы сядем ужинать. Они переместились в гостиную, куда уже был переставлен Эммой букет подсолнухов. Их яркие лепестки казались дерзким вызовом строгому интерьеру. Реджина достала ту самую фотографию и положила её на журнальный столик. Она объяснила всё спокойно, без паники, но и без приукрашиваний: что их план — это не просто игра, что у него могут быть последствия, что кто-то уже проявляет к ним нездоровый интерес. Генри слушал внимательно, его брови были сведены вместе. Он взял фотографию, рассмотрел её. — Это похоже на объектив с теле-фото-линзой, — констатировал он на удивление взрослым тоном. — С крыши соседнего дома или из машины, припаркованной на дороге. — Возможно, — согласилась Эмма, впечатлённая его наблюдательностью. — Важно то, что мы должны быть осторожнее. Все вместе. И если ты когда-нибудь почувствуешь, что что-то не так, или увидишь кого-то подозрительного — сразу говори. Мне или маме. Генри кивнул, положив фотографию обратно. Он не выглядел испуганным. Скорее решительным и заинтересованным. — Значит, мы — команда, — сказал он просто. — Команда, которая должна всех перехитрить. Чтобы я остался здесь. В его словах не было сомнений. Была абсолютная вера в то, что они смогут. Эта вера согрела Реджину изнутри сильнее, чем любой камин. Ужин прошёл удивительно… легко. Лазанья получилась вполне съедобной, даже вкусной, как и картошка. Они сидели за большим обеденным столом в столовой с тёмным деревом и дорогими картинами на стенах. Реджина заняла своё обычное место во главе стола, но Эмма, вопреки протоколу, села не напротив, а сбоку, рядом с Генри. И это небольшое изменение сделало всё пространство менее формальным. Генри болтал о школе, о новом проекте по истории, который вела мисс Бланшар — о рыцарях и их кодексах чести. Он спросил Эмму, приходилось ли ей когда-нибудь быть «кем-то вроде рыцаря». Эмма задумалась, проводя вилкой по тарелке. — Рыцари, наверное, защищали слабых и искали правду, да? В каком-то смысле… да. Иногда я чувствую себя именно так. Только без доспехов и на «Жуке», а не на коне. — А мама как королева, — серьезно сказал Генри. — Она управляет городом. И защищает нас. Реджина, слушая это, почувствовала ком в горле. Её сын видел её не как тирана или холодную карьеристку, в чём его пыталась убедить Кора, а как правительницу, защитницу. И в его картину мира теперь вписывалась и Эмма — как её страж, её союзник. Это было настолько близко к правде их нынешнего положения, что граница между легендой и реальностью снова истончилась. После ужина, когда Генри ушёл делать уроки, а они с Эммой остались убирать со стола, раздался звонок в дверь. Реджина нахмурилась — в такой час не ждали гостей. На пороге стояла Руби, всё в той же короткой юбке, но теперь с небольшим бумажным пакетом в руках. — Не на ужин, не волнуйся, — сразу заявила она, увидев Реджину. — Я к Эмме. По делу. Эмма, услышав голос, вышла в прихожую. — Руби? Всё в порядке? — Да, да. Просто подумала… ты упомянула, что ищешь старые связи твоей… ну, её матери, — она кивнула на Реджину. — У меня есть двоюродный брат. Он работает водителем грузовика, развозит товары для нескольких магазинов, включая тот, что принадлежит её семье. Он не самый разговорчивый, но если его правильно подпоить… он иногда болтает о странных «подарках», которые таскают на склад Коры. Не по накладным. Думаю, тебе стоит с ним поболтать. Это была ценная информация. Возможно, первая ниточка к реальному компромату на Кору. Эмма почувствовала прилив адреналина. — Спасибо, Руби. Это… очень важно. — Не за что. Брат, как и я иногда, тусуется в «Тёмной лошадке» по пятницам. Будешь там — представлю. А это… — она протянула пакет. — Бабушка передала. Остатки вишнёвого пирога. Сказала: «Пусть мальчик попробует, раз у него сейчас дома такое… оживление». Реджина взяла пакет, тронутая этим неожиданным жестом от вечно ворчливой Бабушки. — Поблагодари её. И… заходи как-нибудь на чай. Официально. Руби ухмыльнулась. — Посмотрим. Не скучайте тут в вашем замке. После её ухода в доме снова воцарилась тишина, но теперь она была другого качества — не пустая, а наполненная смыслом прошедшего дня. Они вдвоём вернулись в гостиную. Лазанья, Генри, фотография, визит Руби — день был насыщенным. Эмма опустилась на диван, сняла ботинки и поджала под себя ноги. Реджина села в кресло напротив, наблюдая за огнём в камине. — Ты хорошо с ним справилась, — тихо сказала Реджина. — С Генри. Ты говорила с ним не как с ребёнком, а как со взрослым. Он это ценит. — Он классный парень, — просто ответила Эмма. — И он тебя обожает. Это видно за версту. Вот за что, чёрт возьми, его хотят забрать… В её голосе прозвучала ярость, искренняя и жгучая. Реджина посмотрела на неё. — Ты рискуешь. Из-за этой фотографии. Если кто-то начнёт копать… — Я знала, на что шла, — прервала её Эмма. — И я не собираюсь сходить с дистанции. Особенно теперь, когда у нас может появиться реальный козырь против Коры. Завтра начну искать этого брата Руби. Они снова замолчали. В камине потрескивали поленья. Реджина размышляла о странности этого союза. Она наняла Эмму как инструмент, как холодного профессионала. Но теперь этот профессионал сидел на её диване в носках, гневно защищая её сына, принеся в её безупречный дом не только угрозу разоблачения, но и подсолнухи, и запах подгоревшего, но совместно приготовленного ужина, и связь с людьми вроде Руби, которые были настоящими в этом городе фальши. — Эмма, — начала Реджина, подбирая слова. — Я… ценю то, что ты делаешь. Не только как нанятый специалист. А как… — она запнулась. — Как сообщник по преступлению? — Эмма улыбнулась, но в её улыбке не было насмешки. — Как партнёр, — закончила Реджина, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. Эмма встретила её взгляд. Зелёные глаза детектива в отблесках огня казались глубокими, как лесная чаща. — Партнёры, так партнёры, — кивнула она. — Значит, завтра — на поиски грузовика и пьяного водилы. А сегодня… мы заслужили этот пирог. И, кстати, у меня есть идея насчёт нашей следующей «публичной вылазки». — Какая? — насторожилась Реджина. — Придёшь в субботу в библиотеку на чтение для детей. Я случайно подслушала, как Мэри Маргарет агитирует волонтёров. Ты, мэр, придёшь поддержать культурное мероприятие. А я, твоя «жена», буду рядом, помогать с книгами и смотреть на тебя с обожанием. Идеальный образец гражданской и семейной идиллии. И Генри будет там — он поможет. Реджина представила эту картину: она, читающая детям, Эмма рядом, Генри где-то среди полок. Это было опасно. Это было публично. И это было… правильно. — Хорошо, — согласилась она. — Значит, в субботу мы идём в библиотеку. А сейчас… действительно, пора за пирогом. Прежде чем Генри найдёт его и съест в одиночку. Когда они вошли на кухню, Генри уже сидел там с тремя тарелками. — Я слышал про пирог, — заявил он без тени смущения. — И подумал, что надо всё сделать по-честному. И они сели втроём за кухонный стол, при свете одной лампы, ели вишнёвый пирог Бабушки и смеялись над тем, как Эмма пыталась отмыть соус с потолка. В эту минуту, в этой маленькой, освещённой островке кухне, игра отступила, оставив после себя нечто тёплое, хрупкое и бесконечно настоящее. И Реджина, ловя на себе взгляд Эммы, полный понимания и какой-то новой, тихой солидарности, поняла, что боится уже не только потерять сына. Она начала бояться того дня, когда этой женщине придётся уйти, и в её цитадели снова воцарятся безупречный порядок и оглушающая тишина. После плотного ужина и чая с пирогом, Генри стал зевать и они втроём поднялись в его комнату, чтоб уложить его спать. Реджина, подоткнув под сына одеяло, наклонилась и поцеловала Генри в лоб. — Спокойной ночи, солнышко, — с нежностью сказала она. — Спи крепко. — Спокойной ночи, мам, — улыбаясь сквозь накатывающий сон, произнёс Генри. — И тебе, Эмма. — Вольно рядовой, сладких снов. Дверь за ними закрылась после пяти минут медленного и завороженного наблюдения за засыпающим и таким очаровательным Генри. Обе женщины чувствовали, что, во что бы то ни стало, должны защитить этого ребёнка от жестокости мира. Затем они вернулись на первый этаж. Реджина неспешно откупорила бутылку её фирменного сидра, который она лично готовила из яблок, что росли в саду за особняком. Эмма смотрела на языки пламени, её лицо в полумраке казалось расслабленным, без привычной защитной брони и иронии во взгляде. — Знаешь, что самое смешное? — начала она вдруг, не глядя на Реджину. — Я сегодня, когда резала этот чёртов лук, подумала: «А ведь у меня никогда не было своего рецепта». Ни семейного, ни любимого. В детских домах еда была… топливом. Потом — чем придётся. А тут я стою и священнодействую над соусом, как будто от этого зависит мировой порядок. Реджина медленно повернула в пальцах бокал с сидром. — Миропорядок, возможно, и нет. А вот восприятие судьями «домашнего очага» — да. Но я понимаю, о чём ты. До Генри… мои кулинарные эксперименты ограничивались выбором кейтеринга для официальных приёмов. Всё должно было быть безупречным, но безликим. Как фон. — А что было… для души? — спросила Эмма, наконец посмотрев на неё. — Не для мэра. Для тебя. Реджины. Вопрос был настолько прямым и неожиданным, что Реджина отпила сидр, чтобы выиграть секунду. Говорить о себе «просто так» не было в её правилах. — Сад, — наконец выдохнула она. — Яблони. Особенно весной, когда они цветут. Это… неконтролируемая красота. Ты можешь обрезать, удобрять, но не можешь заставить каждый бутон раскрыться по твоему желанию. И запах… он заглушает всё. Даже запах бумаг, споров, этой вечной политической пыли. Там, в саду, я чувствую себя просто… человеком. Иногда. Она умолкла, будто испугавшись собственной откровенности. Эмма слушала, не шелохнувшись. — У меня было дерево, — тихо сказала Эмма. — Не моё, конечно. Во дворе приюта. Старый клён с толстым суком, на который можно было залезть и сидеть, свесив ноги. Оттуда было видно дорогу. Я представляла, что по ней приедет кто-то… и заберёт меня. Сидела там часами. Пока однажды сук не сломался подо мной, и я не свалилась, сломав руку. Медсестра тогда сказала: «Вот что бывает, когда слишком высоко забираешься и слишком многого ждёшь». Голос её был ровным, без жалости к себе, но Реджина услышала в нём отзвук той старой, детской боли, которая никогда не заживает до конца. — Ужасная женщина, — резко высказалась Реджина, и в её глазах вспыхнул знакомый, холодный гнев. — Обычная. Таких много, — пожала плечами Эмма. — А потом… потом я перестала ждать, что кто-то придёт. Стала сама уходить. Сбегать. Искать свои собственные дороги. — И находила? — Находила проблемы, в основном, — Эмма усмехнулась. — Но также — что я быстрая, что я могу постоять за себя. Что мир огромен и страшен, но в нём есть лозейки, куда можно протиснуться, если быть достаточно упрямой. А что… что было твоим «сломанным суком»? — Она посмотрела на Реджину прямо. — До того как стать «просто человеком в саду»? Реджина замерла. Никто не задавал ей таких вопросов. Никто не копал так глубоко. Она чувствовала, как старые, тщательно забаррикадированные воспоминания шевелятся за стеной. — Моя мать, — прозвучало тише шороха горящих углей. — Она… верила в совершенство. В безупречность. Быть второй, быть «достаточно хорошей» — было поражением. Любовь… нужно было заслужить. Соответствием её стандартам. Я научилась этому рано. И я преуспела. Но цена… — она сделала паузу, её взгляд был прикован к огню, но видела она явно что-то другое. — Цена заключалась в том, что я перестала понимать, где заканчивается игра для неё и начинаюсь я сама. Кто я, если не то, что она хотела видеть? Ответа не было. Долгое время. — А потом появился Генри, — закончила за неё Эмма. Реджина кивнула, и в этом движении была огромная, немыслимая ранее благодарность за то, что её поняли без лишних слов. — С ним… не нужно было играть роль идеальной дочери. Нужно было просто быть его мамой. Иногда усталой, иногда раздражённой, иногда не знающей ответа. И это было… свободой. Самой настоящей. Он любил меня не за безупречность. А просто так. Они снова замолчали. Тишина была уже не тяжёлой, а насыщенной, наполненной значением сказанного. Эмма потянулась к своему бокалу. — Знаешь, я всегда думала, что у людей вроде тебя… всё иначе. Всё сложено в шкафчики, расставлено по полочкам. Никаких сломанных сучьев. — У всех есть сломанные сучья, Эмма, — мягко сказала Реджина. — Просто у одних они спрятаны за высокими заборами и ухоженными садами. У других — торчат наружу, как обломанные кости. Но боль… она везде одинаковая. Эмма смотрела на неё, и в её зелёных глазах что-то изменилось — исчезла последняя тень отстранённости, профессиональной оценки. Осталось только понимание. — Мы с тобой, — медленно произнесла Эмма, — как два острова, построившие мост из обломков своих же кораблей. Абсурдный, шаткий мост. Но, чёрт возьми, он пока держится. Реджина позволила себе улыбнуться — усталой, но настоящей улыбкой. — Держится, потому что у него общий груз. Генри. — Да, — согласилась Эмма. Но потом добавила, почти шёпотом: — Не только Генри. Их взгляды встретились и замерли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей. В этих словах, в этом признании чего-то большего, чем договор, повисла новая, пугающая и волнующая реальность. Они больше не были просто мэром и детективом, сообщницами по авантюре. Они стали двумя женщинами, увидевшими друг в друге отражение собственных ран и силы, которая позволила эти раны пережить. — Завтра будет тяжёлый день, — наконец сказала Реджина, отводя взгляд. — Тебе нужно быть осторожной с этим водителем. — Я всегда осторожна, — Эмма снова надела маску лёгкой бравады, но теперь это было уже не совсем убедительно. — А сегодня… сегодня было неплохо. Даже с подгоревшим соусом. — Неплохо, — согласилась Реджина, поднимаясь. — Спокойной ночи, Эмма. — Спокойной ночи, Реджина. И когда она вышла из гостиной, оставив Эмму одну с догорающим огнём, в воздухе осталось ощущение чего-то важного, что было сказано и чего-то ещё более важного, что осталось невысказанным. Мост из обломков оказался прочнее, чем они думали. И это пугало их обеих ещё больше, чем любая фотография или угроза со стороны Коры. Потому что в опасности теперь было нечто большее, чем опека над ребёнком. В опасности были их тщательно выстроенные, одинокие крепости, в которые кто-то начал медленно, но верно прокладывать путь.