Брак по расчёту

Утро после визита федералов не наступило — оно прокралось, как вор. Серое, безразличное небо вползло в окна особняка Миллс, заливая комнаты холодным, рассеянным светом, в котором даже знакомые предметы отбрасывали странные, растянутые тени. Тишина в доме была особого рода: густая, тягучая, словно пропитанная неслышимым гулом тревоги. Она не успокаивала, а давила на барабанные перепонки, заставляя прислушиваться к каждому шороху за окном. Эмма стояла на кухне, прислонившись спиной к столешнице из холодного гранита. В руке она сжимала телефон, большой палец замер над экраном, готовый в любую секунду обновить пустой чат. Сообщение для Руби было отправлено час назад — зашифрованным, через одноразовый канал, с просьбой, которая в иных обстоятельствах показалась бы параноидальной: найти эксперта по микроэлектронике, абсолютно независимого, не связанного ни с какими официальными структурами, готового проанализировать артефакт и дать заключение, которое будет выглядеть убедительно в суде. Заключение, которое превратит сказку в киберпреступление. Цена не имела значения. Ответа не было. Эта тишина со стороны Руби была хуже любой угрозы — она означала либо невозможность, либо крайнюю опасность предприятия. Каждая беззвучная минута затягивала петлю на шее. Эмма чувствовала её холодное прикосновение на коже. В кабинете Реджина вела свою битву. Телефонная трубка, прижатая к уху, казалась раскалённой. Голос её адвоката, Лео, обычно бархатный и уверенный, сейчас доносился откуда-то издалека, словно сквозь пузырь нарастающей паники. — …и они вполне могут наложить арест не только на муниципальные счета, Реджина, но и на твои личные. В рамках расследования мошенничества с целью влияния на исход дела об опеке это стандартная процедура. Ордер получить — плёвое дело, учитывая, что они уже здесь… Реджина закрыла глаза, чувствуя, как под веками пульсирует напряжённая головная боль. Она смотрела не на свой роскошный кабинет, а на пустоту за окном, где в серой дымке угадывались очертания спящего сада. — Они не шутят, Лео. Я это поняла с первой секунды. — Тогда и ты не шути. Полная прозрачность в том, что они могут проверить легально. И полная стена во всём, что касается… неофициального. Твоих личных заметок, дневников, переписки. Особенно с Эммой. Любое письмо может быть истолковано как доказательство сговора. — У нас нет сговора, — автоматически возразила Реджина, но даже ей её голос показался плоским, бутафорским. — Неважно, — отрезал Лео. — Важно, как это выглядит. А выглядит это как стремительный брак мэра с частным детективом с криминальным прошлым на фоне войны с могущественной матерью и местным олигархом. Сценарий для дешёвого триллера, только вот играют в него профессионалы с очень реальными полномочиями. Он вздохнул, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую Реджина слышала впервые за все годы их знакомства. — Держись, Реджи. И держи Эмму поближе. Вам нужно быть идеально синхронизированными. Одна ошибка — и они разорвут вашу легенду на лоскуты. Положив трубку, она долго сидела, уставившись в полированную поверхность стола, в которой смутно отражалось её собственное искажённое усталостью лицо. Легенда. Какое точное слово. Вся их жизнь в последние месяцы была легендой, красивой и хрупкой, как стеклянный шар. И вот пришли те, кто не верит в сказки, вооружённые не магией, а кодексами и ордерами. Они разобьют этот шар просто потому, что могут. Она вышла в холл. Эмма стояла там же, у монитора безопасности. На экране, разбитом на четыре квадрата, в одном из них застыл тот самый тёмный седан. Теперь в нём явно различались две фигуры. Рыжеволосая Рейес за рулём, её поза была прямой, воинственной, взгляд скользил по улице с методичной беспощадностью хищницы. На пассажирском сиденье — Джонс. Он полулежал, его тёмная голова была откинута на подголовник, глаза, казалось, были закрыты. Но Реджина не обманывалась — этот человек не спал. Он наблюдал. И его наблюдение было, возможно, опаснее активной агрессии его напарницы. — Они даже не пытаются скрываться, — проговорила Эмма, не отрываясь от экрана. Её голос был низким, аналитическим. — Классическое давление. Хотят, чтобы мы знали, что каждое наше движение фиксируется. Чтобы мы нервничали, делали ошибки. — Они преуспевают, — сухо констатировала Реджина. Она подошла к кофемашине, её движения были резкими, отрывистыми. Звук шипящего пара нарушил гнетущую тишину. Она налила две чашки, протянула одну Эмме. Их пальцы встретились на тёплом фарфоре. Контакт длился мгновение, но в нём был целый словарь невысказанного: страх, усталость, и та самая синхронность, о которой говорил Лео. Они не сплетали пальцы, не искали утешения. Они просто подтверждали факт: ты здесь. Я здесь. Мы вместе в этой западне. В этот момент резко зазвонил домофон. Звонок был не со стороны главных ворот, а со стороны боковой калитки, ведущей в сад. На чёрно-белом экране возникло лицо Мэри Маргарет Бланшар. Обычно розовощёкое, озарённое доброй улыбкой, сейчас оно было пепельно-серым, глаза расширены от испуга. — Реджина? Эмма? Пожалуйста, это срочно. Впустите меня. Учительница ворвалась в холл, словно за ней гналась свора бездомных собак. Её пальцы вцепились в ручку потрёпанной кожаной сумки так, что костяшки побелели. От неё пахло дождём и холодным потом страха. — Они были. В школе. Сразу как открылась, — она заговорила, задыхаясь, слова вылетали пулемётной очередью. — Джонс и Рейес. Предъявили какие-то бумаги, прошли в мой кабинет… Они забрали всё. Всё! Все психолого-педагогические карты Генри, мои отчёты о его успеваемости, даже рисунки, которые он делал на уроках. Особенно те, где был дом, дерево, семья… Мэри Маргарет сделала глоток воздуха, её взгляд метался между Реджиной и Эммой, ища спасения, которого они не могли дать. — Агент Рейес… она задавала вопросы. Не о Генри как об ученике. О Генри как об… объекте. «Замечали ли вы резкие перемены в его поведении с тех пор, как в доме появилась мисс Свон?», «Высказывал ли он когда-нибудь страх или неприязнь по отношению к своей бабушке?», «Кажется ли вам, что мэр Миллс находится под чрезмерным влиянием своей новой партнёрши?». Она содрогнулась. — Она смотрела на меня, когда я отвечала. Так смотрит патологоанатом на вскрытый труп — без эмоций, только фиксируя данные. Я сказала, что Генри замечательный, чуткий мальчик, что с появлением Эммы он расцвёл… Но в её глазах я прочитала только одно: либо я наивная дура, либо лгущая сообщница. И ещё… они спрашивали о финансировании. О пожертвованиях от Коры Миллс в школьный фонд. И от мистера Голда. Я… мне пришлось показать все платёжки. У них был ордер. Простите, я не могла никак возразить. Реджина почувствовала, как ледяная волна паники прокатилась по её спине. Они методично собирали пазл, где каждый кусочек — пожертвование, контракт, служебная записка — складывался в картину коррупционной сети. Сети, в центре которой, по их логике, находилась она, Реджина Миллс, мэр, борющаяся за независимость от тех, кто эту сеть сплёл. — Спасибо, Мэри Маргарет, — голос Реджины звучал ровно, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Вы сделали всё, что могли. Они действуют строго по протоколу, сеют максимальное сомнение везде, где могут. Это их работа. — Но это же неправильно! — вырвалось у учительницы, и в её глазах блеснули слёзы беспомощной ярости. — Они превращают добро в зло, правду в ложь! — В их мире, — тихо сказала Эмма, всё ещё не отрываясь от экрана наблюдения, где в машине Рейес что-то писала в блокноте, — нет добра и зла. Есть улики и их интерпретация. А интерпретировать они умеют. После ухода Мэри Маргарет, оставившей после себя тяжёлый шлейф тревоги, в доме снова воцарилась тишина. Она длилась недолго. Телефон Эммы завибрировал — звонок от Марко. Его голос, обычно громкий и раскатистый, звучал приглушённо, сдавленно, будто он говорил из укрытия. — Эмма, слушай. Они тут были. На верфи. Приперлись с самого утра, как призраки. Показали корочки, сказали — «сотрудничество или сокрытие». Спрашивали про ночные рейсы, про ящики, что я разгружал для Голда. Я… я показал им то фото. То самое, с твоей камеры. Они забрали его. Сказали — «вещественное доказательство номер один». И предупредили, что если я вдруг вспомню ещё что-то и не сообщу… — Он замолчал, и в тишине было слышно его тяжёлое дыхание. — Я не могу, Эмма. У меня семья. Мне жаль. — Ничего, Марко, — быстро сказала Эмма, стараясь, чтобы в голосе не просочилась горечь. — Ты всё сделал правильно. Спасибо, что предупредил. Она положила трубку. Ещё один союзник, ещё одна ниточка, ведущая к правде, оборвана под грузом федерального авторитета. Они оставались в осаждённой крепости, а лазутчиков одного за одним выкуривали из окрестных лесов. К полудню давление достигло нового пика. Позвонила секретарь из мэрии, её голос дрожал, словно она сообщала о смерти. — Мэр Миллс, они… они здесь. В вашем кабинете. Агенты. У них ордер на изъятие всей документации по муниципальным контрактам за последние пять лет. И по бюджетным ассигнациям. Они сказали… — голос секретаря сорвался в шёпот, — …что это часть расследования возможных коррупционных схем с использованием служебного положения. Реджина стояла посреди своего холла, и ей казалось, что пол уходит из-под ног. Они не просто следили и опрашивали. Они начали штурм её цитадели, её профессиональной жизни. Пять лет контрактов. Голд наверняка уже позаботился о том, чтобы в этой кипе бумаг нашлись те, что с её подписью, но с сомнительными условиями. Подделка? Возможно. Но чтобы доказать это, нужны месяцы. А у ФБР были часы, чтобы сделать выводы. — Пусть работают, Марта, — выдавила она, и её собственный голос показался ей чужим, записанным на плёнку. — Полное сотрудничество. Ничего не скрывать, ничего не утаивать, не препятствовать. И… ничего не комментировать. Она опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, уронив голову на руки. Отчаяние, холодное и липкое, подбиралось к горлу. Эмма подошла, села рядом, не касаясь её. — Они ищут мотив, — проговорила Эмма, глядя в пространство перед собой. — Деньги, власть, месть. Что-то, что можно упаковать в отчёт и предъявить суду. Им всё равно, настоящий он или сфабрикованный. Их задача — построить логичную версию. А версия «мэр в сговоре с частным детективом против собственной матери и местного бизнесмена из-за денег и опеки» — очень даже логичная. В этот момент, словно в ответ на её мрачные мысли, телефон Эммы тихо пропищал — пришло сообщение. От Руби. — Запланировала тебе стрижку на завтра, 14:00, у моего знакомого мастера. Адрес в пригороде, вышлю позже. Он специалист по сложному окрашиванию. Будь осторожна — в городе говорят, у парикмахерской плохая репутация. Она показала экран Реджине. Та прочитала, и её лицо исказила гримаса ужаса. — Нет. Эмма, нет. Они за каждым нашим шагом следят. Седан у ворот — это только верхушка айсберга. У них наверняка прослушка, слежка за вызовами… Они вычислят тебя за минуту. — А если я останусь? — Эмма повернулась к ней, и в её глазах горел тот самый упрямый, бесстрашный огонёк, который когда-то заставил Реджину предложить ей сделку. — Тогда мы так и будем сидеть здесь, пока они не соорудят из нас идеальных козлов отпущения. Плата — наш единственный шанс. Единственное доказательство, что Голд занимается не просто давлением, а чем-то технологичным, незаконным, что выходит за рамки Сторибрука. Без неё мы просто две странные женщины с неприятным прошлым и ребёнком, на которого претендует богатая бабушка. История для жёлтой прессы, не более. Они замерли, смотря друг другу в глаза, разделённые пропастью этого решения. Вдруг наверху скрипнула дверь. На лестнице, в пижаме с динозаврами, стоял Генри. Он выглядел помятым, по-детски уязвимым, но его взгляд был ясным и слишком взрослым для его лет. — Они всё ещё там? — тихо спросил он, не глядя в окно, а глядя прямо на них, словно уже зная ответ. — Да, милый, — сказала Реджина, и её голос наконец дрогнул, сдавленный материнской болью. — Но это не значит, что они правы. Это просто… правила их игры. — Агент Джонс, — произнёс Генри задумчиво, — когда он вчера смотрел на меня… он не смотрел как они все. — Как они все? — переспросила Эмма. — Как на проблему. Или на вещь. Или на улику. Он смотрел… — Генри нахмурился, подбирая слова. — Как будто вспоминал. Как будто видел кого-то похожего раньше. Эта деталь, брошенная ребёнком, повисла в воздухе странной, тревожной нотой. Но размышлять было некогда. День катился дальше, неумолимый и тяжёлый. Во второй половине дня пришло официальное письмо из семейного суда — слушания по опекунству временно откладывались по запросу федеральных властей до завершения предварительного расследования. Это была горькая, ядовитая пилюля. Время они выиграли. Но какой ценой? Теперь их семья была официально под колпаком у уголовного расследования. Любое движение, любое слово могло быть использовано против них в суде по опеке. Кора добилась своего — поставила под сомнение саму возможность Реджины быть стабильным, надёжным, законопослушным родителем. К вечеру, когда Генри после долгих уговоров и рассказа на ночь (Эмма читала ему что-то про рыцарей, её голос был ровным, только пальцы слишком сильно сжимали книгу) наконец уснул, напряжение в доме достигло точки, за которой начинается тихое безумие. Эмма разложила на кухонном столе карту окрестностей, изучая маршрут. Уйти пешком через сад, перелезть через заднюю ограду в точке, скрытой разросшейся бузиной, дойти до старой лесной дороги, где в заброшенном охотничьем домике Дэвид оставил для неё «пикап» — старую, невзрачную, но исправную машину. Дальше — нужно было искать глухие дороги, избегая основных трасс и камер. Риск был колоссальным. Шанс успеха — призрачным, почти что нереальным. Реджина молча наблюдала за ней из дверного проёма, опираясь на косяк. Она смотрела, как склоняется над картой светлая голова Эммы, как нервно подрагивает мышца на её скуле, как тонкие, сильные пальцы чертят невидимые линии по бумаге. И внезапно, из самой глубины измотанной души, вырвался вопрос, который она больше не могла держать в себе. — Почему? Эмма вздрогнула, подняла голову. — Что «почему»? — Всё это. Этот безумный риск. Контракт давно выполнен и даже перевыполнен. Деньги… они уже явно не имеют значения. Почему ты до сих пор здесь? Почему собираешься лезть в самое пекло? Вопрос прозвучал голо, беззащитно. Он срывал последние покровы с их странных, вынужденных отношений. Эмма отложила карандаш, медленно выпрямилась. Она встретилась с Реджиной взглядом, и в её зелёных глазах не было привычной насмешки или брони. Была только усталость и абсолютная, невыносимая правда. — Потому что он мне нравится, — сказала она просто. — Генри. Потому что я смотрю на него и вижу себя, лет двадцать назад. Такой же непоседа... Только у него есть ты. А у меня никого не было. И если я могу быть тем, кого ему не хватало… то, может быть, это как-то исправит что-то во мне. Не знаю. Глупость. — Это ведь не всё, — прошептала Реджина. Она сделала шаг вперёд, в свет луча кухонной лампы. — Это не может быть всё. Пространство между ними сжалось, наполнившись гулом невысказанного. Эмма не отводила глаз. — Нет. Не всё. Я делаю это, — она сделала паузу, подбирая слова с необычной для себя осторожностью, — потому что когда ты смотришь на меня, как вчера… перед тем, как они пришли… Я забываю, кто я, откуда и зачем здесь. Я забываю, что всё это началось со лжи. Весь этот цирк с браком, угрозами… он куда-то проваливается. И остаётся только это. Ты. И это чувство… оно единственное, что кажется настоящим в этой проклятой, вывернутой наизнанку реальности. Оно не из контракта. Оно моё. Она не двинулась с места, не сделала жеста. Она просто выложила это на стол, между картой и карандашами, как последнюю, самую ценную улику. Признание не в любви — в доверии. В том, что за всей игрой и расчётом скрывалось нечто настоящее и хрупкое. Реджина не ответила. Она стояла, и слёзы — тихие, беззвучные, от которых она даже не пыталась избавиться — текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на слишком бледной от нервной усталости коже. Она не плакала от жалости или страха. Она плакала от облегчения. Потому что это «настоящее» было и её единственной правдой. — Я боюсь, — выдохнула она, и её голос сломался на этом простом, страшном слове. — Боюсь потерять его. Боюсь, что всё это — наш дом, эта странная семья, что получилась… что всё это рассыплется. Боюсь, что ты уедешь завтра и… не вернёшься. Или вернёшься не той. Или не сможешь вернуться вообще. — Я вернусь, — сказала Эмма. Твёрдо. Без тени сомнения. — Обещаю. Но они обе знали — в Сторибруке обещания были валютой с самым коротким сроком годности.

***

Ночь была долгой и тревожной. Реджина провела её, сидя в кресле в комнате Генри, слушая его ровное дыхание и далёкий, навязчивый шум дождя за окном. Эмма пыталась спать, но сон приходил урывками, наполненный обрывками кошмаров: погони по тёмным лесам, лица агентов, искажённые в крике, и холодное прикосновение металла платы в кармане. Утро было немногим лучше. Дождь не утихал, превращая мир за окном в мутную, шевелящуюся, мрачную акварель. Седан на улице сменился — теперь за рулём сидела одна Рейес. Рыжие волосы были убраны в тот же тугой, отвратительный в своей безупречности пучок, лицо оставалось каменным под маской тотальной концентрации. Джонса не было видно. Эта перемена насторожила Эмму больше, чем их совместное присутствие. Где он? Что делает? Она оделась во всё тёмное, непромокаемое. Проверила, на месте ли плата, спрятанная в специальный внутренний карман куртки. В последний раз обсудила с Реджиной кодовые фразы для смс: «Осветлила корни» — встреча прошла успешно, возвращаюсь. «Задерживаюсь, краска плохо легла» — проблемы, но я в порядке. «Получилось просто ужасно» — опасность, не возвращайся, спасай Генри. — Всё будет хорошо, — сказала Реджина у парадной двери, и это звучало как заклинание, в которое она отчаянно пыталась поверить. — Всё будет, — поправила её Эмма с кривой, ободряющей улыбкой. — Держи фронт. Она выскользнула через потайную дверь в зимнем саду — узкую, замаскированную под панель с резьбой по дереву, о которой знали лишь Реджина и старый садовник, давно уже не работавший в поместье. Холодный, влажный воздух сада ударил в лицо. Дождь тут был тише, приглушённый листвой, но от этого не менее пронизывающий кости холодом. Эмма, пригнувшись, метнулась вдоль живой изгороди, её силуэт растворялся в серой пелене. Она достигла каменной ограды в дальнем углу, нашла знакомый выступ, перемахнула через неё с ловкостью, которая прослеживалась после нескольких лет побегов из приютов и погонь. С другой стороны её ждал мокрый, пахнущий прелой листвой и сырой землёй лес. Она не оглядывалась. Оглядываться было нельзя. Пути назад больше не было. Реджина, оставшись одна, почувствовала, как тишина дома сомкнулась над ней, плотная и удушающая. Она подошла к окну в гостиной, отодвинула край тяжёлой портьеры ровно на сантиметр. Рейес в машине что-то говорила в телефон, её лицо было оживлённым, почти торжествующим. Она ничего не заметила. Пока что. Прошло два часа. Часы на камине отсчитывали секунды с невыносимой медлительностью. Реджина пыталась занять себя чем угодно — разобрать почту, проверить уроки Генри, но её мысли были там, на размытых дождём дорогах, ведущих прочь от Сторибрука. Телефон лежал рядом, мёртвый и молчаливый. И вдруг — не звонок в домофон, а резкий, властный стук в парадную дверь. Непредсказуемо. Не по сценарию. Сердце Реджины ёкнуло, упав куда-то в пятки. Она подошла к монитору. На пороге под зонтом-тростью стоял агент Килиан Джонс. Один. Его тёмные волосы были слегка тронуты влагой, на плечах кожаной куртки темнели пятна от дождя. Он смотрел прямо в камеру, его лицо было спокойным, почти отстранённым. Она открыла. Он не стал входить сразу, позволив порыву холодного, влажного воздуха ворваться в холл. — Мэр Миллс. Извините за беспокойство. Можно на несколько минут? — Входите, агент Джонс, — сказала Реджина, отступая и стараясь, чтобы голос звучал ровно. Килиан шагнул внутрь, сложил зонт, поставил его в медную тумбу. Его движения были плавными, неспешными. Он огляделся, его взгляд — острый, аналитический — скользнул по пустому холлу, по лестнице, по приоткрытой двери в кабинет. Он искал что-то. Или кого-то. — Мисс Свон не присоединится к нам? — спросил он нейтрально, снимая перчатки. — Она… в душе, — солгала Реджина, и тут же поймала себя на мысли, насколько это прозрачно и глупо. — Понятно, — произнёс Джонс, и в уголке его рта дрогнула едва уловимая тень чего-то — понимания? Иронии? — Я пришёл без моей напарницы, мэр Миллс. Полагаю, вы уже заметили её отсутствие на посту. Агент Рейес в данный момент оформляет запросы на вашу финансовую историю в нескольких банках. Она… весьма целеустремлённый следователь. Он сделал паузу, давая словам осесть. — А я пришёл, потому что у нас с ней, кажется, разное понимание этой ситуации. Реджина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не допрос. Это было нечто иное. — И какое же понимание у вас, агент Джонс? — спросила она, приглашая жестом пройти в кабинет. Он последовал за ней, сел в кресло для посетителей, отклонившись назад, приняв позу, которую сложно было назвать официальной. Но расслабленность была обманчивой — Реджина видела, как внимательны его глаза. — Я думаю, что вы с мисс Свон оказались в эпицентре чего-то гораздо более масштабного и… аномального, чем стандартная коррупционная схема или семейный конфликт. Я думаю, что Мистер Голд и Миссис Миллс — не просто антагонисты. Они ключевые фигуры в системе, природу которой я пока не могу понять. И я думаю, что вы это знаете. Но говорить об этом боитесь, потому что правда звучит как клинический бред, за который даже самого здравомыслящего человека закроют в мягкой комнате. Он говорил тихо, откровенно. Слишком откровенно для агента ФБР. Реджина замерла, чувствуя, как под ногами снова заходила ходуном почва. Он копал не там, где Рейес. Он смотрел в самую суть. — Вы строите смелые теории, агент. На чём они основаны? На интуиции? — Отчасти. А ещё на странных совпадениях. Например, я сегодня утром, пока агент Рейес готовила финансовые запросы, посетил ваш городской архив. Официально Сторибрук был основан в 1867 году. Но, знаете, что интересно? Все документы до 1974 года… они выглядят подозрительно. Бумага правильной степени ветхости, чернила выцвели как надо… но почерк, формулировки, даже состав чернил при поверхностном анализе слишком однородны. Как будто вся история города до определённого момента была написана одним человеком. Один раз. И не в XIX веке. Это дорогая, ювелирная работа по фальсификации. Зачем? 1974. Год, который жжёным клеймом стоял в «Хрониках Основания». Год яблони, ритуала, пробуждения силы или наложения проклятия. Реджина почувствовала, как кровь отливает от лица. Она судорожно сглотнула. — Я… понятия не имею, о чём вы. Возможно, реставрация документов… — Нет, — мягко, но неумолимо перебил он. — Не реставрация. Создание с нуля. И это ещё не всё. Я видел этот символ. Тот, что на плате, которую вы с мисс Свон изъяли. Он сделал паузу, его голубые глаза приковались к её лицу, выискивая малейшую реакцию. — Я видел его раньше. В деле, которое было спущено в архив по недостатку доказательств. Дело о пропавшей археологической экспедиции в национальном парке «Редвуд» в 1998 году. Группа искала следы неизученных индейских культур. Нашли что-то… другое. Их лагерь был обнаружен пустым. Палатки стояли, еда на столах, оборудование на месте. Людей не было. Единственное, что нашли странного — несколько осколков керамики с выцарапанным знаком. Таким же. А единственного выжившего — молодого студента-антрополога — нашли в пяти милях от лагеря. В состоянии тяжёлой диссоциативной амнезии. Он не помнил ни своего имени, ни того, что произошло. Он твердил только одно слово, снова и снова: «Дверь». Тишина в кабинете стала физической, давящей на уши. Реджина сидела, боясь пошевелиться, боясь, что её лицо выдаст шок, который потрясал её до самого основания. Дверь. То же слово, что и в бреду Генри. То, что искали в его голове Кора и Голд. Связь выходила за пределы Сторибрука. Она была древнее, страшнее. И непонятнее. — Почему… — её голос сорвался, и она начала снова, заставляя себя говорить. — Почему вы говорите мне это, агент Джонс? Вы должны следовать процедуре, делиться с напарницей… — Потому что агент Рейес верит только в то, что можно пощупать, взвесить и вписать в отчёт по форме 302. Она увидит в этом совпадении случайность, а в моих подозрениях — профессиональную деформацию. А я… — он отвёл взгляд, впервые за весь разговор глянув в окно, на стекающие струи дождя. — За восемнадцать лет в бюро я сталкивался с вещами, которые не вписываются ни в один учебник по криминалистике. Случаями, где логика билась о стену, а ответ лежал где-то за её пределами. И я научился доверять своему чутью. И ещё… — он снова посмотрел на неё, и в его взгляде была не профессиональная оценка, а что-то человеческое, почти теплое. — Я видел, как вы смотрите на этого мальчика. И как он смотрит на мисс Свон. Это не спектакль. Это не мошенничество. Это… семья. Настоящая. И я не позволю своим коллегам, пусть даже невольно, разрушить её ради того, чтобы поставить галочку в очередном «громком деле», если у меня есть хоть малейшая возможность этого избежать. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака свою визитную карточку. На обратной стороне, аккуратным почерком, был написан номер мобильного телефона. — Подумайте. И передайте мисс Свон. Когда она… вернётся из душа. Он встал, его движения снова стали плавными и уверенными. На пороге кабинета он обернулся. — Будьте осторожны, мэр Миллс. С кем бы вы ни имели дело… это не местные хулиганы. И, судя по всему, не обычные преступники. Удачи. Он ушёл так же тихо, как и появился, оставив после себя запах влажной кожи, дорогого мыла и неразрешимых вопросов. Реджина стояла посреди кабинета, сжимая в пальцах маленький прямоугольник картона. На нём был написан ключ к возможному союзнику. Или к самой изощрённой ловушке. Раскол прошёл не только по линии ФБР. Он прошёл по линии доверия, по линии реальности, и теперь они обе — Реджина в своём осаждённом особняке и Эмма в этом грязном гараже на краю чужого города — стояли на краю своей собственной бездны, связанные только тончайшей нитью надежды и невысказанного чувства. А часы, отсчитывавшие время до следующего удара судьбы, тикали всё громче.