Брак по расчёту

Дождь был не явлением природы, а состоянием мира. Он не падал с неба — он висел в воздухе, микроскопическая ледяная взвесь, проникающая под одежду, въедающаяся в кожу, затуманивающая взгляд. Лес за задней оградой особняка Миллс поглотил Эмму мгновенно, как губка впитывает каплю. Один миг — её тёмная фигура мелькнула на фоне мокрого камня, следующий — только колышущиеся ветви бузины и капли, сорвавшиеся с листьев в унисон с её прыжком. Реджина, затаив дыхание, наблюдала с экрана монитора в прихожей, как на улице, в ста метрах от калитки, бездвижный силуэт агента Рейес за рулём седана не дрогнул. Рыжие волосы, собранные в безупречный шар, были едва видны. Секунда. Две. Десять. Ничего. Слежка не среагировала. Первый, крошечный, невероятный просчёт. Или ловушка? Реджина прижала ладонь к холодному экрану, как будто могла через него передать часть своего тепла, своей силы той, что сейчас пробиралась по мокрой чаще. В горле стоял ком — не страха даже, а чего-то более древнего, животного, того инстинкта, когда одна половина стаи уходит на охоту, а другая остаётся караулить логово. Она впервые с абсолютной, оголённой ясностью осознала: если Эмма не вернётся, её мир, тот хрупкий, новый мир, что они с Генри начали строить на обломках старого, рассыплется в прах. Не потому что не будет защиты. А потому что не будет её. Она отшатнулась от экрана, резко развернулась и почти побежала в кабинет, на ходу нащупывая в кармане карточку Джонса. Холодный картон обжёг пальцы. Союзник? Провокатор? Единственная соломинка. Она набрала номер, слушая длинные гудки, каждый из которых отдавался уколом в виске. — Джонс, — голос в трубке был ровным, без намёка на сон, хотя на часах было без двадцати семь утра. — Она ушла, — выпалила Реджина, не называя имён. — Через сад. Короткая пауза. На другом конце слышался едва уловимый скрип кресла. — Я знаю. — Вы… что? Как? — У вас на заборе, в полутора метрах от земли, с западной стороны, есть трещина в камне. В ней — след от ботинка, размер 38, свежий. Грязь ещё влажная. Агент Рейес смотрит на ворота, а не на периметр. Я проверил перед своим уходом. Реджина облокотилась о стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он знал. И не остановил. Не доложил напарнице. — Почему? — прошептала она. — Потому что если она везёт то, что, как я подозреваю, она везёт, то это может быть единственным способом переломить ход этого дела в вашу пользу. Моя напарница уже составила ментальную обвинительную речь. Ей нужен только последний гвоздь. Ваша задача — не дать ей этот гвоздь. А найти свой. — А ваша задача? — в голосе Реджины прозвучала жёсткость. — Узнать правду. Всю. Даже ту, которая не укладывается в отчёт. Держитесь, мэр Миллс. И постарайтесь не давать поводов моей коллеге сегодня. У неё… нервный день. Он положил трубку. «Нервный день». Угроза, завёрнутая в бумажку нейтральной констатации. Реджина опустила голову на руки. Запах полированного дерева стола, дорогого лака, смешался с едва уловимым ароматом её духов — тёмным, горьковатым. Всё здесь, в этом кабинете, кричало о контроле, о власти, о выстраеваемой годами крепости. И всё это оказалось карточным домиком перед лицом ситуации, которая душила со всех сторон. Шум дождя за окном был её единственным сопровождением. Он заглушал тиканье часов, биение собственного сердца. Она сидела так, неизвестно сколько, пока тихий стук в дверь не заставил её вздрогнуть. — Мама? Генри стоял на пороге, в пижаме, с взъерошенными волосами. В его глазах не было детской сонливости — только та же натянутая, тревожная ясность, что и у неё. — Эммы нет? — Она… уехала по делам, — солгала Реджина, и ложь застряла в городе колючим комом. — Ненадолго. — Люди в машине ещё там? — Да. Он кивнул, как будто это было единственное, что ещё удерживало мир от окончательного распада. Подошёл, прижался к её плечу. Она обняла его, вдыхая запах детского шампуня и чистого хлопка. Этот запах был её молитвой. — Она сильная, правда? — тихо спросил Генри. — Сильнее, чем кажется, солнышко, — ответила Реджина, и это была самая чистая правда за весь день.

***

Тем временем Эмма превратилась в тень, в скользкий мокрый призрак, движущийся сквозь чащу. Лес здесь не был диким — он был ухоженным, парковым, но дождь и ранний час превратили его в лабиринт из серых стволов и хлёстких ветвей. Вода затекала за воротник, промокающие джинсы тяжелели с каждым шагом, но холод был лишь фоном. Всё её существо было сведено до пяти чувств, обострённых до предела: слух ловил каждый шорох — не погони, а просто жизни этого места, скрип дерева, всплеск воды в придорожной канаве; зрение выхватывало малейшее движение в периферии; обоняние — запах влажной земли, гниющих листьев, и где-то вдалеке, сквозь пелену, — выхлопных газов с шоссе. Она была машиной по выживанию, и это состояние было ей до мучительного знакомо. Оно возвращало её в те годы, когда единственным законом было не попасться. Через сорок минут похода через лес она вышла на узкую проселочную дорогу, затерянную между полей. Здесь, в полуразвалившемся охотничьем домике, пахнущем плесенью и мышами, её ждал пикап Дэвида. Ключ под ковриком. Двигатель, после трёх прокруток, завёлся с сиплым кашлем. Тёплый, спёртый воздух из печки, пахнущий пылью и старым бензином, стал первой роскошью за этот день. Эмма выдохнула, позволив себе на секунду закрыть глаза. Потом потянулась к телефону, чтобы отправить Реджине кодовое «старт», но остановилась. Радиомолчание. До конца. Дорога была кошмаром. Дождь не утихал, превращая асфальт в чёрное зеркало, в котором слепяще отражались фары редких встречных машин. «Пикап» вилял на струях воды, мелкий гравий с обочин барабанил по днищу. Она ехала, вцепившись в руль, суставы пальцев побелели. Мысли метались. Плата во внутреннем кармане куртки давила на ребро, как талисман и как доказательство будущего преступления. Что, если эксперт ничего не поймёт? Что, если это просто кусок железа? Что, если у Руби будут проблемы после этого? Сомнения грызли изнутри, но их перебивало одно — образ Реджины в холле, её пальцы, сжимающие чашку, её глаза, полные той же немой ярости и надежды. И смех Генри. Ради этого стоит рискнуть. Ради них. Навигатор вывел её на промзону. Место, где когда-то кипела жизнь завода, а теперь царила ржавая агония. Заброшенные цеха с выбитыми стёклами походили на черепа гигантских механических зверей. Грязь, лужи маслянистой воды, горы металлолома. Адрес, присланный Руби, вёл к одному из таких сараев — длинному, низкому зданию из сизого от времени бетона, с громадными воротами, на которых висел амбарный замок, покрытый рыжей коррозией. Рядом — калитка. Она была приоткрыта. Эмма заглушила двигатель в сотне метров, за углом соседнего склада. Тишина, нарушаемая только дробью дождя по жестяной крыше, была зловещей. Она вышла, щёлкнула фонариком на телефоне. Ни души. Подойдя к калитке, она заглянула внутрь. Полумрак, пропахший машинным маслом, озоном и… кофе. Свет горел в глубине, падая из-за какой-то перегородки. — Закрой за собой, дождь нальёт, — раздался голос из темноты. Он был сиплым, безэмоциональным, словно голос самого этого места. Эмма вздрогнула, но вошла, щёлкнула замком калитки изнутри. Гараж представлял собой царство хаоса, который лишь на первый взгляд выглядел беспорядочным. Повсюду стеллажи с ящиками, старыми мониторами, коробками с микросхемами. В центре — рабочий стол, заваленный паяльным оборудованием, осциллографами, несколькими открытыми системными блоками. Возле стола, на вращающемся стуле, сидел человек. Невысокий, тощий, в застиранном свитере поверх клетчатой рубашки. Лицо — бледное, почти прозрачное, с тёмными мешками под глазами и острым, хищным носом. Волосы, тёмные и сальные, висели прядями. Он не смотрел на неё, уставившись в экран монитора, где бежали строки зелёного кода. — Руби сказала, ты привезёшь игрушку, — произнёс он, наконец повернувшись. Его глаза были чёрными, слишком живыми для этого мёртвого лица. — Показывай. Эмма, не говоря ни слова, расстегнула куртку, достала плату, завернутую в антистатический пакет. Положила на стол рядом с его клавиатурой. Он взял её длинными, тонкими пальцами с обкусанными ногтями, повертел под светом лампы. Брови поползли вверх. — О-го. Это не с барахолки. — Что это? — спросила Эмма, не в силах больше терпеть. — Молчи. Мешаешь. Он включил мощную лупу на гибком штативе, уткнулся в плату. Потом взял тонкий щуп, стал водить по дорожкам, что-то бормоча себе под нос. Полчаса тишины, нарушаемой только жужжанием вентиляторов и мерным стуком дождя по крыше. Эмма стояла, прислонившись к стеллажу, чувствуя, как адреналин сменяется ледяным, выматывающим ожиданием. Наконец, он откинулся на спинку стула. — Кастомная сборка. Высший пилотаж. Несерийные компоненты, часть из них — военного или аэрокосмического грейда, лет десять, как устарели, но не для гражданского рынка. Видишь эти модули? — он ткнул пальцем. — Это не просто приёмники-передатчики. Это дешифраторы сигналов с элементами адаптивного интерфейса. Проще говоря, эта штука не просто слушает. Она учится понимать, с чем работает, и подстраивается. Как ключ, который подпиливается под замок в процессе прокрутки. — Для чего? — Для тотального контроля над системой, в которую она вживлена. Сетевой трафик, видео, аудио… а здесь, — он перевернул плату, показал на крошечный, почти невидимый чип, — самое интересное. Биодатчик. Снимает показания с окружающей среды. Температуру, влажность, электромагнитный фон. Зачем? Не знаю. Может, для синхронизации, может, для активации по определённым условиям. Эмма почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это было одновременно хуже и лучше, чем она надеялась. Хуже — потому что подтверждало невероятную изощрённость Голда. Лучше — потому что это была конкретная, технологичная улика. — А это что? — она указала на едва заметные насечки по краям платы, похожие на руны. Эксперт (Руби назвала его «Стилист», для прикрытия) прищурился, взял мощную линзу. — Декорация. Или… нет. Это не лазерная гравировка. Это… впаяно в структуру. Как водяной знак. Странно. Форма не соответствует никакому известному протоколу. Похоже на… руны, да. Но зачем? — Он пожал плечами. — Может, чей-то шифр. Но зачем она — я не знаю. Я дам тебе распечатку. Спектральный анализ, предположительное назначение компонентов. Но слушай сюда, девочка. — Он впервые посмотрел на неё прямо, и в его чёрных глазах вспыхнул огонёк трезвого, циничного предупреждения. — Такие игрушки делают не для взлома камер в парке. Это уровень государственного шпионажа или очень-очень дорогого частного заказа. Тот, у кого это было, играет в игры, где проигравших стирают. Ты уверена, что хочешь с этим связываться? — Я уже связалась, — хрипло сказала Эмма. — Давай распечатку. Пока принтер на столе с скрежетом выдавал листы, Эмма почувствовала зуд между лопатками — древний инстинкт, предупреждающий о взгляде. Она резко обернулась к зарешёченному окну у ворот. Ничего. Только струи дождя по грязному стеклу. Но ощущение не покидало. — Готово, — «Стилист» сложил листы в плотный конверт, сунул его ей в руки. — Исчезай. И не упоминай, где была. Я тебя не знаю. Ничего не было. Она кивнула, сунула конверт внутрь куртки, рядом с платой. Повернулась к выходу. И в этот момент в окне мелькнула тень. Чёткая, человеческая. Не её. — Чёрт, — выдохнула она. — Что? — «Стилист» насторожился. — Уходи через чёрный ход. Если он есть. — Есть, — он кивнул к дальней стене, заваленной хламом. — Люк в полу. Ведёт в подвал соседнего цеха. Но… — Вали! — прошипела Эмма, уже двигаясь к калитке не прямо, а вдоль стены, используя станки как укрытие. Она приоткрыла калитку на сантиметр. На промокшей площадке перед гаражом стояли двое. Не в костюмах, значит не агенты. Мускулистые парни в тёмных ветровках, капюшоны надвинуты на лица. Один что-то говорил в рацию. Они смотрели прямо на её автомобиль, припаркованный за углом. Люди Голда. Они вычислили её. Возможно, следили за Руби. Возможно, просто перекрыли все возможные пути к независимым экспертам в радиусе ста миль. Адреналин ударил в кровь, острый и чистый. Бежать через чёрный ход? Но тогда они войдут сюда, найдут «Стилиста», может, даже отнимут копии анализа. Нет. Нужен отвлекающий манёвр. Она огляделась. На столе рядом валялся большой, ржавый гаечный ключ. Она схватила его, взвесила в руке. Глупо. Отчаянно. Но другого выхода не было. Эмма распахнула калитку и вышла под дождь. — Ищите кого-то? — крикнула она, заставляя голос звучать дерзко, громко. Оба мужчины вздрогнули, развернулись. Их лица под капюшонами были невыразительными, профессиональными. — Мисс Свон. Мистер Голд просил передать кое-что, — сказал тот, что поближе, делая шаг вперёд. — Я не принимаю посылок без уведомления, — огрызнулась блондинка, отступая к своей машине, но не прямо, а по дуге, уводя их взгляд от гаража. Второй мужчина двинулся, чтобы отрезать ей путь. Эмма с силой швырнула гаечный ключ в лобовое стекло ближайшей припаркованной неподалёку машины. Грохот разбитого стекла прокатился по пустырю, неестественно громко в окружающей тишине. На секунду их внимание дрогнуло. Эмма метнулась не к своей машине, а в противоположную сторону, в лабиринт ржавых контейнеров и штабелей труб. — За ней! — прорычал один из них. Началась погоня. Лужи, грязь, скользкий металл. Дыхание рвалось из груди горячими клубами, смешиваясь с ледяным паром. Она ныряла между штабелями, слыша за спиной тяжёлый топот и ругань. Её преимущество — знание местности? Нет. Его не было. Только инстинкты и отчаяние. Она свернула за угол и упёрлась в глухую стену цеха. Тупик. «Идиотка!» — пронеслось в голове. Она обернулась. Двое преследователей, замедлив шаг, приближались, рассекая дождевую пелену, как акулы. Один достал что-то из кармана — не оружие, а шокер, его концы синевато сверкнули. И тут из-за угла соседнего здания, с визгом шин, вылетел грузовик с прицепом. Водитель, видимо, объезжавший пробку, не ожидал увидеть людей посреди промзоны. Он резко затормозил, фура пошла боком по мокрому асфальту. На секунду всё смешалось — грохот, крик водителя, брызги грязной воды. Эмма, не раздумывая, рванула в образовавшийся проход между кабиной грузовика и стеной, проскочила на другую сторону дороги. Она увидела свой «пикап» и ринулась к нему. Десять метров. Пять. Она влетела в машину, завела её с пол-оборота. В зеркале заднего вида мелькнули фигуры, выбегающие из-за грузовика. Она дала по газам. Автомобиль рванул вперёд, шины взвыли, выбросив фонтаны воды. Ещё секунда — и она выехала на более-менее оживлённую улицу, смешалась с потоком машин. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Руки тряслись. Но конверт и плата были при ней. Она сделала это. Только сейчас она позволила себе взглянуть на телефон. Ни звонков, ни сообщений от Реджины. Хорошо. Значит, дома пока тихо. Она выбралась на загородное шоссе, ведущее обратно к Сторибруку. Дождь, наконец, начал стихать, превращаясь в моросящую изморось. Напряжение медленно отступало, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Она включила печку на полную, пытаясь согреть закоченевшие пальцы. И не заметила, как из-за поворота, соблюдая дистанцию, за ней выехал тёмный внедорожник.

***

В особняке Миллс время текло словно тяжёлый, застывающий сироп. Реджина пыталась заниматься Генри — уроки, игра в шахматы, но её мысли витали где-то далеко, на мокрых дорогах. Каждые пять минут она украдкой проверяла телефон. Тишина. Это должно было быть хорошо. Значит, всё по плану. Генри, в конце концов, устав от её рассеянности, ушёл в свою комнату рисовать. Брюнетка осталась одна в гостиной, глядя на панорамное окно, за которым седан ФБР был всё так же неподвижен. Внезапно машина ожила. Дверь со стороны водителя открылась, и агент Рейес вышла на улицу. Неспешно, под чёрным зонтом, она направилась не к воротам, а вдоль забора, будто совершая прогулку. Её рыжие волосы, собранные в пучок, были единственным ярким пятном в сером пейзаже. Она остановилась, подняла голову, и её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по фасаду дома, по окнам. Он остановился на том самом, где стояла Реджина. Они смотрели друг на друга сквозь стекло и дождь. Рейес не улыбнулась, не кивнула. Она просто смотрела. Две секунды. Пять. Потом развернулась и так же неспешно пошла обратно к машине. Это было психологическое оружие. И оно било точно в цель. Через полчаса раздался звонок в домофон. На экране — незнакомое лицо курьера с огромным букетом лилий. Белых, восковых, пахнущих омерзительно сладким, похоронным ароматом. — Для миссис Миллс, — пробормотал курьер. — Оставьте у ворот, — автоматически сказала Реджина. — Нужна подпись. У неё сжалось всё внутри. Она надела пальто, вышла. Дождь тут же принялся стегать по лицу ледяными иглами. Курьер протянул ей планшет для подписи и букет. Среди цветов торчала маленькая, изысканная карточка. Почерк Коры, бисерный и чёткий: «В тяжёлые времена семья должна быть вместе. Думаю о тебе. И о нём. Мама.» Яд. Чистейший, концентрированный яд. Притворная забота, которая в контексте происходящего звучала как открытая насмешка и угроза. Реджина едва не швырнула букет в грязь. Но не стала. Она взяла его, кивнула курьеру, вернулась в дом. В холле она сунула лилии в первую попавшуюся вазу, даже не распаковав, и оставила их там — мрачное, дурно пахнущее предзнаменование. Она только поднялась наверх, как внизу снова зазвонил домофон. На этот раз — сухой, официальный мужской голос. — Мэр Миллс? Это помощник судьи Спенсера. Уведомляю вас, что на основании предоставленных материалов (здесь он сделал многозначительную паузу) назначена независимая психолого-педагогическая экспертиза несовершеннолетнего Генри Миллса. Дата будет сообщена дополнительно. Ребёнок должен быть готов к визиту специалистов в течение 72 часов с момента уведомления. — Каких материалов? — сорвалось у Реджины, хотя она уже знала ответ. — Это вне моей компетенции. С уважением. Она опустила трубку, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна бессилия. Они действовали с двух сторон. ФБР копало под неё как под чиновника, Кора — как под мать. И они сжимали тиски синхронно. В этот момент на её телефон пришло смс от неизвестного номера. Три слова: «Смотрите новости. Канал 7.» С предчувствием беды она включила телевизор в кабинете. На экране — улыбающаяся ведущая утренних новостей. — … продолжаем тему скандала в тихом Сторибруке. Напомним, мэр города, Реджина Миллс, и её недавно обретённая супруга, бывший частный детектив Эмма Свон, находятся под пристальным вниманием федеральных властей в связи с расследованием возможных финансовых нарушений и дела об опеке над сыном мэра. Наш корреспондент взял короткое интервью у матери мэра, известной филантропки Коры Миллс. На экране возникла Кора. Идеально одетая, с выражением озабоченной скорби на лице. — Я, как и любой любящий родственник, глубоко переживаю за свою дочь и, конечно, за моего внука, Генри. Я верю, что Реджина хочет для него только лучшего. Но, к сожалению, она всегда была склонна к… импульсивным решениям. Особенно под влиянием сильных личностей. Я молюсь, чтобы власти разобрались во всём этом как можно быстрее и чтобы мой внук был в безопасности. Семья — это самое важное. Ложь была настолько искусной, настолько пронизанной фальшивым теплом, что от неё тошнило. Кора не просто давила — она вела пиар-кампанию. Формировала общественное мнение. Реджина выключила телевизор, охваченная приступом такой ярости, что у неё потемнело в глазах. Она схватила первую попавшуюся под руку вещь — хрустальную пепельницу с каминной полки — и с силой швырнула её в стену. Осколки со звоном разлетелись по паркету. На шум прибежал Генри. Он замер в дверях, увидев осколки и её трясущиеся руки. — Мама? Это «мама», сказанное испуганным шёпотом, пронзило её, как нож. Она обернулась, и ярость резко сменилась всепоглощающим стыдом. — Всё… всё в порядке, милый. Я… просто уронила. — Эмма вернётся? — спросил он, и в его голосе была та же трещина, что и в её душе. Реджина не выдержала. Она опустилась на колени среди осколков и заключила его в объятия, прижав к себе так сильно, как будто хотела вдавить обратно в своё тело, укрыть от всего мира. — Она вернётся. Она обещала. Но верила ли она сама в это обещание сейчас, когда стены рушились со всех сторон?

***

Эмма была в тридцати минутах от Сторибрука, когда заметила внедорожник. Тёмный «Рэм» с тонировкой. Он не приближался, не пытался обогнать. Он просто был там, на постоянной дистанции в три-четыре машины. Слишком аккуратно, чтобы быть случайностью. «Снова они», — подумала она с холодной яростью. Усталость, напряжение, страх — всё это переплавилось в одно желание: добраться до дома. До них. Она прибавила скорость. «Рэм» сделал то же самое. Она съехала на более узкую, извилистую дорогу, надеясь оторваться. Внедорожник последовал. Дождь почти прекратился, но асфальт оставался зеркальным. Дорога петляла среди холмов, уходя в лесной массив. Эмма знала этот участок — впереди был крутой поворот с плохой видимостью. Она сбросила газ, готовясь к манёвру. И в этот момент из-за поворота на встречку, нарушая все правила, вылетела огромная фура с прицепом. Водитель, видимо, уснул или потерял управление, машину вынесло на её полосу. Свон резко вывернула руль вправо, в сторону обочины. «Пикап» занесло. Шины завизжали, потеряв сцепление с мокрым асфальтом. Она боролась с рулём, чувствуя, как машина перестаёт слушаться, как её несёт к откосу, заросшему деревьями. Удар был оглушительным, но сдавленным — не лоб в лоб, а скользящий, боковой. Она врезалась в заднюю часть фуры, её машину крутануло, отбросило в сторону. Голова с силой ударилась о боковое окно. Стекло не разбилось, но мир на мгновение погрузился в молочно-белую пелену, полную искр. Звуки — скрежет металла, грохот, собственный крик — слились в один оглушительный рёв. Потом тишина. Тишина и боль. Острая, пульсирующая боль в левом плече, в голове. Запах. Едкий, химический запах раскрывшейся подушки безопасности, смешанный с запахом гари, бензина и влажной земли. Эмма открыла глаза. Мир лежал на боку. Лобовое стекло было в паутине трещин. За его пределами — перекошенный ствол дерева и кусок смятого зелёного крыла её машины. Двигатель заглох. Где-то шипела паром разорванная система охлаждения. Она пошевелилась. Ноги свободны. Руки… левая отзывалась пронзительной болью при попытке пошевелить. Вывих? Ушиб? Неважно. Нужно выбраться. Она отстегнула ремень, с трудом отжала дверь, которая скрипела и не хотела открываться. Выползла наружу, на мокрую траву. Над головой — серое небо сквозь чёрные ветви. Вдалеке, на дороге, горели аварийные огни фуры. Водитель, бледный, выскочил из кабины, что-то кричал в телефон. И стоял «Рэм». Из него вышли те двое. Они не спешили на помощь. Они смотрели на неё. Один из них начал медленно приближаться. Паника, чистая и дикая, ударила в виски. Не сейчас. Не здесь. Она потянулась внутрь машины, к куртке, висевшей на крючке. Конверт. Плата. Её пальцы нащупали бумагу и холодный пластик. Она вытащила их, сунула за пазуху свитера. И рванула прочь от дороги, в лес, прижимая повреждённую руку к груди, спасая не столько себя, сколько добытые доказательства. Бежать было мучительно тяжело. Каждый шаг отдавался болью в плече, в голове кружилось. Она спотыкалась о корни, хваталась за влажные стволы деревьев, слушая, как за спиной раздаются тяжёлые шаги и приглушённые голоса: «…там!». Лес поглотил её, но он же скрывал и преследователей. Она не знала, сколько бежала. Может, десять минут, может, тридцать. Когда силы окончательно оставили её, она рухнула на поросшую мхом землю за огромным пнем, в заросли папоротника. Дышала, хватая ртом влажный, холодный воздух, прислушиваясь. Тишина. Только капли с листьев, далёкий, приглушённый вой сирены — скорая, полиция. Они, наверное, отступили, не решившись углубляться далеко, зная, что она ранена и без транспорта. Нужно было звонить. Реджине. Но телефон… Она ощупала карманы. Его не было. Выпал в машине или при бегстве. Она была отрезана от мира. Отчаяние, чёрное и густое, подступило к горлу. Она сидела на мокрой земле, прижимая к себе вырванные у судьбы бумаги, и понимала, что до дома — ещё несколько миль по лесу. С повреждённой рукой, в полуобморочном состоянии. Шансы были ничтожны. А потом она услышала хруст ветки. Не осторожный, а громкий, словно нарочитый. Она замерла, вжавшись в пень. Из-за деревьев вышел он. Агент Килиан Джонс. В тёмном пальто, без зонта, его тёмные волосы были влажными от тумана, лицо — непроницаемым. В руке он держал её телефон. — Похоже, вы его обронили, мисс Свон, — сказал он спокойно, остановившись в паре метров. — На обочине, рядом с вашей… сильно пострадавшей машиной. Эмма не ответила. Она смотрела на него, оценивая, готовая в любой момент снова броситься в бегство. — Успокойтесь. Те, кто преследовал вас, уехали. Их спугнули сирены. Полиция занята водителем фуры. — Он сделал шаг ближе, протягивая телефон. — Я отслеживал ваш сигнал. Когда он пропал, а затем появился в лесу… я понял, что что-то пошло не так. Агент Рейес в городе, она допрашивает Марко. У меня было… время. Эмма медленно, недоверчиво взяла телефон. Экран был цел. — Почему? — её голос звучал хрипло, сломанно. — Потому что вы везёте то, что может спасти вас и вашу семью. И похоронить Голда. И потому что я дал слово мэру Миллс, она там с ума сходит от волнения. — Он посмотрел на её прижатую руку, на грязь на лице. — Вы ранены. Сможете идти? — Должна, — отрезала Эмма, пытаясь подняться. Боль пронзила плечо, она пошатнулась. Джонс молча снял своё пальто, накинул ей на плечи поверх её куртки. — Моя машина в полумиле, на лесной дороге. Если сможете дойти — я довезу вас до окраины Сторибрука. Дальше — сами. Наша встреча не должна быть задокументирована. Они шли молча. Эмма, стиснув зубы, превозмогая боль, каждым шагом приближаясь к дому. Джонс шёл рядом, не предлагая помощь, но готовый её поддержать. В его молчании не было угрозы. Была сосредоточенная, профессиональная целеустремлённость. — Эксперт… что он сказал? — спросил он наконец. — Всё, что вы хотели услышать. Военные технологии. Дешифраторы. Биодатчики. И странные знаки, — выдохнула Эмма. Он кивнул, как будто это лишь подтверждало его гипотезы. — Хорошо. Отдайте отчёт Реджине. Пусть она, как мэр, завтра утром официально передаст его мне и Рейес как «новые улики, обнаруженные в ходе собственного расследования». Это легализует их. И сместит фокус. Рейес не сможет проигнорировать такое. — А вы? — Я буду на вашей стороне. Пока вы играете по моим правилам. И пока ваша правда не окажется безумием. Они вышли на грунтовку, где стоял его автомобиль — не служебный седан, а личный, старый «Форд». Он довёз её до старой мельницы на въезде в Сторибрук. — Сюда больше не ходите, — сказала она, вылезая и возвращая ему пальто. — Не собирался, — он ответил. И перед тем как закрыть дверь, добавил: — Берегите себя, мисс Свон. Вы сейчас — живое доказательство. А это самый опасный вид доказательств. Он уехал. Блондинка, оставшись одна, пошла по знакомым задворкам, переулкам, минуя центр. Дом был уже близко. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Она думала только о тёплом свете в окнах, о лице Реджины, о голосе Генри.

***

Она увидела особняк, когда уже стемнело. Окна горели. Седан ФБР всё ещё стоял на месте. Свон, используя последние силы, обошла его по дальнему периметру, перелезла через забор в том же месте, что и утром, и упала в мокрые кусты рододендрона под окнами столовой. Подниматься по стремянке на веранду второго этажа, где была дверь в её старую комнату (теперь — кабинет), было пыткой. Она делала это одной рукой, зажимая конверт в зубах. Наконец, она дотянулась до ручки. Незаперта. Она ввалилась внутрь, в темноту, и рухнула на пол, не в силах сделать шаг. Холодный паркет стал ей причалом. Шаги в коридоре. Быстрые, тревожные. Дверь распахнулась, и в проёме, залитая светом из холла, возникла Реджина. Её лицо было искажено таким страхом, такой надеждой и такой болью, что Эмма едва не зарыдала. — Эмма! Боже… что с тобой?! Реджина бросилась к ней, опустилась на колени, её руки потянулись к её лицу, к плечу, не зная, куда прикоснуться, боясь причинить боль. — Всё… в порядке, — прошептала Эмма, пытаясь улыбнуться. — Привезла… отчёт. Она судорожно вытащила из-за пазухи смятый, но сухой конверт, протянула его. — Генри? — спросила она первым делом. — Спит. Эмма, ты вся в крови… — Не моя. Вроде. Машина… не важно. Реджина взяла конверт, отложила его в сторону, не глядя. Всё её внимание было приковано к Эмме. К её бледному лицу, к тёмной полосе запёкшейся крови на виске, к неестественно вывернутому плечу. — Нужен врач. — Нет. Никаких врачей. Джонс… он помог. Он знает. Объясню потом. Реджина поняла, что спорить бесполезно. Она осторожно помогла Эмме подняться, повела её в ванную комнату. Там, при ярком свете, она увидела все повреждения: огромный синяк на плече, ссадину на виске, мелкие, почти по всему телу, царапины. Она молча взяла аптечку, начала обрабатывать раны. Её движения были удивительно нежными, точными. Вата с антисептиком жгла, но Эмма не моргала. Она смотрела в лицо Реджины, сосредоточенное, прекрасное в своей абсолютной серьезности. Видела следы слёз под глазами, новую морщинку у губ. Видела всё. — Они были на телевидении. Кора. Они хотят забрать Генри на экспертизу, — тихо, монотонно рассказывала Миллс, пока работала. — Присылала цветы. ФБР роется в моих бумагах. А я… я сидела здесь и не знала, жива ли ты. В её голосе не было упрёка. Была только обнажённая, невыносимая правда того, что она пережила. Эмма протянула свою здоровую руку, накрыла ею руку Реджины, замершую с бинтом. — Я обещала вернуться. (Продолжение сцены в ванной комнате после того, как Реджина начала обрабатывать раны Эммы). ...Реджина встретилась с ней взглядом. И в её тёмных, глубоких глазах что-то надломилось, рухнула последняя плотина. Не с грохотом, а с тихим, внутренним стоном, который застрял у неё в горле. Всё — страх, ярость, отчаяние, долгие недели напряжения, невысказанные слова, нерешённые чувства — всё это поднялось кверху густой, горькой волной, и единственным шлюзом, единственным выходом было вот это: Эмма, сидящая перед ней на краю ванны, бледная, испачканная, но живая. Невероятно, чудом живая. Эмма протянула свою здоровую руку, накрыла ею руку Реджины, замершую с рулоном белого стерильного бинта. Кожа Реджины была холодной, пальцы слегка дрожали, и это крошечное, неконтролируемое дрожание было красноречивее любых криков. — Я обещала вернуться, — повторила Эмма, и её голос, хриплый от усталости и боли, прозвучал как клятва, высеченная на камне. И тогда плотина рухнула окончательно. Реджина не наклонилась. Она упала вперёд, как падает подкошенное дерево, всем телом, всей тяжестью накопленного отчаяния. Её руки выпустили бинт, и прежде чем Эмма успела понять что-либо, эти руки вцепились в её куртку, в слой ткани над ключицами, с силой, граничащей с болью, притягивая её к себе. Не было изящества, не было томного ожидания. Был голый, животный порыв: подтвердить, что это плоть, что это тепло, что она здесь. Их губы встретились не в середине пути. Они столкнулись. Жёстко. Неровно. Зуб Эммы на секунду стукнулся о губу Реджины, и она почувствовала лёгкий, металлический привкус — не своей крови, а, возможно, откушенной Реджиной в момент наивысшего напряжения губы. Но боль эта была ничтожной, потерявшейся в вихре ощущений. Первое, что поразило Эмму, — это не мягкость, а жар. Губы Реджины, всегда казавшиеся такими прохладными и сомкнутыми, горели. Они были сухими от страха, но под этим сухим верхним слоем скрывался живой, влажный, невероятно тёплый огонь. И этот огонь передавался ей, пробегал по губам, щекам, заливаясь за уши, растекаясь горячей волной по всему телу, отогревая закоченевшие за день конечности. Она ответила мгновенно, инстинктивно. Её здоровая рука рванулась вверх, пальцы впились в шёлк чёрных волос Реджины у самого затылка, спутанных, выбившихся из безупречной причёски. Она притянула её голову ещё ближе, глубже в поцелуй, и это движение было одновременно и мольбой, и требованием, и утверждением. Мы. Здесь. Ты. Я. Поцелуй не был нежным. Он был голодным. Отчаянным. Они дышали друг в друга короткими, прерывистыми вздохами, выдох к выдоху, губы двигались, находя новые углы, новые точки соприкосновения. Реджина оторвалась на секунду, только из-за нехватки кислорода, и её дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу Эммы. Их взгляды встретились на расстоянии в сантиметр — зрачки расширенные, почти чёрные, в них не было ни стыда, ни сомнений, только оглушённое, ошеломляющее признание того, что происходит. И затем Реджина снова налетела, на этот раз её губы нашли не только губы, они прижались к углу рта Эммы, к скуле, к тому месту, где начиналась царапина, — беззвучное, трепетное «прости» и «спасибо», высказанное красноречивее любых слов. Эмма застонала — тихо, глухо, звук родился где-то глубоко в груди и вырвался наружу, смешавшись с дыханием Реджины. Она чувствовала всё: каждую шероховатость на собственных потрескавшихся губах, идеальную гладкость кожи Реджины под пальцами у виска, пульсацию крови в её собственных висках, которая сливалась с бешеным ритмом сердца брюнетки, ощущаемым через тонкую ткань блузки. Запахи смешались в один коктейль: резкий йодистый дух антисептика, сладковатый, железный запах крови, тёплый аромат дорогих духов Реджины, поднявшийся от нагретой кожи её шеи, и под всем этим — чистый, животный запах страха, который уже отступал, замещаясь чем-то другим. Чем-то плотным, густым, всепоглощающим. Они целовались так, будто тонули — цепко, безрассудно, забывая обо всём. Мир сузился до квадратного метра кафельного пола, до яркого, безжалостного света лампы над зеркалом, до точки соприкосновения губ. Боль в плече Эммы притихла, превратившись в далёкий, неважный фон. Единственной реальностью было это: давление, жар, влага, вкус. Вкус соли — это были её слезы или Реджины? — и той самой, едва уловимой горечи, которая всегда была в аромате мэра, а теперь оказалась и на её губах, как тёмный шоколад или крепкий кофе без сахара. Реджина одной рукой всё ещё сжимала куртку на плече Эммы, а другая её рука поднялась, дрожащие пальцы коснулись линии челюсти Эммы, провели по ней, как слепой, запоминая рельеф, затем вновь ушли в её волосы, спутанные от леса, дождя и аварии. Её прикосновение было одновременно и уверенным, и робким — она, казалось, боялась, что Эмма исчезнет, если она отпустит, и в то же время боялась причинить ещё больше боли. Они оторвались, наконец, не потому что хотели, а потому что легкие взбунтовались, требуя воздуха. Они отстранились ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись. Дышали, тяжело, неровно, выдыхая пар в узкое пространство между своими лицами. Глаза были закрыты. Ресницы Реджины, густые и влажные от слёз, хотя она всеми силами не давала себе расплакаться, касались кожи Эммы. Щекотали. — Больно? — прошептала Реджина, и её голос был настолько низким, хриплым, разбитым, что Эмма не узнала его. Слово вышло на выдохе, горячее дуновение коснулось мокрого от поцелуя уголка её рта. Эмма покачала головой, лбом о лоб, в отрицание. Солгала. Потому что боль была, но она была другой. Это была боль от сломанных преград, от разорванных пут, от того, что что-то внутри, долго и мучительно сжатое, наконец распрямилось с такой силой, что затрещали швы души. Это была приятная боль. Очищающая. Она открыла глаза. Реджина сделала то же самое. В двух сантиметрах друг от друга их взгляды встретились, и в этом не было ничего романтичного. Была нагая, обжигающая правда. Они видели друг в друге всё: страх, который чуть не сломал их сегодня, ярость на врагов, усталость до чёртиков, и ту тёмную, неуправляемую силу, которая заставила их вцепиться друг в друга именно здесь, на полу в ванной, среди разбросанных бинтов и запаха крови, смешавшейся с запахом леса после дождя. Реджина медленно, как во сне, наклонилась снова. Но теперь её губы не искали губы блондинки. Они прикоснулись к царапине на виске. Прикосновение было невесомым, едва ощутимым — просто тёплое пятно, плывущее по охлаждённой коже. Потом они спустились ниже, к синяку, тёмному и страшному на фоне белизны кожи. И снова — это был не поцелуй в привычном смысле. Это было заклинание. Обещание. Эмма закрыла глаза, позволив этому тёплому дыханию, этим едва уловимым касаниям омывать её. Она всё ещё сидела, скованная болью и шоком, но внутри всё пело. Горело. Казалось, яркий свет лампы проникает теперь сквозь веки, заливая всё алым, живым светом. Потом она почувствовала, как по её щеке что-то скатывается. Капля. Тёплая, солёная. Это была не её слеза. Она открыла глаза. Реджина не плакала. Её лицо было застывшей маской сосредоточения, но из-под сомкнутых ресниц медленно, против её воли, выкатилась ещё одна слеза и упала на их соединённые руки. Эмма, не раздумывая, здоровой рукой поймала эту слезу, стёрла большим пальцем с нежной кожи под глазом Реджины. И тогда Реджина сломалась. Тихий, сдавленный звук вырвался из её груди, и она уткнулась лицом в шею Эммы, в пространство между плечом и ключицей, где пахло лесом, дождём и ею. Её плечи задрожали. Это не были рыдания — это было беззвучное, глубокое содрогание, последний выдох кошмара, который она так долго несла на своих хрупких, но таких сильных плечах. Эмма обняла её одной рукой, прижала к себе, чувствуя, как то же самое содрогание проходит и по её собственному телу. Они сидели так, прижавшись друг к другу, на холодном кафеле, в свете, который уже не казался безжалостным, а стал похож на свет маяка, пробивающийся сквозь туман после шторма. Снаружи, за стенами этого дома, всё ещё дежурила машина с рыжеволосым агентом. Где-то в городе Кора, наверное, строила новые козни. Голд, как паук, плел паутину. Завтра предстояло отдать отчёт, вступить в новую битву, играть по опасным правилам Джонса. Но здесь, сейчас, в этом маленьком, ярко освещённом пространстве, они нашли не просто точку опоры. Они нашли друг в друге ту самую «настоящую вещь», о которой говорила Эмма. Не идеальную, не лёгкую, а израненную, испуганную, грязную и невероятно, до боли живую. И этот поцелуй, жёсткий, неистовый, лишённый всякой романтической шелухи, стал их клятвой. Больше не будет игр. Больше не будет «частичной правды» между ними. Теперь они были одним целым против всего остального мира. И никакой дождь, никакие агенты и никакое проклятие этого города не могли изменить этого.