Брак по расчёту

Солнце, пробившееся после долгого ненастья, было обманчивым. Оно заливало особняк Миллс золотым, слишком ярким светом, выхватывая пылинки в воздухе и делая их похожими на взвешенную в пространстве металлическую пыль. Свет этот не грел, а только подчеркивал неестественную, вымученную чистоту в доме. Каждая поверхность сияла, каждый предмет лежал на своем месте с точностью до миллиметра. Эмма стояла у окна в столовой, прижимая к груди чашку с кофе, но не решалась сделать глоток. Через стекло, искаженное старинными витражными вставками, она видела тот самый седан. Он все еще был там, как нарыв на ране. Внутри, в тени, угадывался неподвижный силуэт. Рейес. Она не ушла, даже сменив ночное дежурство на дневное. Это был дурной знак. Было очевидно, что они не просто подозреваемыми в ее глазах. Они стали навязчивой идеей. За спиной послышались мягкие шаги. Эмма узнала их по звуку — каблуки, легкими ударами мерно отстучали по паркету, потом подошвы медленно проскользили по ковру. Она не обернулась. Рука Реджины легла ей на талию, не обнимая, а просто обозначая присутствие. Контакт был новым, но уже не пугающим. — Как рука? — тихо спросила Реджина. — Ноет. Но терпимо. — А голова? — Тоже. Они стояли молча, плечом к плечу, наблюдая за Рейес. Тишина между ними была густой, насыщенной не сказанными с утра словами. Слова о том, что произошло ночью в ванной, повисли в воздухе каким-то непонятным явлением, изменившим гравитацию в доме. Они не обсуждали это. Но это и не требовалось. Это было как шрам после операции — чувствительный, хрупкий, но свидетельствующий о том, что угроза миновала, а плоть срослась. Иначе. — Ты готова? — наконец произнесла Реджина, и в ее голосе прозвучали знакомые Эмме командные нотки. Голос мэра, а не партнёра. Голос стратега. — К чему? К встрече с ФБР? Или к тому, чтобы смотреть, как ты играешь в русскую рулетку с моим прошлым? — К тому, чтобы предъявить им факты, — поправила Реджина. Ее пальцы слегка сжали ткань свитера на талии Эммы. — Мы переводим тебя из категории «подозреваемый» в категорию «ценный актив». Официально. На уровне документов. Эмма тяжело вздохнула. План Джонса был хитроумным. И безумно рискованным. Реджина должна была вызвать агентов, сесть за свой стол в мэрии и, с ледяным спокойствием, представить добытый Эммой отчет как результат «санкционированного мэрией внутреннего расследования деятельности мистера Голда». Эмма, соответственно, из сомнительной супруги с тёмным прошлым превращалась в «привлеченного мэрией независимого специалиста по кибербезопасности». Это был блеф высшей пробы. Он мог сработать, только если Джонс поддержит его своим авторитетом и если Рейес проглотит наживку, увязнув в технологических деталях вместо биографии Эммы. — А если она не купится на эти уловки? — спросила Эмма, глядя на седан. — Если она начнет копаться в моем досье? В психологических оценках из приюта? В протоколах многочисленных драк? — Тогда, — Реджина повернулась к ней, и в ее темных глазах не было ни капли сомнения, — я скажу, что знала. Что именно твой опыт, твоя… устойчивость к давлению и твои нестандартные методы были причиной, по которой я наняла тебя. Что ты была лучшим кандидатом для работы в городе, где правила игры пишет Голд. И что это была моя единственная ошибка — не проинформировать заранее федеральные власти, потому что я боялась утечек информации. Это был гениальный ход. Признать мелкий промах, чтобы скрыть крупное мошенничество. Перевести стрелки с личности Эммы на бюрократическую волокиту. Эмма почти улыбнулась. — Ты чертовски хорошо лжёшь, когда захочешь. — Я не лгу, — холодно ответила Реджина. — Я интерпретирую факты в выгодном для нас свете. Это называется политика. И сегодня мы займемся именно ей. Раздался скрип половиц на лестнице. Генри спускался вниз, одетый в школьную форму, но без обычной утренней сонливости на лице. Его глаза, большие и серьезные, перебегали с Эммы на Реджину, задерживаясь на точке, где рука матери все еще лежала на талии Эммы. На его лице не было удивления. Было скорее… удовлетворение. Как будто сложная головоломка наконец была решена. — Они еще там? — спросил он, кивая в сторону окна. — Да, — ответила Эмма. — И они придут сюда? — Нет, — сказала Реджина, отводя руку и выпрямляясь. Ее поза мгновенно изменилась, став официальной, неприступной. — Мы идем к ним. В мэрию. Это будет официальная встреча. — А я? — Ты идешь к Дэвиду. Он покажет тебе нового щенка в питомнике, потом отвезёт в парк и вы будете гулять. Это на весь день. Генри хмуро кивнул. Он был достаточно умен, чтобы понять, что его удаляют с поля боя. Но и достаточно взрослым, чтобы не спорить. — Будьте осторожны, — сказал он просто, глядя на них обеих. Потом подошел к Эмме, обнял ее за талию, прижавшись щекой к ее свитеру. — Твое плечо еще болит? — Немного. — Я нарисовал тебе амулет, — он сунул руку в карман и вытащил сложенный вчетверо листок. На нем был изображен странный символ — нечто среднее между щитом и цветком, раскрашенное яркими фломастерами. — Это для защиты. От злых духов. Эмма взяла рисунок, и комок неожиданно подкатил к горлу. Она прижала листок к груди, поверх того места, где под одеждой лежал конверт с отчетом. — Спасибо, парень. Он мне очень пригодится. — Обещай, что будешь его носить. — Обещаю. Они проводили Генри до машины Дэвида, которая ждала на подъездной дорожке у бокового входа. Когда машина скрылась за поворотом, Реджина и Эмма обменялись взглядом. Передышка закончилась. Пора было начинать представление.

***

Кабинет мэра в муниципалитете Сторибрука был спроектирован для того, чтобы внушать могущество, а иногда даже страх. Высокие потолки, темное дерево дубовых панелей, тяжелый монолитный стол из тёмного дерева, за которым мог бы разместиться совет директоров крупной корпорации. Портреты предыдущих мэров в золоченых рамах смотрели со стен с одинаковым выражением степенного неодобрения. Сегодня этот кабинет должен был стать полем битвы, ареной для очень специфического поединка, где оружием были бы слова, интонации и правильно подобранные комбинации документов. Реджина заняла свое место за столом, спиной к высокому окну, чтобы свет падал ей в спину, а ее лицо оставалось в легкой тени. Эмма села справа от нее, в кресле, обычно предназначенном для помощника. Она положила перед собой красную кожаную папку с копиями отчета «Стилиста» и чистый блокнот. Ее поза была расслабленной, но не расхлябанной. Поза эксперта, которого пригласили для консультации, а не подозреваемого на допросе. Агентов ввела секретарь. Джонс вошел первым. Он был в том же темном костюме, но галстук сегодня был не черным, а темно-синим в мелкую полоску — едва уловимая уступка формальностям. Его лицо представляло собой профессиональную нейтральность. Он едва заметно кивнул Реджине, его взгляд скользнул по Эмме, задержавшись на секунду на ее перевязанном запястье, и ничего не выразил. Агент Рейес вошла следом. Ее рыжие волосы были убраны в тот же безупречный, тугой пучок, а строгий хлопковый пиджак сидел на ней, как влитой. Но в ее осанке, в резком движении, когда она отодвигала стул, чтобы сесть, чувствовалось напряжение ракетной установки, наведенной на цель. Ее глаза, холодные и оценивающие, просканировали комнату, стол, Реджину и, наконец, уставились на Эмму. В этом взгляде не было любопытства. Была очень плохо скрываемая враждебность. — Благодарю, что пришли, агенты, — начала Реджина, ее голос звучал ровно, с легкой, уместной в такой ситуации официальной теплотой. — Я понимаю, что ваше время очень ценно и дорого, поэтому перейду сразу к делу. Вы расследуете деятельность мистера Голда. И, как я понимаю, некоторые ваши вопросы косвенно затрагивают и мое окружение, в том числе мою супругу, Эмму Свон. Рейес слегка наклонила голову, словно говоря: «Продолжайте, мы готовы выслушать ваши оправдания». — Чтобы избежать дальнейших недопониманий и максимально содействовать вашему расследованию, я хочу прояснить один момент, — Реджина открыла папку перед собой. — С момента, когда я заподозрила, что мистер Голд может использовать свое влияние на городскую инфраструктуру в личных целях, я санкционировала неофициальное внутреннее расследование. Его целью был сбор первичных данных, достаточных для того, чтобы обратиться в компетентные органы, не вызывая при этом преждевременной реакции со стороны мистера Голда и не ставя под удар муниципальные службы. Она делала паузы, давая словам осесть. Джонс сидел неподвижно, его пальцы были сложены в замок на столе. Рейес не сводила глаз с Эммы. — Для этого расследования, — продолжала Реджина, — учитывая специфику возможных нарушений, связанных с системами наблюдения и передачи данных, я привлекла независимого специалиста по кибербезопасности и частному сыску. Ею оказалась мисс Свон. Ее профессиональная репутация и… нестандартный опыт работы в сложных ситуациях сделали ее идеальным кандидатом для такой задачи. Рейес наконец перевела взгляд на Реджину. В ее глазах вспыхнул острый, колючий интерес. — Вы хотите сказать, мэр Миллс, что ваши личные отношения с мисс Свон начались после того, как вы наняли ее для этого расследования? — Мои личные отношения с Эммой не имеют отношения к данному служебному вопросу, агент Рейес, — отчеканила Реджина с легкой, почти неощутимой улыбкой. — Они развивались параллельно и, должна признать, стали для меня неожиданностью. Но это не отменяет того факта, что изначально мисс Свон выполняла работу по контракту с мэрией. И выполняла ее блестяще. Эмма чувствовала, как под столом ее колени начали слегка подрагивать. Она заставила себя дышать ровно. Смотрела прямо перед собой, на стену за спиной Рейес, сохраняя нейтральное, слегка отстраненное выражение лица. — И какие же данные собрала мисс Свон в ходе этого… «санкционированного расследования»? — спросил Джонс. Его голос был спокойным, вопрошающим. Ни намёка на личный интерес. Он играл свою роль идеально. Реджина кивнула Эмме. Та открыла папку, достала два экземпляра отчета и протянула их агентам. — Это предварительный технический анализ устройства, изъятого мной с одной из камер уличного наблюдения, находившейся в зоне влияния мистера Голда, — сказала Эмма. Ее голос прозвучал немного хрипло, и она сглотнула, заставляя себя говорить четче. — Анализ проводился независимым экспертом, чьи контакты и квалификация указаны в приложении. Рейес схватила отчет почти с нескрываемой жадностью. Ее глаза пробежали по первым страницам, где «Стилист» сухим, техническим языком описывал находку. Его выводы были сформулированы без эмоций, но от этого не становились менее пугающими. «…объект представляет собой кастомную печатную плату, собранную из несерийных компонентов военного и аэрокосмического класса (предположительно, устаревших списанных образцов)… Основная функция — дешифровка и адаптивное вмешательство в широкий спектр цифровых сигналов, включая, но не ограничиваясь, потоками данных систем видеонаблюдения, сетевого трафика низкого уровня… Наличие биометрического сенсорного модуля (тип XR-44a) указывает на возможность активации или калибровки устройства по внешним физическим параметрам среды… Обнаружены микроскопические гравировки, не несущие электротехнической функции, предположительно являющиеся производственным шифром или знаком изготовителя… В целом, устройство относится к классу инструментов для несанкционированного доступа и контроля, его сложность и состав компонентов указывают на высокий уровень финансирования и технологической базы заказчика…» Джонс читал медленнее, вдумчиво. Он время от времени возвращался к предыдущим абзацам, сверялся с техническими спецификациями в приложении. Его лицо оставалось непроницаемым, но уголок рта чуть дрогнул, когда он дошел до абзаца про «биометрический сенсор». Рейес же выглядела так, будто получила удар током. Ее профессиональная ярость, направленная до этого на Эмму и Реджину, нашла новый, куда более законный фокус. — Это… это устройство было изъято из городской системы наблюдения? — с трудом выдохнула она, поднимая на Эмму взгляд, в котором теперь читался не скепсис, а шок. — Да, — коротко ответила Эмма. — С камеры на перекрестке Мейпл-стрит и Олд-Пайн-роуд. Камера числилась в реестре как неисправная с прошлого года. При визуальном осмотре неисправность обнаружена не была. Я провела выборочную проверку других «неисправных» камер. В трех из пяти были обнаружены аналогичные несанкционированные модификации. — И вы предполагаете, что это дело рук мистера Голда? — спросил Джонс, откладывая отчет. — У меня нет прямых доказательств, указывающих на мистера Голда, — осторожно сказала Эмма, следуя заранее отрепетированной линии. — Но цепочка поставок оборудования для городской сети проходила через подрядчика, связанного с его компанией «Голд энтерпрайзис». И активность по установке этих устройств совпадает по времени с периодом, когда мистер Голд оказывал значительное давление на мэра Миллс по ряду муниципальных вопросов. Это была мастерская игра. Не обвинение, а наведение на мысль. Не доказательство, а улика, выложенная так, чтобы следователь сам дошел по ней до нужного вывода. Рейес откинулась на спинку стула, ее пальцы барабанили по обложке отчета. В ее голове, видимо, происходила переоценка всей картины. Вместо мелкой семейной склоки с элементами мошенничества перед ней вырисовывалось дело о промышленном шпионаже, несанкционированном доступе к критической инфраструктуре и, возможно, подготовке к чему-то большему. И Реджина с Эммой из подозреваемых превращались в источник ценной информации. В жертв, проявивших инициативу. — Почему вы не обратились с этим в ФБР сразу? — спросила Рейес, и в ее голосе все еще звучала доля прежней жесткости, но уже без былой убежденности. — Потому что у меня не было доказательств, — честно сказала Реджина. — Только подозрения. И я не могла рисковать, что утечка информации спровоцирует мистера Голда на уничтожение улик или на… эскалацию давления на мою семью. Как выяснилось, мои опасения были небеспочвенны. — Она посмотрела прямо на Рейес. — Вы сами видели записку с угрозами. Вы знаете о похищении моего сына. Я действовала так, как считала нужным для его защиты и для защиты города, которым управляю. Если в этом есть административная провинность — я готова нести за нее ответственность. Но сначала я прошу вас обратить внимание на настоящую угрозу. Это была красивая, почти идеальная речь. Она брала на себя мелкую вину, чтобы снять крупные подозрения. И предлагала ФБР готовое, аппетитное дело. Джонс обменялся с Рейес быстрым, почти незаметным взглядом. В этом взгляде читалось профессиональное понимание: игра изменилась. — Этот отчет, — сказал Джонс, постукивая пальцем по бумаге, — является достаточным основанием для получения ордера на обыск в офисах и на объектах, связанных с «Голд энтерпрайзис», а также для детальной экспертизы всей городской сети видеонаблюдения. Агент Рейес, я предлагаю немедленно инициировать соответствующие процедуры. Рейес кивнула, ее лицо озарилось холодной, целеустремленной ухмылкой решимости. Она нашла своего настоящего врага. И это была не Реджина Миллс, не Эмма Свон. — Согласна. Мэр Миллс, мы заберем этот отчет. И нам потребуется полный доступ ко всем «неисправным» узлам вашей сети. А также ко всем контрактам с подрядчиками за последние три года. — Все будет предоставлено, — сказала Реджина. — Моя администрация окажет полное содействие. Казалось, шторм миновал. Они выиграли этот раунд. Эмма почувствовала, как напряжение начинает медленно спадать, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. И в этот момент в кабинет, без стука, ворвалась перепуганная секретарь Реджины. Ее лицо было белым как мел. — Мэр Миллс… простите за вторжение, но… вам нужно это видеть. Сейчас. По всем каналам. Она жестом указала на большой плоский телевизор, встроенный в стену для пресс-конференций. Реджина, с плохим предчувствием сжимающим сердце, кивнула. И включила телевизор. На экране была студия местного новостного канала. За столом сидела ведущая, а в большой разделенной картинке — лицо Коры Миллс. Не из дома. Она сидела в какой-то нейтральной, дорогой студии, на фоне темно-синей ткани. Она была одета не в свои обычные яркие, властные наряды, а в элегантное, приглушенного серого цвета платье. На ней почти не было макияжа, и это делало ее лицо уязвимым, старше. Искусство визажиста и стилиста было направлено на создание одного образа: страдающей, обеспокоенной матери и бабушки. «…невероятно тяжело говорить об этом публично, — голос Коры звучал тихо, с хорошо поставленными паузами, в которых висела недосказанность. — Я всегда защищала свою дочь. Даже когда ее решения… шокировали меня. Но сейчас ситуация вышла из-под контроля. Я больше не могу молчать, пока мой внук, мой мальчик, находится в такой… токсичной и опасной обстановке». Реджина застыла, ее пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Эмма почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Кора смотрела прямо в камеру, и в ее глазах блестели непролитые слезы. — Реджина всегда была импульсивной. Одна больная идея — и она бросалась в омут с головой. Сначала — карьера любой ценой. Потом — эта безумная идея с мэрией. А теперь… этот брак. — Она сделала паузу, давая публике прочувствовать слово «безумный». — Я пыталась понять. Я действительно пыталась. Но то, что я узнала о прошлом этой… женщины… Эммы Свон… Это не просто трудное детство. Это годы в исправительных учреждениях для несовершеннолетних, диагнозы, указывающие на глубокие эмоциональные нарушения, склонность к агрессии и манипуляциям. Она профессиональная аферистка, мастер втираться в доверие к уязвимым людям! Эмма закрыла глаза. Она слышала, как Рейес резко перевела дыхание. Джонс оставался неподвижным, но его взгляд стал острее. — Я не виню свою дочь, — продолжала Кора, и ее голос дрогнул. — Я думаю, она сама стала жертвой. Жертвой искусной манипуляции. Реджина была одинока, напугана борьбой за опеку, и эта женщина воспользовалась моментом. А теперь… теперь я боюсь за Генри. Что с ним делают в том доме? Какие идеи ему внушают? Он уже стал замкнутым, он говорит странные вещи… Я умоляю власти, умоляю службы опеки, умоляю каждого, кто меня слышит: посмотрите на факты! Защитите моего внука! Он не должен быть разменной монетой в больных играх этой… пары. Она не назвала их отношения иначе. Она намеренно использовала это нейтральное, но в контексте звучавшее как приговор слово — «пара». Не семья. Не любовники. Пара. Как в криминальном сговоре. Камера вернулась к ведущей, которая с сочувственным лицом поблагодарила Кору за «смелость» и пообещала «следить за развитием этой душераздирающей истории». В кабинете воцарилась мертвая тишина. Телевизор выключили. Реджина сидела, не двигаясь. Ее лицо было каменным, но Эмма видела, как у нее на виске пульсирует жилка. Весь ее тщательно выстроенный план, вся тактика «санкционированного расследования» рухнула в одно мгновение под тяжестью этого публичного, грязного, мастерски исполненного удара ниже пояса. Первой заговорила Рейес. Ее голос был ледяным, но в нем уже не было прежней слепой ярости. Теперь в нем была холодная, профессиональная оценка нового фактора. — Диагнозы. Исправительные учреждения. Это правда? — спросила она, глядя на Эмму. Эмма медленно открыла глаза. Она встретилась с взглядом Рейес и увидела в нем не осуждение, а вопрос. Вопрос следователя. — Да, — тихо сказала Эмма. — Часть — правда. Я была в приютах. Были драки. Были психологические оценки, где говорилось о «трудностях с социализацией» и «протестном поведении». Меня не обвиняли ни в чем, что требовало бы исправительного учреждения для взрослых. Мне было пятнадцать. — И почему мы должны верить, что вы изменились? — продолжила Рейес. Ее тон был безжалостно логичным. — С точки зрения следствия, ваш профиль идеально ложится на версию миссис Миллс-старшей. Вы — человек с криминальными наклонностями в прошлом, который проник в доверие к уязвимой женщине на высокой должности в момент ее кризиса. Джонс молча наблюдал. Он давал Рейес выговориться, понять масштаб нового удара. И тогда заговорила Реджина. Она подняла голову, и в ее глазах горел такой холодный, абсолютный огонь, что даже Рейес на мгновение отвела взгляд. — Вы правы, агент Рейес, — сказала она четко, выделяя каждое слово. — С точки зрения следствия это выглядит именно так. Как и то, что моя мать, Кора Миллс, имеющая многомиллионное состояние и влияние на половину судей в штате, вдруг озаботилась благополучием внука только тогда, когда я отказалась от ее тотального контроля над своей жизнью. Как и то, что мистер Голд, человек, чьи деловые интересы я неоднократно блокировала, вдруг проявил такой живой интерес к системе городского наблюдения. С точки зрения следствия все мы выглядим подозрительно. Она встала, опершись ладонями о стол, и наклонилась вперед, через него, сокращая дистанцию до Рейес. — Но у следствия есть выбор. Либо поверить истерике женщины, которая видит, как ускользает последний рычаг власти над дочерью. Либо поверить техническому отчету, который у вас на столе. Либо продолжить копаться в двадцатилетней истории жизни моей жены, либо начать расследование в отношении человека, который прямо сейчас, в реальном времени, возможно, взламывает системы целого города. Выбор за вами, агенты. Но помните: пока вы делаете этот выбор, тот, кто установил эти устройства, — она ткнула пальцем в отчет, — продолжает свою работу. И я не уверена, что его интересуют диагнозы из детской карточки Эммы Свон. Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Реджина не защищалась. Она атаковала. Она ставила их перед профессиональным и этическим выбором: заниматься сплетнями или заниматься преступлением. Джонс медленно поднялся. — Агент Рейес, — сказал он спокойно. — У нас есть ордер на обыск у Голда, основанный на новых уликах. И у нас есть запрос в службу опеки о предоставлении всех психологических заключений по Генри Миллсу за последний год, чтобы проверить заявления его бабушки. Мы можем делать и то, и другое параллельно. Но приоритет, по моему профессиональному мнению, должен быть отдан активной угрозе. Отчет о устройствах не оставляет сомнений в их незаконности и опасности. Он смотрел на Рейес, и в его взгляде была не просьба, а констатация факта. Они были партнерами, но он, как более опытный агент, указывал направление. Рейес задержала взгляд на Эмме, потом на Реджине. Ее лицо было жестким. Наконец, она кивнула, коротко, резко. — Ладно. Обыск у Голда — в приоритете. Но, — она подняла палец, указывая на Эмму, — мисс Свон остается под пристальным вниманием. И если мы найдем хоть малейшее доказательство, что она замешана в чем-то, кроме этого «расследования», я лично займусь ее делом. Это было лучшее, на что они могли надеяться. Временная передышка, купленная ценой отчета и под прицелом нового, теперь уже публичного, скандала. Агенты собрали бумаги и вышли. Когда дверь кабинета закрылась, Реджина опустилась в кресло, как подкошенная. Все напряжение, вся собранность ушли из нее, оставив лишь бледную, изможденную усталость. Эмма подошла к ней, положила руку ей на плечо. Оно было напряжено, как камень. — Ты была великолепна, — прошептала она. — Она разрушила все, — глухо сказала Реджина, глядя в пустоту. — Одним выступлением. Теперь весь город… весь штат будет смотреть на нас как на фрик-шоу. Служба опеки не оставит это без внимания. Они обязаны отреагировать. — Но у нас есть время. Пока они ищут у Голда. — А если он все предусмотрел? Если они ничего не найдут? — Реджина подняла на нее глаза, и в них был настоящий, немой ужас. — Тогда мы останемся один на один с истерией, которую раздула моя мать. И с твоим прошлым, вываленным на всеобщее обозрение. Как мы с этим будем бороться, Эмма? Словами? Юристами? Это битва не в зале суда. Это битва в газетах, в телевизоре, в головах людей. И она уже ее выигрывает. Эмма присела на корточки перед ней, заставила посмотреть на себя. — Тогда мы будем бороться по-другому. Не так, как она ожидает. Она думает, что мы будем оправдываться, прятаться. Не будем. — Что ты предлагаешь? — Я не знаю. Но я знаю, что отступать некуда. И что мы вместе. И что у нас есть Генри. И этот, — она достала из кармана смятый рисунок с «амулетом», — самый мощный артефакт во всем этом бардаке. Реджина слабо улыбнулась, и это было похоже на попытку улыбнуться сквозь боль. Она взяла рисунок, провела пальцем по ярким фломастерным линиям. — Ты права. Отступать некуда. — Она глубоко вдохнула, и в ее глазах снова зажегся знакомый огонь, но на этот раз смешанный с чем-то новым — с холодной, безжалостной решимостью. — Хорошо, мама. Ты хочешь войны? Ты ее получишь. Но не так, как ожидаешь. Она поднялась, выпрямила спину. Казалось, она снова надела броню, но на этот раз броня была не из стали и холодного расчета, а из чего-то более прочного. Из той самой «настоящей вещи», что связала их ночью. — Поехали домой. Нам нужно поговорить с Генри. И нам нужно придумать, как одним выстрелом убить двух зайцев: спасти его от опеки и доказать, что Голд и Кора играют в одну игру. И у меня, — она посмотрела на Эмму, и в ее взгляде мелькнула тень того самого, хитрого гения, который когда-то придумал «брак по расчету», — есть идея. Шторм не миновал. Он лишь сменил направление. Теперь он дул не со стороны федеральных властей, а из самого сердца семьи. И чтобы выстоять, им предстояло сделать то, чего они боялись больше всего — заглянуть в самую темную бездну прошлого Коры и Голда, и, возможно, найти там ответ. Не юридический. А окончательный. Но то, что скрывалось за всеми этими тайнами не могло не пугать.

***

Дорога домой из мэрии была шествием сквозь молчание. Они ехали в мерседесе Реджины, и даже привычный мягкий гул двигателя, приглушенный джаз по радио — всё звучало фальшиво, как саундтрек к фильму, сюжет которого вот-вот сорвется в хаос. Город за окном, освещенный косыми лучами уже клонящегося к закату солнца, казался подозрительно спокойным. Сторибрук всегда умел носить маску идиллии, но сегодня эта маска была похожа на ту, что надевают на покойника перед прощанием — слишком идеальная, слишком неподвижная. Эмма смотрела на профиль Реджины. Та вела машину с привычной безупречностью, но взгляд её был прикован к дороге с такой интенсивностью, будто она разгадывала в асфальте секретный код. Пальцы, лежащие на руле, были расслаблены, но блондинка видела, как тонкая вена на запястье отчаянно пульсирует. — Есть идеи? — наконец нарушила тишину Эмма, не в силах больше её выносить. — Пока — только очертания, — ответила Реджина, не отводя глаз. — Но нельзя обсуждать это в машине. Даже в моей. Она бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида, затем на приборную панель, будто проверяя, не светится ли там невидимый индикатор прослушки. Паранойя, ставшая их второй натурой, была теперь оправдана вдвойне: после отчета о платах Голда они знали — их могли слышать всегда и везде. Они въехали в ворота особняка. Седана ФБР на привычном месте не было. Это было и облегчением, и новым тревожным знаком. Значит, Рейес и Джонс бросили все силы на подготовку к обыску у Голда. Следовательно, у них была передышка, короткое окно, чтобы подготовить ответный удар. Но также это значило, что они остались без даже такого призрачного щита, как федеральное наблюдение. Теперь между ними и Корой с Голдом не было преград. Машина Дэвида уже стояла у гаража. Когда они вошли в холл, оттуда донесся визг и топот. Генри и колли Дэвида, пес по кличке Бэнжи, носились по коридору, сшибая с ног воображаемых врагов. Увидев их, Генри замер, смущенно вытирая рукавом клетчатой рубашки потный лоб. — Мама! Эмма! — Он бросился к ним, но замедлил шаг, увидев их лица. Детская радарная система улавливала напряжение с пугающей точностью. — Что… что случилось? — Все в порядке, милый, — автоматически сказала Реджина, но голос её сорвался. — Нет, не в порядке, — поправила её Эмма, опускаясь перед Генри на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. Её плечо болезненно отозвалось на движение, но она проигнорировала боль. — Бабушка Кора выступила по телевизору. Она сказала… много неприятного. О твоей маме. О нас. Генри нахмурился. Его каре-зеленые глаза, такие ясные и умные, сузились. — Она солгала. — Частично, — честно сказала Эмма. — В ее словах была и правда. Про мое детство. Про приюты. Это действительно было. — Но она сделала из правды неправду, — тихо вставила Реджина, прислонившись к проему двери. Она смотрела на сына, и в её взгляде читались материнская боль и невероятная гордость одновременно. — Она взяла кусочки фактов и склеила из них страшную сказку. Такую, чтобы испугались люди, которые нас не знают. — Зачем? — спросил Генри, и в его голосе прозвучало не детское недоумение, а взрослое требование логики. — Чтобы забрать тебя, — прямо сказала Реджина. Ей надоело приукрашивать. — Чтобы заставить всех поверить, что ты не в безопасности с нами. Чтобы сломить нас. Генри стоял, переваривая информацию. Его личико стало серьезным, почти суровым. — Она не заберет меня. — Она попытается. Через суд. Через службу опеки, — объяснила Реджина. — И после того, что она сказала сегодня, у неё появятся сторонники. Люди поверят. — А мы? — Генри перевел взгляд на Эмму. — Что мы будем делать? Эмма обменялась взглядом с Реджиной. Разговор про очертания плана снова мелькнул в её сознании. — Мы не будем оправдываться, — сказала Эмма, повторяя свою же мысль, но теперь уже адресуя её Генри. — Мы покажем всем, кто она на самом деле. И кто такой мистер Голд. Мы найдем то, что связывает их. Не просто бизнес. Что-то… более опасное. Темное. Генри задумчиво кивнул. — Как в «Хрониках». Там всегда есть старая тайна, которая всё объясняет. — Да, — сказала Реджина, и в её голосе зазвучала новая нота — решимость, подкрепленная этой простой, детской аналогией. — Именно так. Мы найдем старую тайну. И мы её раскроем. Но для этого, Генри… нам нужна твоя помощь. И твоя храбрость. Он выпрямился, подбородок задрожал, но взгляд стал твердым. — Я не боюсь. — Я знаю, — Реджина подошла, положила руки ему на плечи. — Но речь не об этом. Речь о том, чтобы… притвориться. Ненадолго. Если к тебе придут из опеки, если будут задавать вопросы… Ты должен будешь быть просто мальчиком. Счастливым мальчиком, который живет с мамой и Эммой. Которому здесь хорошо. Ты не должен говорить им о дверях в голове, о тоннелях, о яблоне. Ни слова. Ты понимаешь, почему? Генри нахмурился, обдумывая. — Потому что они не поймут. Они решат, что я… ненормальный. — Они решат, что на тебя плохо влияют, — мягко поправила Эмма. — И это сыграет на руку Коре. Ты можешь это сделать? Сыграть роль самого обычного ребенка? Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк детского любопытства и азарта, что заставлял его верить в сказки. — Это как миссия? — Это самая важная миссия, — серьезно сказала Реджина. — От неё зависит, останешься ли ты здесь. С нами. Генри глубоко вздохнул, как полководец, принимающий на себя ответственность. — Хорошо. Я буду самым скучным, самым обычным мальчиком на свете. Я буду говорить про школу, про футбол и про Бэнжи. — Он помолчал. — А вы? Что вы будете делать? Реджина и Эмма снова переглянулись. Полное взаимопонимание. — Мы, — сказала Эмма, поднимаясь с колен и доставая здоровой рукой рисунок-амулет, который всё ещё был у неё в кармане, — пойдём искать старую тайну. А для этого нам нужно поговорить с тем, кто её знает. Или должен знать. В её голове прозвучало имя, которое висело в воздухе с тех пор как Джонс упомянул 1974 год: — Бабушка. Пора потребовать у неё все ответы. Не те, что она давала урывками. Все. Они уложили Генри спать раньше обычного. Ритуал был тщательным, полным невысказанных обещаний и прикосновений, которые говорили больше слов. Когда дверь в его комнату закрылась, они спустились в кабинет. Реджина не включила верхний свет, лишь настольную лампу с зеленым абажуром, которая отбрасывала круг теплого света на стол, оставляя углы комнаты в густых, таинственных сумерках. Эта комната стала для них чем-то вроде бункера. Или штаба. Эмма принесла две чашки чая. Ромашкового. Бессмысленный, но успокаивающий жест. Они сидели друг напротив друга, разделенные массивным столом, но связанные напряженной нитью общего плана. — Итак, — начала Реджина, её пальцы обхватили чашку, в поисках тепла. — Бабушка. Она — ответ. Она была там в 1974-м. Она знает, что именно они сделали с Корой и Голдом. И она знает, почему Генри… особенный. Почему он видит то, что не видят другие. — Она боится, — сказала Эмма. — Боится Голда. Боится Коры. Возможно, боится самой правды. — Тогда мы должны заставить её перестать бояться. Или найти то, чего она боится больше. — Будем угрожать? — Эмма приподняла бровь. — Нет, — Реджина покачала головой. — Дадим обещание. Обещание защиты. Для неё. И для её кафе. Для её прошлого. Мы должны предложить ей сделку. Она говорит — мы защищаем. Эмма кивнула, оценивая. Это было разумно. Бабушка была не врагом. Она была пленником той же системы. — Хорошо. Предположим, она заговорит. Что мы ищем? Конкретно? — Связь, — твёрдо сказала Реджина. — Не финансовую. Не деловую. Личную. То, что связывает Кору и Голда на таком уровне, что их союз пережил десятилетия. Любовь? Ненависть? Общая тайна, за которую они оба несут ответственность? Что-то, что можно предъявить не суду, а общественности. Что-то, что разрушит образ Коры как «обеспокоенной бабушки» раз и навсегда. Скандал. Настоящий, грязный, человеческий скандал. Она говорила, и её слова обретали плоть, выстраиваясь в чёткую тактическую схему. — Ты хочешь ответить сплетней на сплетню? — спросила Эмма, но не с осуждением, а с интересом. — Я хочу ответить правдой на ложь, — поправила Реджина. — Даже если эта правда будет выглядеть как скандальная сплетня из прошлого — пусть. Главное, чтобы это была правда. И чтобы она была подкреплена доказательствами. Фотографиями. Документами. Свидетельствами. — Джимини, — вдруг сказала Эмма. — Арчи. Он был их психологом. Он вёл записи. И он… Джимини. Он помнит больше, чем показывает. Он боится, но точно хочет помочь. Мы можем прийти к нему вместе с Бабушкой. Создать… круг доверия. Без Голда и Коры. Реджина задумалась, вращая чашку в руках. — Это риск. Чем больше людей вовлечено, тем выше шанс утечки. — Но и тем больше давления мы сможем оказать, если будем действовать согласованно, — мягко возразила Эмма. — Бабушка помнит прошлое. Джимини знает как работать с воспоминаниями. Ты знаешь, как работают город и Кора. Я знаю, как искать улики и давить на больные точки. Мы команда. Они смотрели друг на друга через стол, и в тихом свете лампы их лица были похожи на лица заговорщиков, планирующих не убийство, а спасение. Спасение своей семьи. — Есть ещё один человек, — медленно произнесла Реджина. — Шериф Грэм. Он отступил под давлением, но он не предатель. Он солдат, которому приказали сесть на скамейку запасных. Но если мы дадим ему повод… если мы предоставим ему неоспоримые доказательства, что Голд — угроза для города, а не просто хитрый бизнесмен… Он может вернуться в игру. Официально или нет. План обрастал деталями, становился многослойным, как целая операция. — Значит, порядок действий, — подвела итог Эмма, загибая пальцы на здоровой руке. — Завтра утром — к Бабушке. Объясняем ситуацию, предлагаем сделку. Потом — к Джимини, вместе с ней, если согласится. Ищем зацепки в прошлом. Параллельно — следим за новостями: что нашли ребята из ФБР у Голда. И ждём визита опеки. Генри держит оборону на домашнем фронте. — А что с… нашей официальной легендой? — спросила Реджина. — С «расследованием мэрии»? — Мы играем в неё до конца. Ты — мэр, ведущий расследование против Голда. Я — твой консультант. Это наш официальный щит. Под его прикрытием мы и ведём настоящее расследование. О прошлом. Реджина кивнула. Усталость навалилась на неё внезапно, брюнетка согнула плечи. Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. — Боже, как же я устала от этой войны. — Мы все устали, — тихо сказала Эмма. Она обошла стол, села на его край рядом с Реджиной. Не обнимала её. Просто была рядом. — Но теперь мы воюем не просто за то, чтобы выжить. Мы воюем за то, чтобы остаться вместе. Это другая война. Реджина открыла глаза, посмотрела на неё. В тёмной глубине её взгляда плескалась не только усталость, но и что-то неуязвимое. — Знаешь, что самое страшное? — прошептала она. — Что часть меня… верит в эту сказку. В то, что если мы найдём эту старую тайну, то всё волшебным образом решится. Как в книжке Генри. — Может, и решится, — сказала Эмма, и её губы тронула слабая улыбка. — Просто волшебство в нашей сказке выглядит как чёрный пиар, компромат и хороший адвокат. Они рассмеялись. Тихим, сдавленным смехом, который был скорее сбросом напряжения, чем весельем. Но это помогло. Внезапно в тишине дома резко зазвонил стационарный телефон на столе Реджины. Не её мобильный, а тот самый, проводной, номер которого знали очень немногие. Звонок в этот час был плохим знаком. Реджина вздрогнула, посмотрела на аппарат, как на гранату. Потом медленно протянула руку, подняла трубку. — Алло? Эмма видела, как лицо её спутницы меняется. Сначала настороженность, потом бледность, потом — холодная, каменная ярость, которая медленно заполняла каждую черту. — Я понимаю, — говорила Реджина голосом, лишённым всяких интонаций. — Да. Конечно. Завтра в десять. Мы будем готовы. Спасибо, что предупредили. Она положила трубку с таким чувством, будто кладёт на место взведённый курок. — Кто? — спросила Эмма, уже зная ответ. — Лео. Мой адвокат, — прошептала Реджина. Она подняла на Эмму взгляд, и в её глазах отразился полный масштаб катастрофы. — Служба опеки по делам детей. Они только что получили официальный запрос от офиса окружного прокурора. На основании «тревожных публичных заявлений близкого родственника и предоставленных ею материалов» они инициируют проверку условий жизни несовершеннолетнего Генри Миллса. Завтра в десять утра к нам придут. Тишина в кабинете сгустилась, стала вязкой и тяжёлой. — Какие материалы? — хрипло спросила Эмма. — Моё предположение? Твоё досье из детских домов. Возможно, что-то «свидетельствующее о моей нестабильности». Лео не знает подробностей. Но он говорит, что запрос прошёл по ускоренному каналу. Кора не теряет времени. Она бьёт сразу, пока ФБР отвлечено на Голда. Реджина встала, подошла к окну, за которым уже полностью стемнело. Она смотрела в черноту, сжимая кулаки. — Значит, завтра, — сказала она в стекло, и её голос звучал уже не как голос уставшей женщины, а как голос командира, отдающего приказ перед важным сражением. — Утром — проверка опеки. Мы с Генри её выдержим. А сразу после… мы идём в наступление. К Бабушке. Потом к Джимини. У нас нет больше ни минуты на раскачку. Она хочет увидеть нашу силу? Начинается её первый штурм. И мы должны не просто отбить его. Мы должны контратаковать так, чтобы она запомнила это навсегда. Она обернулась к Эмме. В тусклом свете лампы её фигура казалась вырезанной из тёмного гранита. Но глаза горели огнем, который, казалось, не представлялось возможным затушить даже самой опытной бригаде пожарных. — Готовься, Свон. Завтра мы открываем второй фронт. И на этот раз мы бьём не по технологиям Голда. Мы бьём по самому больному. По репутации. По прошлому. И мы найдём там столько грязи, что этого хватит, чтобы похоронить их обоих.