Брак по расчёту

Сон пришёл неожиданно — не тяжёлым, давящим одеялом, а крадучись, как вор, на цыпочках, в тот момент, когда Реджина перестала с ним бороться. Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала дыхание Эммы. Ровное, спокойное. В доме было тихо, только часы в холле отбивали секунды с методичностью судебного пристава, отсчитывающего последние минуты перед арестом. Генри спал за стеной. Бэнжи, свернувшийся клубком у двери в детскую, изредка вздыхал во сне и подёргивал лапой — ему, наверняка, снилась охота. Реджина медленно повернула голову на подушке. Эмма лежала на боку, лицом к ней. В слабом свете, просачивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, её черты казались размытыми, мягкими, почти нереальными. Светлые волосы разметались по подушке светлым веером, одна прядь упала на щёку и чуть заметно колыхалась в такт дыханию. Ресницы — длинные, тёмные, такие неожиданные на этом светлом лице — лежали на щеках неподвижно, как у спящей принцессы из сказок, которые Реджина читала Генри. Когда я в последний раз смотрела на спящего человека? — подумала Реджина. — Просто смотрела, не по обязанности, не для того чтобы проверить, укрыт ли, не боится ли, не плачет ли во сне? Она смотрела на Генри каждую ночь — заходила перед сном, поправляла одеяло, целовала в лоб. Но это был взгляд матери, взгляд хранителя, взгляд, отягощённый ответственностью и вечным, грызущим страхом. Она смотрела, чтобы убедиться: он здесь, он в безопасности, он дышит. На Эмму она смотрела иначе. Она смотрела, потому что не могла не смотреть. Потому что её взгляд притягивался к этому лицу, как игла к магниту, как волна к берегу, как свет к маяку. Потому что в тишине этой комнаты, в этой украденной у завтрашней битвы ночи, она наконец могла позволить себе просто смотреть. Эмма вздохнула во сне — глубоко, ровно — и чуть повернула голову, утыкаясь носом в подушку. Её губы приоткрылись, и Реджина увидела, как дрогнули уголки рта, образовав дугу невесомой улыбки — ей снилось что-то хорошее. Что-то, от чего на её лице появилось выражение покоя, которое Реджина так редко видела наяву. Какая же ты красивая, — подумала Реджина, и эта мысль пришла не как озарение, а как давно известный факт, который она наконец разрешила себе признать. — Невероятно, мучительно красивая. Она протянула руку и осторожно, едва касаясь, убрала прядь волос с лица Эммы. Та не проснулась — только вздохнула чуть глубже и повернулась на спину, подставляя лицо прохладному воздуху из приоткрытого окна. Реджина замерла, боясь пошевелиться. Её пальцы всё ещё касались волос Эммы — мягких, шелковистых, пахнущих их шампунем, их домом, их общей жизнью. Когда это случилось? — спросила она себя в сотый, в тысячный раз. — Когда она перестала быть наёмным работником, партнёром по сделке, удобным прикрытием — и стала этим? Тем, без чего я больше не могу дышать? Ответа не было. Не было момента, точки, чёткой границы. Это случилось не тогда, когда Эмма принесла в дом подсолнухи. Не тогда, когда они танцевали на балу, прижавшись друг к другу так тесно, что Реджина чувствовала биение её сердца через ткань платья. Не тогда, когда Эмма бросилась в темноту спасать Генри, не думая о собственной безопасности. Не тогда, когда они целовались в ванной, отчаянно, жадно, как двое утопающих, нашедших друг друга в штормовом море. Это случилось раньше. Или позже. Или так было всегда. Реджина закрыла глаза. И провалилась.

***

Сначала был звук. Брюнетка не знала, как описать его — низкий, вибрирующий, похожий на гул огромного колокола, застывшего в моменте между ударом и звоном. Он шёл отовсюду и ниоткуда, проникал сквозь кожу, заполнял лёгкие, пульсировал в такт с сердцем. Это был звук пробуждения. Звук памяти, а может, самого Сторибрука. А потом он растворился в шуме волн. Реджина открыла глаза. Она стояла на берегу океана. Она узнала это место сразу — и в то же время не узнавала совсем. Это был Сторибрук, её город, который она знала вдоль и поперёк, каждый переулок, каждый камень на мостовой, каждый кованый фонарь. Но здесь, во сне, он был другим. Незнакомым. Прекрасным. Она стояла на пляже у старого маяка, того, где Кора и Голд пытались вытянуть из Генри его тайны. Только сейчас этот каменный великан не был мрачным и угрожающим — он возвышался над берегом, белый и стройный, и его свет мягко пульсировал в такт волнам, разрезая темноту тёплыми, золотистыми лучами. Казалось, он дышит — медленно, глубоко, убаюкивающе. Свет то разгорался, то угасал, и в этом ритме было что-то первобытное, древнее, то, что существовало задолго до того, как люди построили этот город, этот маяк, эту жизнь. Волны накатывали на песок, оставляя пену, похожую на взбитые сливки, и с шипением отступали обратно в безбрежную, мерцающую под луной черноту. Каждая волна была уникальна — не как копия, а как оригинал, но в новой, неповторимой манере: выше, ниже, быстрее, медленнее, с длинным, тягучим выдохом или с коротким, резким всплеском. Реджина смотрела на них и думала: они похожи на людей. На миллиарды людей, каждый из которых бьётся о свой берег, оставляет свой след и исчезает, чтобы уступить место следующему. Песок под её босыми ногами был прохладным, но не холодным. Он был влажным у кромки воды и сухим, рассыпчатым выше, там, куда волны доходили только в шторм. Каждая песчинка светилась изнутри слабым, перламутровым светом — не тем, что отражается от луны или маяка, а своим собственным, глубинным, идущим откуда-то из-под земли, из самого сердца этого места. Когда Реджина делала шаг, песок под её ступнёй вспыхивал на мгновение ярче и тут же угасал, оставляя за собой светящийся след. Она огляделась. Небо над океаном было не чёрным, не синим, не серым — оно было всех этих цветов сразу, перетекающих друг в друга, как акварель на мокрой бумаге. У горизонта, там, где вода встречалась с небом, светилась тонкая золотая полоса — предвестник рассвета, который никогда не наступит, потому что во времени снов нет утра и вечера, есть только бесконечное, длящееся настоящее. Звёзды — их было невероятно много, в сотни раз больше, чем в обычном небе над Сторибруком — мерцали с разной интенсивностью, некоторые почти невидимые, другие яркие, пульсирующие, и Реджина вдруг подумала, что это не просто звёзды. Это души. Все те, кто жил в этом городе до неё, все те, кто придёт после. Они смотрели на неё с небес и ждали. Воздух пах солью, водорослями, рыбой и чем-то ещё — неуловимым, сладковатым, похожим на запах яблоневого цвета, хотя яблони цвели весной, а сейчас была глубокая осень. Этот запах приносил ветер, дувший с берега, из города, и Реджина вдохнула его полной грудью, чувствуя, как он заполняет лёгкие, смешивается с кровью, проникает в каждую клетку тела. Она не помнила, когда в последний раз была здесь. По-настоящему была — не проезжала мимо в машине по делам, не решала рабочие вопросы по телефону, глядя на воду стеклянными глазами, не думала о протоколах и совещаниях, о коварных планах Коры и Голда, о Рейес и Джонсе, пока волны бились о берег в считанных метрах от неё. Она не помнила, когда в последний раз разулась и прошлась босиком по этому песку. Когда позволила холодной воде коснуться щиколоток. Когда просто стояла и смотрела на горизонт, не думая ни о чём, кроме этого бесконечного, успокаивающего ритма. Может быть, никогда. Её жизнь была расписана по минутам, запланирована, предсказуема, откалибрована. В ней не оставалось зазоров для случайной красоты. Она видела свой город только сквозь призму обязанностей, проблем, политических интриг. Она управляла им, но не жила в нём. Как можно управлять тем, чего не знаешь? — подумала она. — Как можно любить то, на что никогда не смотрела? И только сейчас, во сне, она поняла, как много упускает. — Красиво, правда? Голос раздался откуда-то сбоку, и Реджина вздрогнула — не от испуга, а от того, что узнала. Она знала этот голос. Могла бы узнать его из тысячи, из миллиона, из хаоса всех звуков мира. Она обернулась. Эмма сидела на старом, выбеленном солнцем бревне, выброшенном на берег давним штормом. Не та Эмма, которую Реджина видела несколько часов назад — измученная, с перевязанным запястьем, с тёмными кругами под глазами, с тенью боли, застывшей в уголках губ. Эта Эмма была… другой. Спокойной и умиротворённой. Она словно сияла изнутри. Её светлые локоны, разметанные ветром, отливали золотом в свете маяка — не тем надменным, нарочито ярким золотом, каким блестят украшения ее оппоненток на светских благотворительных вечерах, а глубоким, тёплым, внутренним светом, похожим на оттенок старого мёда или полированного янтаря. Ветер играл с ними, поднимал пряди вверх, отпускал, снова подхватывал — и Реджина завороженно смотрела на этот танец, забывая дышать. На Эмме была та самая красная кожаная куртка, в которой Реджина впервые увидела её — в день, когда отчаяние толкнуло её на безумную сделку с незнакомкой. Куртка была потёртой на локтях, с царапинами на рукавах, с молнией, которая заедала на середине — Реджина знала это, потому что сама чинила её две недели назад, когда Эмма жаловалась, что не может застегнуться. Только сейчас куртка была расстёгнута, и под ней виднелась простая белая футболка. Не та, с дурацкой надписью про зомби-апокалипсис, которую Реджина терпеть не могла и тайно, извиваясь от смеха, обожала. Простая, чистая, без единой надписи. Джинсы на Эмме были те же, что и всегда — потёртые на коленях, практичные. Реджина заметила, что одна штанина чуть мокрее другой — видимо, во сне Эмма уже успела подойти к воде, опустить ноги в прибой, позволить волнам коснуться её щиколоток. Она умеет, — подумала Реджина. — Она умеет быть здесь и сейчас. Она умеет чувствовать. А я только учусь. — Я не помню, когда в последний раз здесь была, — тихо сказала Реджина, садясь рядом с ней на бревно. Песок под ногами был прохладным, но неожиданно приятным. Она зарыла пальцы ног в его влажную толщу и почувствовала, как он обволакивает кожу — мягкий, податливый, живой. — По-настоящему. Не проездом. — Странно, — Эмма смотрела на океан, и её профиль в золотистом свете казался вырезанным из старой фотографии. Той, которую Реджина нашла в архиве, когда пыталась собрать досье на своего частного детектива. На той фотографии Эмме было двадцать, она стояла на крыльце какого-то кирпичного знания, вероятно, общежития, хмурая, злая, с вызовом смотрящая в объектив. Здесь, во сне, в её лице не было вызова. Только покой. — Жить в таком месте и не замечать его. — Я замечала, — возразила Реджина, но в голосе не было уверенности. — Просто… у меня всегда были другие приоритеты. Город, работа, Генри. Я не могла позволить себе просто сидеть и смотреть на воду. — Но ведь что-то изменилось? — Я словно проснулась, теперь я смотрю на воду и думаю: как я могла жить здесь столько лет и ни разу не разуться? Не пройтись по этому песку? Не оставить следов? — Реджина помолчала. — Как я могла не замечать, что этот маяк — самое красивое здание в городе? Что свет от него падает на воду так, будто это не свет, а жидкое золото? Что песок здесь не серый и скучный, а переливается тысячами оттенков — бежевого, розоватого, даже фиолетового, если смотреть под определённым углом? Она говорила и говорила, и слова лились из неё потоком, который невозможно было остановить. Она описывала волны — их ритм, их голоса, их бесконечное терпение. Небо — с его бесконечной глубиной, переменчивостью, тайнами. Говорила про воздух — его плотность, вкус, память. Эмма слушала молча, не перебивая, и только лёгкая улыбка на её губах говорила о том, что она слышит не просто слова, а нечто большее — признание, покаяние, молитву. — Знаешь, — наконец сказала она, когда Реджина замолчала, задыхаясь от собственной откровенности, — когда я впервые приехала в Сторибрук, я думала, что это какая-то глушь, дыра. Слишком маленький и тихий, чересчур… правильный. Я не понимала, почему люди здесь живут и не уезжают, не ищут чего-то большего. — А теперь? — А теперь я понимаю. — Эмма улыбнулась, чуть смущённой улыбкой. — Это не просто город. Это место, где реальность становится чуть тоньше. Где можно быть собой, даже если ты не знаешь, кто ты. Здесь можно найти семью, даже если ты всю жизнь был один. Она помолчала, глядя на маяк. — И можно полюбить женщину, которая носит костюмы за три тысячи долларов и при этом понятия не имеет, как выглядит собственный город в лунном свете. Реджина рассмеялась — тихо, почти беззвучно. — Ты смеёшься надо мной. — Немного, — Эмма повернула голову и посмотрела на неё. В её зелёных глазах плясали отблески маячного света — не просто отражения, а самостоятельные огоньки, живые и тёплые. — Но это потому, что я люблю тебя. А когда любишь, хочется смеяться над тем, как непонятно и прекрасно устроен любимый человек. Реджина замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось часто-часто, как птица в клетке, ищущая выход. — Ты… — начала она, но голос сорвался. — Что? — Эмма смотрела на неё с той особенной, понимающей нежностью, которая появляется только тогда, когда слова уже не нужны. Когда всё уже сказано — без слов, между строк, в тишине. — Ты говоришь об этом просто, — выдохнула Реджина. — Как будто это самое естественное в мире. — А разве нет? — Эмма наклонила голову, и светлая прядь упала ей на лицо. Она не убрала её. — Любить тебя — это как дышать. Как смотреть на океан. Как чувствовать песок под ногами. Это не требует усилий. Это просто… есть. — Для меня ничего не бывает просто, — прошептала Реджина. — Всё, что у меня есть, я заслужила. Каждое достижение — кровью, каждую победу — слезами, каждый день — борьбой. Я не умею просто брать. Просто принимать. Просто… быть. — Я знаю. — Эмма протянула руку и накрыла её ладонь своей. Пальцы у неё были тёплыми, несмотря на прохладный океанский воздух. — Я знаю, кто ты. Я знаю, откуда ты пришла. Я знаю, через что тебе пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, на этом берегу, рядом со мной. И я не прошу тебя забыть об этом. — Тогда что я должна сделать? — Поверить, — тихо сказала Эмма, — что ты достойна этого не потому, что заслужила. А просто потому, что ты есть. Ты, Реджина Миллс, со всеми своими шрамами, страхами, сомнениями и броней, которую ты носишь так долго, что забыла, как выглядит твоя душа на самом деле. Ты достойна любви. Не награды — любви. Не трофея — семьи. Не сделки — дома. Реджина смотрела на неё, и по щекам текли слёзы. Она не пыталась их смахнуть. Здесь, во сне, можно было позволить себе эту слабость. Здесь никто не видел. Здесь была только Эмма, и её глаза, полные того же света, что и маяк за их спинами. — Я никогда не думала, что буду… — начала она и замолчала. Слова застревали в горле, царапались, отказывались выходить наружу. — Я никогда не позволяла себе даже мечтать об этом. О любви. О ком-то, кто будет смотреть на меня так, как ты смотришь сейчас. О ком-то, кто скажет: «Любить тебя — это как дышать». Я думала, что это не для меня. Что я слишком сломана. Слишком холодна. Слишком… неспособна. — Надеюсь сейчас всё иначе? — шёпотом спросила Эмма. — Сейчас я на этом прохладном песке, рядом с женщиной, которую знаю всего несколько месяцев, и чувствую, что за всю свою жизнь не была так близко к истине. — Голос Реджины дрожал, срывался, но она больше не пыталась его контролировать. — Ты говоришь, что любить меня — это как дышать. А для меня любить тебя — это как впервые открыть глаза. Увидеть океан, мимо которого я проезжала тысячу раз, и вдруг понять, какая это красота. Разуться и ступить на песок, который ждал меня всю жизнь. Она замолчала, переводя дыхание. Волны шумели где-то рядом — накатывали и отступали, накатывали и отступали, и в этом ритме было что-то успокаивающее, древнее, как само время. — Я боялась, — призналась Миллс. — Я так боялась, что если позволю себе чувствовать это по-настоящему, то потеряю контроль. Что я упаду в это чувство, как в океан, и не смогу выплыть. Что оно поглотит меня, растворит, сделает слабой и уязвимой. — Но ведь не поглотило? — с улыбкой предположила блондинка. — Нет, совсем нет, сейчас я понимаю, что это не слабость, — тихо сказала Реджина. — Это сила. Самая большая сила, которую я когда-либо чувствовала. Свон смотрела на неё долго-долго, и в её глазах блестели такие же слёзы — понимания, близости. Они собирались в уголках глаз, дрожали на ресницах, отражали свет маяка тысячей крошечных огоньков. — Можно я тебя поцелую? — спросила она. — Не потому что мы в опасности. Или потому что завтра может не наступить. Не потому что это наш последний шанс. А просто потому, что здесь так красиво, и ты такая красивая, и я не могу больше не целовать тебя каждую секунду, каждую минуту, каждый день. Реджина смотрела на неё — на эти губы, которые она целовала всего раз в жизни, но помнила их вкус так, будто целовала тысячу лет. На эти глаза, зелёные, как океан в шторм, как самые изящно ограненные изумруды, как бескрайний лес после дождя, мимо которого она проходила каждый день, но только сейчас увидела по-настоящему. На это лицо, такое родное, любимое, теперь необходимое ей, как воздух. — Да, — выдохнула она. — Прошу тебя. Эмма осторожно, очень медленно наклонилась, и их губы встретились. Этот поцелуй не был похож на тот, отчаянный, в ванной, с запахом крови и антисептика, когда мир рушился за дверью и единственным спасением было это безумное, жадное прикосновение. И на тот, сорвавшийся, в кабинете, прерванный звонком в дверь, оставшийся незавершённым, повисшим в воздухе вопросом без ответа. Он был медленным. Осторожным. Почти священным. Эмма целовала её так, будто она была чем-то бесконечно ценным, хрупким, драгоценным. Она словно боялась разбить. Это выглядело и ощущалось так, как будто она держала в ладонях не женщину, а целый мир, и малейшее неосторожное движение могло разрушить его навсегда. Реджина чувствовала вкус её губ — солёный от слёз, сладкий от чего-то неуловимого, может быть, от самого счастья. Ощущала тепло её дыхания, мягкость кожи под своими пальцами. Она обвила руками шею Эммы, притягивая ближе, глубже, и целовала её в ответ с той же осторожной, трепетной нежностью. Целовала и думала: вот оно. То, чего я ждала всю жизнь. О чём даже не смела мечтать. Мой дом. Вокруг них одобрительно шумел океан. Волны бились о берег в ритме их сердец — накатывали, когда они сближались, отступали, когда они отрывались друг от друга на мгновение, чтобы перевести дыхание. Маяк посылал в темноту свои золотые лучи, и один из них упал прямо на них, очертив их фигуры светящимся кругом. Песок под их ногами вспыхивал и угасал в такт дыханию, и следы, которые они оставили, когда шли друг к другу, мерцали теперь ровным, тёплым светом — дорога, ведущая в никуда и одновременно в самое главное место на земле. Когда они оторвались друг от друга, Эмма уткнулась лицом в её плечо и замерла. Реджина чувствовала, как часто и сильно бьётся сердце любимой — или, может быть, это было её собственное сердце, она уже не не могла сказать точно. Она неспешно гладила Эмму по волосам, перебирала светлые пряди, запоминала их текстуру, запах, тепло. — Я не хочу просыпаться, — прошептала Эмма в её ключицу, и её голос был глухим, сдавленным, полным той же боли, которую чувствовала Реджина. — Я тоже, — ответила Реджина, прижимая её к себе крепче. — Но нам придётся. — Знаю. — Эмма подняла голову и посмотрела на неё покрасневшими, припухшими глазами. — Но теперь, когда я знаю, что ты чувствуешь… когда мы обе знаем… это что-то меняет? — Всё, — твёрдо сказала Реджина. — Это меняет всё. — Тогда почему мне всё ещё страшно? — Потому что страх не проходит от одного признания, — Реджина коснулась пальцами её щеки, очертила линию скулы, провела по брови, остановилась на виске, где билась тонкая голубая жилка. — С ним нужно жить. Учиться дышать сквозь него. Но теперь… теперь у нас есть, для чего дышать. — И что это? — Мы. — Реджина обвела рукой океан, маяк, песок, небо. — Город, который я наконец увидела. Семья, которую мы строим. Генри, который рисует для тебя амулеты. Бэнжи, который спит у двери. Дэвид, который приедет в любое время если нужна помощь, если позвать. Руби, которая рискует карьерой, чтобы помочь нам. Мери Маргарет, которая всегда поддержит. И ты. Всегда ты. Эмма улыбнулась — кривоватой, счастливой, немного детской улыбкой, от которой у Реджины каждый раз сжималось сердце. — Ты становишься такой поэтичной, Миллс. — Это всё твое дурное влияние, Свон. Они рассмеялись — тихо, приглушённо, пряча смех в плечи друг друга. Океан за их спинами еле слышно шелестел волнами, и даже ветер, казалось, стих, чтобы не мешать этому хрупкому, драгоценному моменту. — Пообещай мне кое-что, — сказала Эмма, когда смех утих. — Всё, что угодно. — Завтра, когда проснёшься, не забывай смотреть по сторонам. Не утыкайся в свой телефон, не думай о протоколах и совещаниях хотя бы пять минут в день. Просто смотри. На океан, деревья, улицы, по которым ходишь каждый день. На закат над мэрией. На туман, который поднимается с бухты по утрам. — Она помолчала. — На меня. — Обещаю, — прошептала Реджина. — И ещё, — Эмма взяла её руку и переплела их пальцы. — Разуйся когда-нибудь. Пройдись босиком по этому песку. Оставь следы. Чтобы город знал, что ты здесь. Что ты — его часть. Реджина смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы. — Обещаю, — повторила она. — Я люблю тебя, — сказала Эмма. Слова вырвались сами, без спроса и разрешения. Они просто были — как океан, как небо, как песок под ногами. Как всё то, что существует вне зависимости от того, признаём мы это или нет. Реджина подняла голову и посмотрела на неё. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже тебя люблю.

Они сидели на бревне ещё долго — сколько, брюнетка не знала. Во сне время текло иначе, не подчиняясь часам и минутам. Иногда им казалось, что прошла всего секунда; иногда — что целая вечность. Океан дышал рядом, маяк посылал свой золотой свет в темноту, звёзды на небе медленно вращались вокруг невидимой оси, и Реджина вдруг поняла, что это не просто сон. Это было прощание. С собой прежней, той, которая не умела видеть красоту. С той Реджиной, которая боялась любви больше, чем смерти. С уставшей и израненной душой, которая жила в клетке, выстроенной собственными руками, и называла это свободой. Завтра она проснётся другой. И этот сон — бескрайний океан, величественный маяк, переливающийся всеми возможными цветами песок, эта потрясающая женщина рядом — останется с ней навсегда. — Пора, — сказала Эмма, хотя Реджина не произнесла ни слова. — Знаю. Они поднялись вместе, не размыкая пальцев. Песчинки под их ногами вспыхнули ярче в последний раз, прощаясь. Волны накатили на берег выше обычного, коснулись их щиколоток, оставив на коже солёные поцелуи. Свон повернулась к ней и посмотрела в глаза долгим, внимательным взглядом. — Я буду ждать тебя, — сказала она. — Здесь. Всегда. — Я приду, — ответила Реджина. — Обещаю. Она закрыла глаза.

***

Реджина проснулась оттого, что пальцы Эммы переплелись с её пальцами во сне. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, разорвать этот контакт, и, что если она откроет глаза, сон рассыплется и правда, сказанная в нём, исчезнет вместе с океаном. Но она не исчезла. Осталась — тёплая, тяжёлая, пульсирующая в такт сердцебиению. Она чувствовалась в дыхании Эммы, ровном и спокойном. В её пальцах, сжимающих ладонь Реджины, в лице, расслабленном и беззащитном во сне. За окном медленно серело небо. Где-то вдалеке крикнула чайка. Океан — самый что ни на есть, настоящий, не из сна— дышал в такт с городом, домом, сердцем Реджины. Она слышала его далёкий, успокаивающий рокот и думала о том, что завтра обязательно спустится к берегу. Разуется. Пройдётся босиком по песку. Оставит следы. — Я люблю тебя, — прошептала она в темноту, уже не боясь, что кто-то услышит. Эмма улыбнулась во сне и крепче сжала её руку. И Реджина впервые за долгие годы позволила себе просто лежать, глядя, как за окном медленно, неспешно, величественно просыпается её город. Как розовеет горизонт над океаном, зажигаются первые лучи солнца на шпиле маяка. Как сизый полупрозрачный туман поднимается с бухты, обнажая зеркальную гладь воды. Еще оставалось время насладиться тишиной этого утра перед тем, как снова погрузиться в проблемы нового дня. Она смотрела и запоминала. Каждую деталь. Каждый оттенок. Каждое движение света. Потому что это был её город. Её дом. Её жизнь. И она наконец готова была проживать её по-настоящему. Несмотря ни на что.