Attention Seeking (Жаждущий Внимания)

188 дней прошло с момента, когда Илья Розанов последний раз прикасался к Шейну Холландеру. 188 ебаных дней несчастья с того, как их губы соединялись в последний раз. 188 сраных дней с момента, когда он был глубоко в заднице Холландера. Всё равно что вечность. Илья ненавидел себя за то, что даже помнил точную дату, за то, что считал дни, как какой-то приторный, романтический персонаж из романов, которые он никогда не удосуживался читать в школе. И болезненно осознавал, что именно он был тем, кто всё впечатляюще похерил. Он сделал это в момент, когда назвал его Шейном. В их мире, это слово приравнивалось к признанию в любви. Они были Холландером и Розановым. Они трахались, подстегивали друг друга, и временами могли сказать что-то почти милое, но то никогда таковым не являлось. Это был тотальный пиздец, а не ситуация, честно говоря, потому что его английский словарный запас не мог в полной мере передать те чувства, которые бурлили у него в груди. В чем вообще была его проблема? Он был богат. Он больше не был лучшим игроком — не с Шейном Холландером, отобравшим корону — но был довольно успешным, чтобы проживать чертовски хорошую жизнь. Чтобы все, кого он хотел, грели ему постель, не задавая лишних вопросов. Но почему сейчас, отпивая шампанское в одиночестве в этом роскошном костюме, окруженный всем этим бессмысленным богатством, зная, что он может просто щелкнуть пальцами и получить кого угодно к себе в номер… Почему всё это не заставляет его чувствовать себя хотя бы немного лучше? Это опустошало. Всё это. Потому что единственный человек, которого он хотел — тот, чьё имя он даже не может произнести вслух, при этом не почувствовав мгновенно какой-то странный треск в груди — не был здесь. И, возможно, никогда не будет. Хотя Холландер больше не с Роуз — по крайней мере, ни в одной статье об этом не говорилось, по крайней мере, в тех, которые Илья тайком просматривал, листая ленту поздно ночью, как какой-то жалкий сталкер. Одержимость, которую он никогда бы не признал, даже под самыми ужасными пытками. В Инстаграме Холландера не было ничего, кроме бесконечных селфи: он очаровательный, покрытый веснушками, скучный, с глупым идеальным лицом, смотрящим в камеру с этой мягкой, застенчивой улыбкой, которая заставляла грудь Ильи сжиматься. В тех нелепых телешоу, где он появлялся в качестве гостя, не было ничего, только вежливые ответы и тщательно продуманное обаяние. И, когда журналисты неизбежно спрашивали о его отношениях, — вопросы, которые Илья не всегда понимал из-за быстрой английской речи — Холландер отмахивался. Отказывался отвечать и менял тему. Это может быть просчитанным маркетинговым ходом. Все знают, что свободный звездный игрок продаёт больше джерси, привлекает больше болельщиков и порождает больше фантазий. Это может быть всё, что угодно. Но Илья всё равно ловил себя на том, что улыбается как полный идиот, при одной только мизерной мысли о том, что Холландер, возможно, снова свободен. Рано или поздно они снова врежутся друг в друга, но Илья не хотел, чтобы это произошло именно так. Не сейчас. Не так, в Онтарио из всех возможных мест, где они стоят на очередном бессмысленном благотворительном вечере — улыбаясь камерам, пожимая всем руки, выставляя свои популярные лица и заработанные тяжелым трудом репутации напоказ, ради ничего. На льду было намного проще. Он мог притвориться, что ненавидит Холландера каждой клеточкой своего тела. Он мог бы проехать мимо него, не взглянув, слегка толкнуть, выкрикнуть оскорбления, которые толпа восприняла бы как чистую демонстрацию соперничества. Он мог возвести стены. Но здесь, под люстрами и мягким освещением, в окружении непринужденных разговоров и звона бокалов, с Холландером достаточно близко, чтобы почувствовать запах его одеколона и уловить, как идеально сидит костюм на его плечах? Здесь же притворство было невозможным. Это было что-то совершенно другое. Допивая бокал шампанского и потушив сигарету, Илья смотрит на себя в зеркало в последний раз и приглаживает непослушные кудри. Как бы он ни хотел это скрыть, он изо всех сил старался выглядеть сегодня вечером хорошо, и, черт возьми, это было совсем не ради спонсоров. Он закрыл за собой дверь, спрятав свою золотую VIP-карту в карман. При обычных обстоятельствах номер в том же отеле, где проходил благотворительный гала-вечер, был бы чертовски удобен. Это означало бы, что Холландер проскользнул бы в его номер посреди ночи, он бы трахнул Холландера до беспамятства, пока его стоны не разнеслись бы по всему чертовому зданию, а затем немного дольше держал бы в своих руках — может быть, даже прошептал бы, чтобы тот остался... Нет. Он бы этого не сделал. У Ильи Розанова ещё остались какие-то остатки гордости, и он пиздец как уверен, что не предложит это снова. Не после того, как Холландер улизнул с этим жалким оправданием в виде несуществующей встречи на следующее утро, когда Илья попросил его остаться, а позже появился снова — не лично, а на страницах всех таблоидов вместе с Роуз. Тяжело вздохнув, Илья спустился вниз, выдавив из себя не слишком широкую, но слегка самодовольную ухмылку. Он тут же заметил поднос с шампанским и схватил бокал, мысленно ругая себя, чтобы не переборщить. В России они много пили — не эту игристую дрянь, а настоящие напитки, вроде водки, самодельного самогона из деревень. Алкоголь иногда притуплял боль, но в последнее время он заметил, что тот также пробуждает какие-то сентиментальные чувства. Он чуть не заставил его дважды отправить Холландеру слезливые, пьяные сообщения — изливая, как сильно он по нему скучает, как отчаянно хочет видеть перед собой это невзрачное, веснушчатое лицо, желательно задыхающееся на его члене. Однако сейчас было не время для этого. Илья, как обычно, обошел всех, болтая с людьми, которых презирал. Конечно, его агент, тот самый, которого ему навязал отец — и от которого уже сильно разило алкоголем — не упустил случая указать какому-то богатому старику на то, что Илье иногда не хватает последовательности и дисциплины, как будто публичная критика могла бы принести какую-либо пользу. Однако Илья знал, что спорить бесполезно. Внезапно его бокал опустел. — Принести вам что-нибудь, джентельмены? — предложил Илья, и они оба с готовностью кивнули. Теперь он был на побегушках у них, может ли быть что-нибудь лучше, саркастически подумал он, скрывая кислое выражение лица. Но где же... Спускаясь по лестнице, еще до того, как Илья увидел Холландера, он точно знал, где тот находится. Там он стоял, опираясь на стену так, будто владел всем этим чертовым местом, абсолютно не заинтересованный в череде разговоров, попивая шампанское, словно воду, что было абсолютно дико и не в характере Мистера Идеальности. В ту же секунду, когда Холландер заметил его, и Илья с самым невинным видом уставился в противоположную сторону — в этих знакомых глазах уже играла та самая бесячая, дурманящая улыбка. Илья тут же направился к подносу с шампанским. Холландер повторил его действия почти в точности, будто они были на льду, читая движения друг друга наперед. — Привет, — тихо произнес Холландер. — Здравствуй, — ответил Илья, не оборачиваясь. Между ними повисла тишина. Затем Холландер наклонился чуть ближе. — Знаешь, Розанов... Я больше не с Роуз. Илья почувствовал, как уголок его губ грозит выдать его, — на лице появилась предательская улыбка. Он тут же подавил её, застыв в нейтральном безразличии. Он не ответил сразу. И близко не поддался. — И почему меня должно это волновать? — резко спросил он. Холландер переступил с ноги на ногу, отвел взгляд, затем снова вернул и почти неслышно прошептал. — Я не знаю… Может… Может… Могли бы мы… встретиться позже, ночью? Илья наконец встретился с ним взглядом. В этих глазах все еще оставалась та невыносимая сладость, та наивная непосредственность, которая делала его моложе своих лет. Его щеки были нежно-розовыми, губы приоткрыты лишь настолько, чтобы издавать неглубокие, прерывистые вздохи. Каждая клеточка в теле Ильи буквально кричала: да, сейчас, возьми его, прижми его, почувствуй его снова, напомни, кому он принадлежит. Но он не мог сдаться так быстро. Нет.  Что произошло в последний раз, когда он позволил себе быть мягким? Он всего лишь назвал его имя — Шейн — и это надломило что-то между ними, открывая что-то, что они не знали, как обратно закрыть. Он не собирался снова разбивать своё сердце только потому, что эти щенячьи глазки смотрели на него так, будто он был кем-то, кого можно было умолять. Пока нет. — Я не думаю, что это хорошая идея, — отрезал он. Румянец на щеках Холландера стал еще сильнее. Он отвел глаза, не выдержав пристального взгляда Ильи. — Увидимся на льду, — сказал Илья. Он резко развернулся и вернулся к толпе, оставив Холландера стоять там одного с шампанским и остатками гордости. Илье так хотелось его игнорировать. Но он не мог. Он наблюдал за ним из другого конца комнаты, не в силах остановиться. Но после этого Холландер пил все больше и больше. С наступлением ночи он все чаще возвращался к подносу с шампанским, его шаги становились все более неуверенными. Он разговаривал с людьми, но смеялся слишком громко, слишком беззаботно. Это был уже не Холландер, в нем говорил алкоголь. Неужели он действительно думал, что после всего, что он сделал, после того, как он так его игнорировал, все можно исправить одним мимолетным предложением? Но в глубине души Илья знал, что сдастся. К концу вечера он все равно пригласит его к себе — даже несмотря на то, что это была колоссальная, непростительная ошибка. Даже несмотря на то, что это было неправильно во всех отношениях. Даже если это лишь вновь откроет раны, которые едва зажили. Даже если… Внезапно Холландер исчез из поля зрения Ильи. Возможно, он просто ушел, возможно, даже отправился на встречу с тем, кто теперь заменил Роуз, но что-то в глубине души подсказывало Илье, что Шейн не просто ушел. Что-то происходило. Илья обыскал весь отель, раздражение нарастало с каждой пустой комнатой и коридором. Холландера больше не было на гала-вечере — Илья наверняка слышал бы этот слишком громкий смех, эту чрезмерно оживленную болтовню, которую алкоголь всегда вытягивал из него. Туалеты были пусты. Может быть, он просто ушел. Но прошло всего полтора часа. Наконец, он подошел к одному из сотрудников. — Куда ушел Шейн Холландер? — О, я думаю, что видел, как он шел на крышу… — ответил администратор нерешительно, как будто знал, что это звучит нелепо. Ярость охватила его. Илья перепрыгивал две ступени за раз и ворвался через дверь на крышу. Там, у кромки бассейна, стоял Холландер — полностью одетый, в обуви и со всем прочим, сжимая в правой руке бутылку шампанского. Услышав дверь, он обернулся, на долю секунды встретился взглядом с Ильей, ничего не сказал… и прыгнул прямо в воду. — Какого хуя, как они вообще тебя сюда пустили? — рявкнул Илья. — Ну-ка вылезай оттуда. Сейчас же. Холландер покачал головой, барахтаясь в воде небрежными, пьяными барахтаньями. — Нет. — Какого черта ты делаешь? — Плаваю, — ответил он, как будто этого было достаточной причиной, после чего исчез под поверхностью бассейна.  Это было так абсурдно, что Илья почти засмеялся. Вместо этого он яростно выругался по-русски, сбросил ботинки и нырнул за ним — в сшитом на заказ костюме. Холодная вода выбила воздух из его легких. Он вынырнул, схватил Холландера за воротник и потащил к краю. Холландер был тяжелее, чем должен был быть, мертвый груз почти бессознательного, пьяного тела и промокшей ткани. Оба дрожали, мокрые, Илья вытащил его и, полунеся, полутаща по коридорам отеля, внимательно следя за каждым углом, каждой камерой, каждой тенью, которая могла скрывать репортера. Если фотографии этого попадут в сеть, карьера сгорит. Дрожащими пальцами он провел своей VIP-картой и затолкал Холландера в номер, захлопнув за ними дверь. — Холландер, — прорычал он, — ты полный имбецил. — А ты засранец, — Холландер невнятно ответил, покачиваясь. — О, правда? Илья грубыми движениями, словно раздевая упрямого ребёнка, снял с него мокрую одежду. Туфли, носки, ремень, брюки, пиджак, рубашка. Кровать промокла насквозь, как только Холландер сел на неё, но Илье было всё равно. Он резко вытер его полотенцем, игнорируя дрожание собственных рук от холода и адреналина. Боже, как он скучал по этому телу. Широкие плечи, веснушки на груди, то, как мышцы двигались под кожей. Он сам переоделся в сухую одежду, зубы всё ещё стучали. — На кой хуй ты это сделал? Холландер поднял голову, волосы прилипли ко лбу, глаза стеклянные. Его голос звучал тихо, почти по-детски. — Я хотел проверить… было ли тебе все еще не все равно. Привлекал ли я все еще твое внимание. Илья замер.  Затем он ушёл — ровно на время, чтобы вернуться на гала-вечер, пробормотать отговорку о плохом самочувствии и снова исчезнуть. Когда он вернулся в комнату, Холландер уже спал на кровати, свернувшись калачиком под чужим одеялом, словно ему здесь самое место. Илья долго смотрел на него, грудь сдавливало. Затем он забрался к нему, притянул к себе и уткнулся лицом во влажные пряди. Одной рукой он медленно поглаживал волосы Холландера, а горячие, яростные слёзы жгли ему глаза. Но он так, блять, скучал по нему. Так сильно, что аж больно.  Но завтра…  Завтра Холландер получит всё его внимание сполна, так, как никогда прежде. И он запомнит каждую секунду этого. *** Шейна Холландера разбудили три вещи. Первая — пульсирующая боль в висках. Вторая — его язык, сухой, как опилки. Третья — сияющий свет, пытающийся его ослепить. Только после этого он почувствовал руку, перекинутую через его талию. — Привет, Холландер, — услышал он хриплый голос, тот самый, который прокручивал в голове месяцами. Неужели это вообще возможно?.. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули, хотя и не в полной мере. И он был… он был голым. Внезапно, в резком утреннем свете, тот факт, что он голый — хотя Илья видел его со всех сторон бесчисленное количество раз — заставил его сердце биться сильнее. — Где я… Что… — начал он с нарастающей паникой, когда попытался подняться с кровати. Слишком громкий смех. Слишком много откровенничал со спонсорами. Он определенно флиртовал с какой-то женщиной постарше, он был почти уверен в этом. А потом он сам на крыше с бутылкой шампанского, стоящий у края бассейна… Блять. Ужас отразился в его глазах, когда он полностью сел, уткнувшись лицом в ладони. — Мои вещи… — слабо произнес он. — Они сохнут, русалочка, — ответил Розанов. На мгновение Шейну показалось, что он не может дышать — словно в его легких не хватало воздуха. Что-то не так с его сердцем? В конце концов, профессиональный спорт сказался на его здоровье, и... — Эй, эй, — матрас внезапно прогнулся под весом Ильи. — Холландер, всё в порядке? — Оставь меня одного, — пробормотал он, чувствуя, как у него начинается гипервентиляция. — Шейн, всё хорошо? — повторил Илья, и то, как его собственное имя звучало из уст Розанова, ощущалось как самое красивое в мире ласкательное прозвище.  — Я опозорил себя… Всё разрушено… — промямлил он. — Ничего не случилось, — спокойно произнес Илья. — Я вытащил тебя оттуда. Никто нас не видел. Успокойся. — Я не могу дышать. Илья подвинулся ближе, его голос был ровным. — Смотри на меня. Дыши, ладно? Вдох… медленно. Выдох… медленно, — он осторожно положил свою большую руку на диафрагму Шейна, ощущая его бешеное дыхание. — Вот так. Вдыхай через нос, выдыхай через рот. Хорошо. Когда дыхание Шейна все еще было рваным, Илья быстро встал, налил стакан воды из прикроватного кувшина и принес ему. — Выпей это. Маленькими глотками. Шейн послушался, прохладная вода успокоила пересохшее горло. Постепенно напряжение в груди ослабело, паника отступила, не без помощи спокойного присутствия Ильи. — Спасибо, — прошептал Шейн, голос все еще дрожит. Илья отставил стакан и обхватил лицо Шейна ладонями, медленно проводя большим пальцем по его покрасневшей щеке. Их взгляды встретились, и теперь эти месяцы молчания были еще мучительнее, чем прежде. Шейн наклонился первым, сокращая расстояние, и они поцеловались. Поцелуй начался нежно, почти осторожно, словно они проверяли, реален ли человек напротив. Затем он углубился и стал страстным, отчаянным, вся подавленная тоска вылилась в слишком большое количество зубов, слишком много языка, слишком много слюны… Рука Шейна инстинктивно скользнула вниз по торсу Ильи, пока его пальцы не нащупали твердую линию его члена сквозь тонкую ткань трусов. Он надавил, нуждаясь, будучи практически не в себе. Илья отстранился ровно настолько, чтобы заговорить, его губы коснулись губ Шейна, и он прошептал, — Помнишь, что ты сказал прошлой ночью? Шейн моргнул, ошеломленный, щеки горели еще сильнее. — Н-нет. — Ты рассказал мне, почему сделал это, — сказал Илья. — Почему прыгнул в бассейн как полный идиот. — Я… Я не знаю, почему я— Ухмылка Ильи была едва заметной, но взгляд его был пронзительным. — Ты не получишь награду так быстро, Холландер. Придется подождать, — он наклонился, его горячее дыхание коснулось уха Шейна. — Но ты сказал, что жаждешь моего внимания. Сегодня ты его получишь. Поверь мне. Прежде чем Шейн успел осознать обещание, заключенное в этих словах, сильные руки схватили его. Одним движением Илья потянул его вперед и перевернул к себе на колени животом вниз. Шейн затаил дыхание, когда его обнаженный живот соприкоснулся с твердыми, мускулистыми бедрами. Он лежал, согнувшись над коленями Ильи — совершенно голый, задницей вверх, средь бела дня — как какой-то непослушный ребенок. Положение было ужасающим. Он был уязвим так, как никогда прежде, даже во время их самых грубых встреч. Конечно, Илья видел каждую часть его тела раньше. Но никогда так. Никогда при полном свете, никогда медленно и обдуманно. Их прошлое всегда было в тенях, полуосвещенных гостиничных номерах, быстро и неистово, никогда так открыто. Он тяжело сглотнул, сердце бешено колотилось. Одно только предвкушение — мысль о том, что эти пальцы наконец-то внутри него — вызвало волну жара по всему его телу. Его член дернулся, полностью затвердел, бесстыдно прижимаясь к бедру Ильи. В ответ он услышал лишь низкий, насмешливый смех. — О, так не терпится, Холландер? — протянул Илья, одной большой рукой слегка поглаживая изгиб его задницы. — Не так быстро. Затем раздался первый шлепок, резкий, громкий, обжигающий обе половинки. Шейн вздрогнул, поперхнувшись воздухом, почти выпрямившись. — Что ты делаешь, Розанов?! — требовательно спросил он. — Наказываю твою прекрасную задницу, — прохладно ответил Илья. — Почему спрашиваешь? Второй удар был сильнее, громкий хлёст, от которого кожа Шейна загорелась. — Я так понимаю, никто раньше не делал этого с тобой, — сказал Илья, цокнув языком, и нанес третий удар — точный, тяжелый, прямо там, где был последний. Это сильно обжигало, и глаза Шейна мгновенно наполнились слезами. Неужели в нем было столько ебаной силы? — Иначе бы ты не вел себя так, будто совсем потерял свой ебучий рассудок. — Но… но— — Но? Но? Ты хотел моего внимания. Оно полностью твое сейчас, Холландер, — снова поддразнил Илья, и его тяжелая рука, Боже, Шейн почувствовал, насколько тяжелая, снова опустилась на его левую половинку с громким шлепком, оставив после себя жгучую розовую отметину. Хуже всего — и по-настоящему унизительно — было то, что весь этот ритуал никак не ослабил возбуждение Шейна. Быть совершенно обнаженным в неумолимом утреннем свете, беспомощно вися на колене Ильи Розанова, как непослушный школьник, принимая звонкие шлепки… это должно было убить его эрекцию. Вместо этого его член запульсировал сильнее, застряв в ловушке и протекая на бедро Ильи. — Хотя я не уверен, насколько это является наказанием для тебя, Холландер, — поддразнил Илья, проводя пальцами по разгоряченной коже. — О, заткнись, Розанов! — На моих коленях и все ещё такой болтливый? — Следующий шлепок был нанесен с жестокой силой, заставив Шейна выгнуть спину и резко вскрикнуть. Шейн захныкал и зарылся лицом глубже в одеяло, полностью униженный. — Ты выучил новое слово на английском? — он застонал. Илья наклонился, коснувшись губами уха Шейна. — Продолжай дерзить мне, плохой мальчик, и я позабочусь о том, чтобы ты забыл все слова, которые знаешь, кроме моего имени. — Я забыл, насколько сильно я ненавижу тебя, — сказал Шейн сквозь стиснутые зубы. — Конечно, Холландер. С этого момента ты считаешь их вслух, — приказал Илья. — И благодаришь меня после каждого. Понял? Шейн молчал, дыхание перехватило. Но затем краем глаза он увидел, как рука Ильи поднялась — высоко, ладонью наружу, — и вся его непокорность исчезала. Он тяжело сглотнул, этот звук был слышен в тихой комнате. — Д-да, — выдавил из себя он. — Хороший мальчик. Первый настоящий шлепок раздался с силой. Все тело Шейна дернулось. — Один… спасибо. — Ты самый замечательный игрок в лиге, Холландер, — начал Илья. — И ты мог выкинуть это всё в мусорку из-за одной глупой дерьмовой выходки по типу прошлой ночи. — Я знаю… Я знаю… — Следующий приземлился. — Два, спасибо, — Третий безжалостно обжег кожу. — Три— ох, Розанов, не так сильно! — простонал Шейн. — Сильно? — Илья фыркнул. Еще один громкий, эхом отдавший шлепок пришелся прямо под ягодицы, которые, как обнаружил Шейн, были очень чувствительными. — Даже не вполовину. И что ты там знаешь? Ничего ты не знаешь, Холландер. После четвёртого голос Шейна начал дрожать. После шестого его задница горела огнём. Но слова причиняли боль сильнее, чем шлепки. — Сейчас каждая капля моего внимания принадлежит тебе и твоей глупой, идеальной заднице. Каждый раз, когда ты будешь садиться сегодня, завтра, послезавтра, ты будешь чувствовать меня. Думать обо мне. О чём ты, блять, думал, когда прыгал в бассейн будучи полностью одетым как какой-то безрассудный полудурок? Ты, блять, до смерти меня напугал. На восьмом кожа уже была горячей и пульсировала, каждый новый удар вызывал боль на и без того нежной коже. Илья не сдерживался, двенадцать жестких, идеально точных шлепков, покрывающих каждый дюйм задницы Шейна, пока та не начнет гореть яростно-красным. На десятом Шейн уже почти всхлипывал, слезы текли ручьем, дыхание было прерывистым. Двенадцатый опустился с последним, характерным хлопком. — Двенадцать… спасибо, — он ахнул. Ладонь Ильи мягко легла на обожженную кожу, успокаивающими круговыми движениями поглаживая ее. — Хорошо. Хорошо, что ты плачешь. Значит, до тебя дошло. Ты хороший мальчик, Шейн. Теперь награда. Затем, без предупреждения, скользкие пальцы — смазанные прохладной смазкой с тумбочки — скользнули между ягодиц и медленно проникли внутрь. В тот же момент другая рука Ильи обхватила истекающий член Шейна, крепко сжимая его. — Нравится, когда я тебя наказываю, а, Холландер? Нравится лежать на моих коленях как плохой мальчик? Шейн вскрикнул, беспомощно выгибая бедра, когда наслаждение смешалось с затянувшейся болью. Это произошло до смешного быстро; он кончил прямо на бедро Ильи с сдавленным, отчаянным звуком, его тело дрожало после оргазма. Смущенный, он отвернул лицо, не в силах смотреть на Илью. Нежный поцелуй коснулся его лба. — Ничего такого, чего можно было бы стесняться, — пробормотал Илья. Он спустил Шейна с колен, встал и спустил свое нижнее белье. Его член был тяжелым, покрасневшим, уже капающим и таким… большим.  Шейн не колебался ни секунды. Все еще дрожащий, щеки мокрые от слез, он скользнул на колени к краю кровати и взял Илью в рот. Только Господь Бог знал, как сильно он скучал по этому члену. Пальцы Ильи нежно перебирали его волосы. — Мой, — простонал он, русское слово было грубым и собственническим. Шейн понятия не имел, что это значит, но звучало чертовски сексуально. Холландер вложил в это всё, каждую каплю оставшейся силы, каждую крупицу отчаяния, каждый месяц мучительной боли, чтобы как можно лучше довести Илью, помогая рукой. Он хотел показать ему. Не словами. Ещё нет. Розанов кончил на удивление быстро — по крайней мере, для него. Шейн почувствовал это безошибочно: горячий, внезапный пульс в его хватке, то, как бедра Ильи неконтролируемо дернулись вперед, низкий стон, вырвавшийся прямо из его горла. Обычно Илья мог растягивать всё надолго — безжалостно дразнить его, сдерживаться, пока рот Шейна не начинал болеть. Но на этот раз? Он кончил через несколько минут. В самый последний момент Шейн отстранился, как раз в тот момент, когда член Ильи начал пульсировать и извергаться, Илья резко выгнулся назад со сдавленным стоном. Эта игра действительно заводила его так сильно? После этого Илья приподнял его и нежно поцеловал.  — Хмм, люблю этот вкус на твоих губах, — он сказал, ища телефон по комнате. — Что ты будешь есть? — Вообще я не особо голоден… — пробормотал Шейн, все еще смотря в сторону. — Пиздёж, — ответил Розанов и заказал завтрак, как будто они были самой обычной парой: омлет, свежие фрукты, кофе, блинчики. Пока они ждали, он снова затащил Шейна под одеяло, обвивая его сзади, зарываясь носом в шею. — В следующий раз, когда ты выкинешь что-то подобное, — предупреждающим тоном начал Илья, губы скользят по коже. — Это будет уже не моя рука. В следующий раз это будет ремень. Русский стиль. Шейн задрожал, наполовину от страха, наполовину от возбуждения. Голос Ильи смягчился, большой палец нежно гладит ягодицу Шейна. — Кстати говоря, Холландер… всё, что тебе нужно делать для привлечения моего внимания, это просто жить. Даже когда я не вижу твоё глупое, скучное лицо. — Пр… правда? — прошептал Шейн, внезапно ошеломленный. — Правда, — Пауза, после которой вернулась та самая ухмылка. — Но не думай, что я такой легкий на подъем. Шейн рассмеялся сквозь слезы. — Серьезно, Розанов. Все знают, что ты шлюха. Илья игриво щелкнул языком и сжал все ещё болезненную, горящую ягодицу. — Похоже эта задница ещё не выучила свой урок. Шейн зарылся пылающим лицом в грудь Ильи. Он сглотнул слова, которые месяцами сжимали его горло — как невыносимо он скучал по нему, как сильно он в нем нуждался. Это чувство было острее, глубже, чем он был готов признать. Но в этот раз он не собирался убегать. В этот раз он собирался остаться прямо здесь — лицом к лицу со всем этим. Даже если не сегодня.