Свет, который не погас. Часть 3: Вместе.

      Мэри нервно сглотнула и замерла. А потом обернулась на фонарь у двери.       — Но…       — Пойдем.       Лайт кивком головы указал Мэри последовать за ним в сторону газового фонаря. Все еще будто облитая ледяной водой, Мэри сжала покрепче свою трость и, хромая, двинулась за Эмброузом, который остановился перед входной дверью.       Он дождался, когда Мэри поравняется с ним, и сказал:       — Скажи мне, Мэри. Что ты видишь, когда смотришь на это пламя?       Она подошла ближе. Кожа сразу уловила тепло, идущее от стеклянных стенок фонаря. Взгляд снова притянулся к тонкой игле огня, поднимающейся из отверстия плоского баллона. Лазурное пламя отразилось в её глазах ровными бликами, и на миг они сами будто отдали холодной синевой.       — Огонь. Он ровный. — Ответила Мэри почти сразу. — Не дрожит, не мерцает. Я… я однажды уже видела подобное, и еще тогда это меня удивило.       — Видела? — Прозвучал голос Эмброуза. — И где же?       Все еще глядя в огонь, будто он временно зачаровал ее, Мэри припомнила тот день в лазарете Штаба, когда оказалась в кабинете у Кита.       — Один из наших инженеров соорудил горелку из баллона УПМ. — Рассказала она. — И нагрел на ней чайник.       — Так. Продолжай.       — Я тогда смотрела на огонь, потому что он был… другого цвета. Горел не дрожа, вот как сейчас. И он не похож на обычное пламя свечи или, скажем, спички… У него нет желтой сердцевины, оно не коптит и очень быстро отдает тепло.       Ее глаза будто впитывали лазурный свет, а Мэри все не отводила взгляда от тонкой иголочки огонька. Мэри медленно подняла руку и протянула ладонь к стеклу фонаря. Так, будто пробовала свет наощупь. Эмброуз Лайт смотрел на девушку очень внимательно.       — Обычный человек просто видит «синий огонь», находит этот свет сильно ярким и либо щурится, либо моргает чаще. Как, например, капитан Леви пять минут назад. — Сказал Эмброуз, устремляя взгляд в ту же точку у ядра огонька. — Тебя же огонь не испугал. Я не просто так спросил, что ты видишь. И ты назвала не цвет, не тепло и не яркость. А ты зафиксировала параметры.       Сбоку тихо переставилась трость. Эмброуз Лайт шагнул ближе и теперь стоял с Мэри плечом к плечу.       — Итак, прямая игла, не дрожащая, не вздыхающая — это признак правильного, бесперебойного потока. Такой газ добывается из крупных кристаллов с плотной, устойчивой решёткой и почти полным отсутствием примесей. Он даёт ровный, чистый огонь и более высокую теплоотдачу. Ты, сама того не осознавая, всё это время смотрела не на пламя, Мэри… а на работу системы.       — Значит… — медленно проговорила она, — тогда, в кабинете инженера… мне не показалось? Я действительно… узнала что-то знакомое?       Эмброуз сосредоточил взгляд на фонаре, и глаза его тоже полыхнули лазурным отблеском.       — Первый Лайт, который обнаружил месторождение кристаллов, говорил, что пламя узнало его, а он — пламя. И решил, что будет нести людям свет. В этом нет никакой магии, однако же, и наука не может дать объяснение этому явлению. Но только Лайты не смотрят на огонь, а читают его. И ты — Лайт, Мэри.       Она еще раз сузила взгляд на огоньке. Все вокруг на мгновение перестало существовать. Исчез и дом, и его стены, и сам Эмброуз, стоявший рядом. Здесь были только огонь, она и тишина.        Нет, это не её. Не её фамилия, не её мир, не её система.       Но протест прозвучал слабее, чем она того хотела бы. Он больше напоминал упрямство. Мэри могла отрицать родство. Могла не принимать дом, методы, фамилию. Но она не могла больше отрицать то, как огонь откликнулся ей, задолго до встречи с Лайтом. И с этим уже ничего нельзя было сделать.       — Предлагаю присесть и поговорить не как противники. А как заинтересованные стороны. Повторюсь, ничего в этом доме не несет для тебя угрозу. — Мягко сказал Эмброуз и, постукивая тростью в ритм шага, он отправился к столу.       Короткий миг единения с лазурным пламенем был прерван. Тишина рассеялась, дом оброс стенами, а люди обрели свои телесные оболочки.       Мэри и не заметила, как лакей оказался в гостиной, с подносом в руках. Фарфоровый чайничек пускал пар из носика, пиала на ножке была заполнена кубиками бледно-розового мармелада, а вторая — нарезанными свежими фруктами и ягодами.       Мэри, к своему удивлению, никаких угроз не опасалась. Странно: страх, боязнь, паника — те чувства, что когда-то управляли ею, теперь словно притупились. Не притупилось только презрение.       — Если кто и несёт для меня угрозу, так это вы. — Отозвалась Мэри с неприязнью и без церемоний опустилась на один из стульев.       В правой ноге неприятно отозвалась лёгкость — знакомая, предательская, — но в груди легче не стало. Пространство вокруг будто дышало ровно и свободно, занавески едва колыхались от притока воздуха из сада, солнечные блики скользили по полированной поверхности стола. А на неё всё равно давили тонны неозвученных вопросов.       Мэри сидела прямо, не касаясь спинки стула — ей вообще ни к чему в этом доме не хотелось касаться. Все обещало ожог, отпечаток, от которого она никогда не избавится.       Чашечка из тонкого, почти прозрачного, фарфора, опустилась на блюдце перед ней. Следом — протянулась рука с чайником, и горячий напиток, обильно пускающий пар, наполнил чашечку до краев. Терпкий аромат с примесью чего-то горьковатого, наполнил воздух. Лакей подал ей мармеладину кондитерскими щипцами, на край блюдца, а следом — кусочек груши и несколько ягод клубники.       Мэри даже не посмотрела ни на чашку чая, ни на угощение. Ей от них всех ничего не нужно, даже воды.       Хозяину дома лакей подал угощение после Мэри.       — Спасибо, Дитрих. — Сказал ему Эмброуз.       — Желаете выпить вашу настойку, господин? — Учтиво поинтересовался тот.       — Было бы неплохо. Если я не буду ее пить, завтра мои пальцы не согнутся.       Лайт согнул и разогнул искривленные болезнью пальцы, и они слегка хрустнули.       Лакей кивнул, опустил кондитерские щипцы на край пиалы с мармеладом, и негромким шагом удалился в сторону выхода из гостиной.       Эмброуз же мягко сел напротив, поставил перед собой трость и только после этого поднял на неё прямой, внимательный взгляд — через стол, через полированное дерево, через годы её ненависти.       — Я действительно совсем недавно узнал о твоём существовании, Мэри. И новость эта… оказалась для меня куда серьёзнее, чем простая случайность.       — Поэтому вы и прислали за мной два десятка гарнизонцев и человека, который ради встречи со мной был готов убивать? — Хмыкнула Мэри, и выражение ее лица стало жестоко ироничным. — На таких людях вы строили свою империю?       — О Деймоне я как раз хотел тебя спросить. — Спокойно отозвался Эмброуз. — По какой-то причине он не явился вместе с тобой.       — По причине смерти.       Слово прозвучало резче, чем она рассчитывала. Перед глазами на мгновение вспыхнуло его лицо, тёмное отверстие во лбу. В ушах сухо щёлкнул выстрел. Веки Мэри сами собой сомкнулись, а тело сжалось в тугой ком.       Только не сейчас.       Только не здесь.       Мэри медленно разомкнула веки и встретила внимательный, сосредоточенный взгляд слегка выцветших серых глаз.       — Смерти? — Тихо переспросил Эмброуз.       — Да. И убить его пришлось мне. Вы отправили на мои поиски человека, который по дороге уничтожал всех, кто ему мешал. А когда я стала между ним и его целями, — едва не убил и меня.       Эмброуз посмотрел на свои руки, лежащие на трости. Пальцы чуть дрогнули и замерли.       — Ты убила его, потому что защищалась?       — Да.       Мужчина кивнул.       — Любопытно, — произнёс он без видимого удивления, но на лице его едва уловимо что-то изменилось. На отточенную годами невозмутимость в его чертах набежала тень.       — Этот человек более трёх лет был вхож в мой дом. Он зарекомендовал себя как предприимчивый деловод и весьма неглупый собеседник, не склонный бояться чужого мнения. В том числе моего.       — А сам только и ждал, как бы через брак со мной дотянуться до власти. — Жёстко добавила Мэри. — Так что удивлена здесь скорее я. Вы - человек неглупый, и не заметили в нём фальши.       — Он сообщил, что ты жива и что был с тобой знаком. Повода не проверить у меня не было. Я получал информацию и одновременно принимал на себя риск. Терял я при этом немного. Разве что поставщика свежей форели.       Лайт выдержал короткую паузу.       — А вот приобрести мог куда больше: единственный шанс найти прямую наследницу моего рода.       — Ну в этом-то Деймон вам не солгал. Он действительно знал меня. И знал давно. Мы жили в Подземном городе.       Взгляд Эмброуза едва заметно потемнел — будто старая, выщербленная временем плита, дала ещё одну, невидимую глазу трещину.       — Значит... Оливия укрывалась в Подземном городе?       — В помойной яме. — Холодно поправила Мэри. — И даже там ей было лучше, чем под одной крышей с вами. Подумайте сами: моя беременная мать из двух зол выбрала меньшее: именно это место — единственное, где ни вы, ни ваши партнёры, ни полиция её не искали бы. Ваш род основал этот город… и там же едва не похоронил собственное продолжение.       — Я не стану с тобой спорить, Мэри. — Ровно сказал Эмброуз. — Решения, которые я принимал, всегда имели под собой причины. Но последствия… я в полной мере осознал лишь годы спустя.       Она не доверяла ему. Не испытывала ни грамма сочувствия, потому что в ее глазах — глазах, видевших слишком много предательства под маской помощи, Лайт оставался ей врагом. Частью машины, сломавшей ее мир, но еще хуже — мир ее матери.       — Предлагаете мне вам посочувствовать? Войти в ваше положение? — Безжалостно бросила Мэри, а ее кулаки невольно сжались в желании ударить по поверхности стола — да так, чтобы зазвенели и чашки, и блюдца. — Напомню: двадцать солдат гарнизона, господин Лайт. Двадцать. Вооружённых до зубов. Они внедрились в караул у штаба Разведкорпуса, а впоследствии - открыли огонь по полицейским, которые пришли мне на помощь.       — Меня уже уведомили, что задействованные военные задержаны и в данный момент отвечают перед законом за нарушение устава, — произнёс он спокойно и откинулся на спинку стула. — Однако ты должна понимать: их задачей было обеспечить твою охрану. Появление наследницы рода Лайт могло преждевременно всколыхнуть те круги, которые уже давно рассчитывают получить доступ к шахте после моей смерти.       — Охрану? — Мэри чуть не рассмеялась, но смех застрял где-то в горле, оставив на губах лишь кривую, злую усмешку. — Они обеспечивали её только Деймону. По крайней мере, пытались. Пока капитан Леви и полиция не уложили их всех.       — И за это они также понесут ответственность. — Ровно ответил Эмброуз. — Можешь не сомневаться. Соответствующие распоряжения уже отданы.       — Вот так просто у вас все решается, да? Отдать распоряжение, выслать людей. Прижать так, чтобы человек сам пришёл.       Она чуть подалась вперёд.       — Вы ведь могли выйти на меня напрямую. Без Деймона. Без вооружённого эскорта. Найти моё командование, прислать письмо, в конце концов — просто предложить встречу. Но вы обошли все… по-человечески простые способы. И выбрали наиболее сложный. Значит, вы хотели не разговора. Так вот я здесь. Этого вы добивались? Тогда скажите прямо, зачем. Если вам нужна была родственница, хватило бы письма. Если вы искали наследника — меня бы уведомили как будущего партнёра. Так кого именно вы пытались привести к себе руками военных и Деймона?       Тишина между ними стала осязаемой глыбой, придавившей гостиную.       — Увы, ни один из твоих вариантов не является верным. Я не искал ни то, ни другое.       — Так что же вы искали, господин Лайт?        Вопреки всем ее резким вопросам и укорам, взгляд Эмброуза оставался невозмутимым и ровным, как и его поза — непоколебимой. Он выглядел как человек, привыкший к нападкам и закалившийся ими до того уровня, где слова уже не задевают, а лишь обтекают.       — Мне сообщили, что ты жива. Сообщил человек, которому у меня были основания доверять. Я проверил информацию тем способом, который счёл наименее уязвимым для утечек. Появление наследницы Лайтов — это политическая бомба. И когда речь о стратегическом ресурсе — я не действую через письма. Но в выборе исполнителя я, как видишь, просчитался. Это я признаю.       — Ваш просчет мог стоить вам дороже, чем вы думали. Я промолчу, чего он стоил лично мне. Когда человек, чье имя в моей памяти долгие годы отзывалось болью, спустя двенадцать лет похитил меня, а люб… близкого мне человека использовал как заложника. Как шантаж, чтобы я не просто пришла к вам, а пришла к вам его женой.       — И его не смутило твое замужество?       — Да никакой капитан Леви мне не муж. Мне пришлось солгать, чтобы у ваших ворот не произошло убийство.       — Это было понятно с самого начала, что он тебе не муж. Дистанция между вами была формальная, а ты слишком напряжена как для женщины, чей супруг рядом.       — И почему же вы… сделали вид, будто поверили?       Эмброуз выдержал короткую паузу.       — Потому что в тот момент мне было важнее наблюдать, чем спорить. — Просто ответил он. — Люди, загнанные в угол, редко ведут себя предсказуемо. А у моих ворот стоял капитан Леви — человек, которого неразумно провоцировать без необходимости.       Лайт положил обе руки на рукоять трости, одну поверх другой.       — К тому же, я предпочитаю, чтобы собеседник сам решал, когда говорить правду.       Стул под Мэри на секунду будто бы пошатнулся. Лайт не ловил её на лжи. Он всё это время просто смотрел. Отмечал. Складывал в уме. Как инженер, который не спешит ковыряться в механизме, а молча наблюдает, в каком месте тот даст сбой.       Мэри стало некомфортно. Значит, у ворот он уже всё видел и понял. И всё равно пропустил их внутрь.       — Я тоже предпочитаю правду. — Сказала Мэри, упираясь в него взглядом. — Каковы ваши истинные цели? Использовать меня как инструмент? Или, как мою мать, выдать меня замуж за какого-нибудь мерзавца типа Лейнингена, чтобы заключить выгодный вам союз?       Эмброуз смотрел на нее прямо. Он опять терпеливо давал ей высказаться и не перебивал.       — Ты размышляешь отчасти правильно, Мэри. И не буду лгать. Я искал тебя как ту, в ком течет кровь моего рода.       — Деймон так и сказал мне. — Хмыкнула Мэри. Она все еще не могла поверить, что многое из сказанного ей Деймоном, оказалось правдой. — Только почему вы решили, что родственные связи меня к чему-то обяжут? Неужели побег вашей дочери не научил вас, что насильно навязывать роли — это путь вникуда? Я — человек другого мира. Мне чужды политические игры, званые обеды, и тем более — мне чужда горнодобывающая промышленность. Я не компетентна в вопросах добычи кристаллов и экстракции газа.       — И, тем не менее, задатки в тебе есть.       Он кивнул в сторону газовых фонарей. У Мэри перед глазами вспыхнул огонек.       Вернулся лакей. Он шел с подносом, на котором стояли высокий стакан, наполненный зеленоватой жидкостью, похожей на слабозаваренный зеленый чай, и чайничек со свежей порцией кипятка.       — Ваша настойка. — Сказал тот, ставя стакан перед хозяином дома. Первый чайник, который он приносил ранее, лакей забрал со стола.       — Еще раз благодарю, Дитрих.       Эмброуз слегка улыбнулся слуге и отпил глоток, после которого поморщился.       Мэри перевела взгляд на Лайта. Уже второй раз она слышала от него благодарность лакею. Более того, он проявлял сдержанную доброжелательность в общении со своими слугами. И как будто в ней опять что-то перещелкнуло, подобно клапану, который перенаправляет поток. Ей было проще ехать сюда с готовым приговором. Проще держаться за мысль, что перед ней — человек, из-за которого мать бежала в Подземный город, человек, чьи решения сломали их жизнь. Ненависть давала форму, направление, даже силу. Но эта форма сама собой разбивалась о простые мелочи: благодарность слугам, лояльность к ее лжи во спасение, спокойствие, с которым он впустил в дом вооруженного солдата Разведкорпуса.       — Я вижу, что у тебя появился ко мне вопрос, Мэри. — Заметил Эмброуз, встречая ее взгляд поверх чашки.       — Вы поблагодарили лакея. — Сходу ответила она. — Дважды.       — Это — не то, чего ты ожидала от такого человека, как я, верно?       Мэри не ответила. Своим вопросом он сам же дал ответ. Она просто продолжала смотреть на него, игнорируя и давно остывший чай, и угощение. Эмброуз поставил стакан на стол.       — Любая система держится не на громких решениях, а на точности исполнения. — Объяснил он. — И точность невозможна без уважения к тем, кто её обеспечивает.       Он слегка кивнул в сторону двери, за которой исчез Дитрих.       — Если я не уважаю тех, кто стоит на самой нижней ступени, вся конструкция начинает давать трещины и рушится изнутри.       Эмброуз отодвинул и стакан, и чашку, в сторону и положил ладони на стол.       — А ещё я вижу, как глубоко в тебе сидит недоверие ко мне. — Произнёс он. И тон его стал мягче: не оправдывающимся, а осознанным. — Если я скажу, что не понимаю причин, я солгу. Ты говорила о матери. И у тебя есть основания презирать меня.       Мэри не заметила, как вцепилась обеими руками в края стула.       — Видишь ли, Мэри… Время, в которое мы растили Оливию, было временем перемен. Жёстких перемен. Как наследница рода, она по всем общественным канонам обязана была выйти замуж. Женщина-управленец тогда казалась невозможной — тем более во главе такого сложного производства, каким владели Лайты.       Он сделал короткую паузу.       — Подземный город входил в стадию, когда ему требовалась твёрдая, иногда беспощадная рука. Я такой руки не имел.       Пальцы его едва заметно согнулись.       — Я инженер, Мэри. Я строю системы. Но я не бургомистр. Королевским указом Мортимер Лейнинген был назначен главой города. Предполагалось, что его хватка и управленческий опыт вернут Подземному городу порядок, статус и превратят его в рабочий центр шахтёров.       Он замолчал, потянулся к чайнику и подлил себе свежего чаю. Пальцы чуть дрогнули, когда фарфор коснулся блюдца.       Мэри смотрела на него прямо, без сочувствия, но уже и без прежней жёсткой непреклонности.       — Единственным способом удержать контроль и не допустить распада, — продолжил он медленнее, — мне тогда виделся союз двух семей. Я считал, что в лице Лейнингена Оливия получит не только защиту, но и законное право участвовать в управлении городом, как супруга.       На губах его мелькнула короткая, почти усталая улыбка — и тут же исчезла.       — Мы не допускали иного исхода. Женщин не слушали. Особенно дочерей. Когда родилась Оливия, я, занятый работой, воспринял это как неудачу. Дочь не может стать наследником. Дочь нужно выдать замуж за правильную партию. Иначе — крах. Иначе — конец дела всей жизни.       Лайт перевёл взгляд в окно.       — Я прожил с этими мыслями до её совершеннолетия. А она… она уже тогда была чужой этому устройству…. Она хотела замуж по любви. Хотела стать музыкантом. Путешествовать. Увидеть южные земли.       У Мэри сжалось горло. Это было что-то, похожее на попытку задавить свой собственный голос.       — А увидела своды Подземного города. — Вырвалось у нее каким-то хлестким, безжалостным тоном. Мэри все еще хотела уколоть его, сделать ему больно за то, что натерпелась ее мать. За то, что ее отцу не дали и шанса войти в семью. Знал бы Лайт Джонатана Эмбера, он бы не раздумывая отдал Оливию за него замуж. Иначе и быть не могло. Благороднее человека, чем ее отец, не было и наверное, не будет. Как у Мэри - не было и не будет настоящей семьи: отца, матери... живых, стабильных, ждущих ее домой.       Ее зубы сцепились до скрежета, а кулаки сжались снова.        — Бременная, она была вынуждена прятаться от собственного отца…       — Скорее, от тех, кому она была обещана в жены. — Осторожно перебил Эмброуз. — Свою дочь я бы не убил. Тем более, беременную.       Его взгляд в этот момент стал острее. Он посмотрел Мэри в глаза, и в комнате словно стало темнее, а движение воздуха прекратилось. Занавески перестали колыхаться, и в звенящей тишине слышалось только ритмичное тикание часов на стене.       — Последствия моих решений я вот уже двадцать семь лет расхлебываю. Возможно… возможно, когда я услышал, что есть вероятность, что ты существуешь, я вцепился за шанс увидеть хотя бы продолжение Оливии.       Эмброуз замолчал и снова перевел взгляд в окно, куда-то далеко за пределы своего поместья.       И внезапно перед глазами Мэри сами собой стали проявляться детали, которые она не заметила, когда вошла в этот дом и села за стол.       Над камином висели два портрета. Один — большой, семейный.       На стуле с высокой резной спинкой сидела молодая женщина. Тёмно-каштановые волосы были разделены ровным пробором и гладко убраны назад, собраны в плотный узел у самой шеи. Голова держалась прямо, подбородок чуть приподнят с той спокойной манерностью, которую воспитывают годами. На её руках сидела маленькая розовощекая девочка лет двух в белоснежном платье с пышной юбкой, расшитой бисером и перламутром. Кудрявые волосы ребёнка были перевязаны белой лентой.       Позади стоял молодой Эмброуз Лайт. Одна его рука покоилась на плече жены подчеркнуто защитно, словно обозначая принадлежность. Другая была заведена пальцами в нагрудный карман жилета. Плечи развёрнуты, спина прямая, взгляд серьёзный. В его позе читались и уверенность владельца, и привычка контролировать пространство, и та внутренняя убеждённость, с которой человек смотрит на художника, но уже видит, какой будет его готовая картина.       В пожилом мужчине с выцветшими глазами и давно поседевшими волосами Мэри едва ли узнала бы того человека, полного сил и дышащего здоровьем, что смотрел на неё с портрета. Их объединяло лишь одно: привычка держать плечи ровно и смотреть прямо, не моргая, словно читать происходящее как детально прорисованный чертёж.       А на портрете рядом, Мэри увидела… себя. Нет, это не могло быть правдой. За столько лет она позабыла, как выглядела мать: ее лицо давно стало размытым пятном в памяти. И сейчас, с холста на Мэри, казалось, смотрела, она же сама. Но это была Оливия. Тот же упрямый локон, выбивающийся из строгой причёски и смягчающий тонкий овал лица. Та же белая кожа, ещё не знавшая усталости и отсутствия солнечного света. Те же глубокие карие глаза — и в них художник поймал не покорность, не смирение, а живой, опасный блеск любопытства. Жажду увидеть больше, чем дозволено.       Лицо на портрете было написано серьёзным, как того требовал порядок. Но уголки губ едва заметно тянулись вверх — будто она сдерживала улыбку. Или смех. Смех в тот момент, когда смеяться не следовало.       Оливия хотела жить иначе. Любить по велению сердца. Дышать свободнее, чем позволяли каноны и обычаи.       Мэри прикрыла глаза. В этом доме дочь не забыли. Её портрет висел на самом видном месте — так, что каждый, кто входил и садился за стол, неизбежно встречался с её взглядом. Оливия будто всегда присутствовала здесь — на каждом обеде, при каждом разговоре. И на холсте она всё ещё пыталась улыбнуться тем, кто смотрел на неё.       В этом доме жил не тиран из её детских представлений, а человек, привыкший мыслить схемами и решениями. Человек, который, пытаясь удержать систему от распада, просчитался там, где не было права на расчёт. Он любил дочь как умел. Просто не умел правильно.       Сквозь намокшие ресницы скатилась одна-единственная слеза. Ей показалось, что она упала на стол слишком громко — будто нарушила не только тишину комнаты, но и ту хрупкую, тяжёлую паузу между прошлым и настоящим, между ее предубеждением и истиной.       И мир вдруг снова зазвучал: тихий сквозняк из приоткрытого окна, приглушённые голоса за дверью, шаги Дитриха в коридоре.       — Мне… — прошептала она, не раскрывая веки, — было важно, чтобы вы сказали мне все это, господин Лайт.       Только после этого она открыла глаза. Эмброуз сидел так же прямо, но в нём что-то изменилось. Он выглядел уставшим — не физически, а глубже, будто этот разговор стоил ему больше, чем он собирался показать. Плечи по-прежнему были расправлены, однако держались уже на немалом физическом усилии. Он опять смотрел прямо, смотрел на нее, но уже не сквозь, без попыток проанализировать взгляд, позу или жесты. Теперь это был взгляд человека, который сказал всё, что мог, и больше не собирался ни убеждать, ни защищаться.       Он просто оставлял последнее слово за ней.       Мэри кончиками пальцев собрала слезу в уголке глаз. Если Эмброуз не чудовище, каким она его представляла, если его решения были не из жестокости, а из расчёта… то что тогда было правдой в истории матери? Что было сказано из боли, а что — из страха? Ей хотелось зажать эту мысль, не дать ей развернуться.        Мэри всегда считала себя чужой этому миру — миру столичных кабинетов, шахт и решений, от которых зависят тысячи. Она была солдатом. Человеком передовой. А теперь выходило, что газ, который держал её в воздухе, — их газ. Добытый ими, в их системе. И если Лайт прав… то она никогда не была вне этой конструкции.       Она была её частью.       — Мне близка мысль о том, что Парадиз нуждается в непрерывных поставках газа, — произнесла Мэри, усилием выравнивая голос. Она опустила взгляд на собственные пальцы, будто собирая мысль в кулак. — Особенно сейчас, когда мы пытаемся вернуть утраченные земли. И я понимаю, что такому производству, как ваше, необходим ответственный собственник. Но я не тот человек, на которого вы можете безоговорочно опереться.       Она осторожно встретила взгляд Лайта. Смотрел все так же, не моргая, не комментируя.       — Однако же… я готова помогать.       Плечи ее сами собой расправились, почти зеркально его позе.       — Как полицейский и как разведчик, я стремилась сделать что-то полезное, что-то нужное для того мира, в который я поднялась из-под земли совсем молодой девочкой. Я даже наивно полагала, что смогу уладить проблемы Подземного города. Если я могу быть полезной вам — значит, я остаюсь полезной людям.       Эмброуз кивнул. Легкая тень одобрения скользнула по его чертам, однако же, лицо его оставалось спокойным и почти нечитаемым, как и в момент их встречи. Он совсем слегка кивнул, показывая, что принимает во внимание ее слова.       — Но для начала, я должна поговорить со своим руководством. Надо мной стоит командование, а я сама — солдат. И моё место — в рядах Разведкорпуса, пока офицеры считают меня нужной там. Если они решат иначе — я вернусь сюда.       — Ты готова обучаться? — Наконец, после длительного молчания, уточнил Лайт.       — Да, только… знаете, у меня есть семья. Не совсем моя, но... эти люди мне близки, они живут со мной под одной крышей, и… в общем, я не готова уехать от них навсегда.       — Здесь не тюрьма, Мэри. — Спокойно ответил Эмброуз. — Я не собираюсь изолировать тебя от мира.       — Значит, вы принимаете мои условия? — Спросила Мэри.       — Я не хотел бы называть это условиями. Это — параметры сотрудничества и твой выбор. А выбор — единственное, чего я однажды лишил твою мать. Повторять ту ошибку я не намерен.       — Как скоро, в случае одобрения моего командования, вы меня ждете?        — Желательно, без промедлений. Твоя фамилия уже успела прозвучать там, где не нужно. Я не намерен привлекать дополнительное внимание к появлению наследницы. Пока ты формально не связана с Домом Лайт, ты уязвима.       Мэри обратила на него вопросительный взгляд.       — Есть люди, которые десятилетиями рассчитывали на вакантное место после моей смерти. — Пояснил Эмброуз, беря трость и поднимаясь со стула. — И внезапное появление прямой линии наследования может заставить их действовать поспешно.       Чай давно остыл, когда Мэри и Эмброуз Лайт поднялись из-за стола.       — Экипаж довезёт тебя домой. Так будет надежнее. — Распорядился он.       Лакей, до этого неподвижно стоявший у двери, поймал взгляд хозяина и уже взялся за ручку, но Мэри остановила его:       — Не нужно. Я сама.       Эмброуз приподнял брови — впервые за весь разговор на его лице мелькнула живая, почти человеческая реакция.       — Сама дойдёшь на юг?       — Я найду, как добраться. — Ровно ответила она. — Мне… от вас ничего не нужно. Мы лишь сотрудничаем. Не более.       Он посмотрел на неё пристальнее, чем того требовала простая вежливость.       — Мои сотрудники всегда вхожи в этот дом. И отправить экипаж за одним из них для меня не составляет труда. Не воспринимай это как попытку обязать тебя.       Мэри сглотнула. Перевела взгляд на Лайта, затем — на лакея. Тот едва заметно улыбнулся, словно подтверждая: в этом нет скрытого расчёта.       — Хорошо. — Наконец сказала она. — Но я оплачу извозчику его работу.       Эмброуз коротко кивнул.       — Как сочтёшь нужным.       Лакей вышел первым, придержал дверь открытой для хозяина дома и для Мэри, а после — удалился быстрым шагом вперед, чтобы экипаж успели подготовить за то время, пока оба дойдут до главных ворот.       — О. Мэри, я совсем забыл спросить. — Послышалось от Лайта, и Мэри остановилась прямо на пороге и обернулась.       Стуча тростью, Эмброуз постарался ускорить шаг, чтобы вернуться в гостиную. Он дотянулся рукой до камина и взял конверт с его поверхности.       — Коль уж ты знала Деймона, ты, часом, не знакома с его братом? — Спросил он, направляясь к ней, уже с конвертом в руках.       — С Саймоном? А вы его знали?       — Деймон лишь однажды упоминал о нем. И, коль ты говоришь, он умер, я теперь не знаю, как передать его брату вот это.       И Эмброуз протянул Мэри конверт, который только что забрал с камина.       — Что это? — Спросила девушка, принимая.       — Да вот… Деймон просил помочь устроить его в университет. Как я понял, парня не брали за то, что он нем. Но… я сумел добиться для него приглашения на письменную экзаменацию в отделении медицинского университета в Яркеле. Договор есть договор.       Мэри сглотнула тугой ком в горле и покрутила конверт в пальцах.       — То есть, Деймон не просил денег за свою работу по поиску меня? — Осведомилась она, чувствуя, как ее голос дрогнул.       — Не просил. Он попросил только за брата.       Мэри казалось, что ее ноги стали ватными, когда она вышла, наконец, за дверь. Пальцы бережно сжали конверт. Бумага была плотной, дорогой. Такой же, как те письма, что приносили мальчишки в Тросте. Мэри боялась смять его. Словно внутри лежало не приглашение в университет, а что-то большее — доказательство того, что Деймон так и остался непонятым ею до конца. Деймон, который хотел её контролировать, который едва не убил Рико, который стрелял в Тесс… Все добрые поступки запятнал жаждой мести, но даже после смерти остался тем, кто из последних сил вытаскивал брата. Годами. Копил, унижался, договаривался...       А Мэри прострелила ему голову.       Саймон получил шанс. И этот шанс теперь в её руках. Но на ее же руках - и кровь его брата...       Мэри медленно выдохнула, только когда экипаж тронулся и дом Лайтов скрылся за поворотом.       Всё это время она, кажется, вообще не дышала.       Мэри провела пальцем по конверту с приглашением для Саймона. Думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё сутки назад она бы рассмеялась Лайту в лицо. Сказала бы, что её фамилия — это фамилия матери, а не рода. Что она выбрала свою сторону. Но сегодня она уезжала той, кто больше не могла притворяться, что кровь Лайтов ничего не значит.       Её мир снова треснул — ещё в одном месте. Всё, что она привыкла считать чёрным, упрямо обретало полутона. Даже там, где уже пролилась кровь.       Мэри перевела взгляд в окно. Дорога уходила на юг. К дому. К Рико. К Лии и Эмме. К своим. Уж лучше она будет думать об этом.       Впервые за несколько лет у нее появилось желание отпраздновать свой День рождения, а не пропустить его, завалившись спать, как просто очередной, малозначимый день в ее жизни. А вот так, с семьей, в кругу близких.       Мэри знала, что, даже если Рико еще не пришел в себя, она пробудет с ним в палате столько времени, сколько нужно. Может, он отреагирует на ее голос или касание. А даже если нет, — неважно. Он жив, и она скоро будет с ним.