Свет, который не погас. Часть 3: Вместе.

      

21 июня 850 года.

             С тех пор как Рико очнулся, прошло неполных двое суток. Первую ночь он пережил тяжело: то проваливался в сон, то внезапно всплывал из него, испытывая острую потребность в воде. Желательно, холодной. Но ему давали медовую или с сахаром. Так, он помнил, мать говорила, что он будет пополнять запасы энергии.       На второй день принесли даже бульон.       Не помнил, кто приходил. Не знал, сколько раз за ночь отключался снова. Лия потом рассказывала, что почти каждый час он открывал глаза и задавал одни и те же вопросы: какая дата, который час, как давно он здесь и что случилось.       Порой, лицо сестры было таким, будто она боялась, что он перестанет ее узнавать. Рико тогда даже подумал, будто ещё немного — и она позовет медсестру. А та — определит Рико в другую палату.       К таким же, кто тоже переспрашивает по кругу.       Кто ведёт содержательные беседы со стенами и уверен, что попал сюда по ошибке.       Все происходило как будто он в бреду, и его штормило между сном и явью. Помнил только, как расплакалась мать, и как впервые в жизни он чувствовал, что ее руки дрожат… Что Лия плакала тоже. Она наотрез отказалась уходить домой, и осталась жить с ним в палате. Ей принесли еще одну койку, и так сестра стала его соседкой и тем, кто с каждым его ночным подъемом тут же оказывался у его кровати или выскакивал за медсестрами.       Через несколько пробуждений он уже понимал, где находится. Знал, что мать всё это время часто навещала его и контролировала всех медсестер, что приносили лекарства. Колола его она сама — как будто у нее внезапно пропало доверие ко всем коллегам. Впрочем, это не избавило его от синяков вокруг проколов на обоих предплечьях: иглы слишком быстро тупились от стерилизации. После — мать уходила, иногда на долгие часы, потому что другие больные в ней нуждались не менее, чем сын.        Однажды пришла с профессорами. Несколько опытных медиков в очках, заложив руки за спину, разглядывали его так внимательно, словно перед ними лежал редкий анатомический образец.       — Пульс всё ещё учащён. — Заметил один.       — Неудивительно, после такой кровопотери. — Ответил другой, озадаченно потирая подбородок.       — Слабость остаётся?       — Головокружение при подъёме?       Они осторожно приподнимали повязку, осматривали его швы, тянули веко вниз и вглядывались в белки глаз так, будто надеялись там найти запасную селезёнку.        — Склеры чистые. А боли под рёбрами усиливаются при вдохе?       Рико отвечал через силу, иногда просто кивал, боясь подумать, куда еще они хотят ему заглянуть. Судя по их лицам, они уже прикидывали, с какой стороны удобнее начать.       Они виделись ему тем отрядом Ханджи, который пришел вскрыть подопытного титана. Титаном, конечно же, был он, ведь теперь и у него отсутствовал один из органов. А по ощущениям — будто все, а он сам — телесная оболочка.       — Любопытно будет посмотреть образец крови. — Произнес самый старший профессор. — Полагаю, кровь должна измениться.       — Да, — кивнул другой. — После удаления селезёнки картина меняется. Костный мозг, по всей видимости, берёт на себя нагрузку, и появляются молодые клетки.       Они говорили так, будто его самого в палате не было, а Рико же слышалось «Пожалуй, сегодня вскрывать не будем — пусть поживет еще немного. Если поживет, конечно». Он поежился и на всякий случай натянул на себя простынь.       Но чем дольше они стояли над ним, тем сильнее их лица расплывались в серой дымке, а его тело наливалось тяжестью. Рико тянуло обратно — в подушки, в тишину, куда угодно, лишь бы без голосов и чужих рук.       Судя по его красноречивой гримасе, мысль «Свалите нахуй, дайте поспать» читалась достаточно ясно, и мать, уловив её без слов, тут же вмешалась.       — Коллеги, — наконец сказала она спокойно, — пациент устал.       Один из них поднял глаза.       — Нам нужно лишь ещё несколько…       — Позже. — Отрезала она мягко, но так, что спорить никто не стал.       Эмма поправила подушку под его спиной, коснулась пальцами запястья, проверяя пульс, а затем — начала менять старую повязку на тугой корсет из свежих бинтов. Легкие Рико поджало, ребра — тоже.       — И долго мне тут лежать? — Поинтересовался он, без особого удовольствия наблюдая, как слой за слоем, его опоясывают бинты. Вдох давался туго, зато место, где был наложен шов, не так сильно пекло, а боль под ребрами казалась наглухо закупоренной под давящей повязкой.       — Ты знаешь, я думаю, завтра вечером мы уедем отсюда. Ране твоей две недели, она уже затянулась, а лежать и принимать лекарства можно и… — И тут мать запнулась. Руки ее на секунду замерли, так и не отрезав хвостик бинта. — Можно и дома.       И ножницы издали металлический щелчок.       Сознание Рико ускользнуло, как только все ушли, и стало тихо.       Так и прошла первая ночь.       Наутро первого дня он попытался встать. Сначала просто сел — и уже от этого закружилась голова. Его кольнула боль в левом подреберье, сердце забилось часто, будто спешило вырваться из стен госпиталя. Лия мгновенно оказалась рядом и поддержала его под локоть.       — Бля, какой кошмар. — Выругался Рико, никак не принимая свое новое состояние: состояние растения, за которым ухаживают женщины.       — Ты две недели не поднимался. — Оправдывала его сестра, помогая подсунуть еще подушку под его лопатки. — Вот так, облокачивайся. Удобно?       — Лия, не беси меня. Может, еще из ложки начнешь кормить?       Все, что у него оставалось, это ворчать и делать вид, что он со всем справится сам. Но ни хрена он не справлялся. Ноги вообще ему не принадлежали. Они были слабыми. Онемевшими. Не слушались. Он сделал один шаг — и перед глазами потемнело, а лоб покрылся каплями пота. Пришлось сесть обратно.       Зато Рико, наконец, запомнил, что лежал в отключке две недели — оно и немудрено, что его мышцы едва ли не атрофировались за это время. Но он не мог смириться с тем, что слаб настолько, что шатается, казалось, от легкого дуновения сквозняка сквозь раскрытое окно. После воды с мёдом он пробовал снова. Упрямо вставал, делал шаг и возвращался вспотевшим. Этот шаг был километром, этот глоток — ужином.       И так — по кругу. Заснул — проснулся — попытался ходить — устал — опять заснул. С каждым разом шагов становилось больше. Пока только до двери палаты, и это он уже считал победой.       Память все еще подводила. Все, о чем говорили мать или Лия, стиралось из головы сразу после сна. Спрашивал о Мэри. Сначала подумал, что она не сегодня — так завтра зайдет проведать его, но потом вспоминал, что разведмиссии, пока он лежит в больнице, никто не отменял, и она наверняка — где-то далеко, в малой военной базе у стены Роза или вообще за стенами.        Более-менее четкие воспоминания, которые сохранились, были о том, как он мчался на лошади в Трост, и как убитые им титаны падали, а его же собственные руки были настолько скованы злостью и страхом за семью, что рубили загривки так безжалостно, как ни на одной миссии до этого. Последнее, что Рико помнил, это громкий взрыв, его лошадь падает, он вылетает из седла, а дальше — лишь мрак и забытие.       Он хотел бы знать больше. Хотел бы знать, как там его друзья, его отряд, и как они пережили его отсутствие. Как пережила Мэри…       Но думать об этом всем пока не мог. Едва только начинал, его мозг, тело и сознание начинали дружно противиться, будто сговоришись подольше держать его в информационном вакууме. От мыслительного процесса Рико уставал едва ли не так же сильно, как от физической активности, и вот он снова добрел три шага до кровати, лег, стараясь как можно меньше напрягать живот, и провалился в сон.       Утром второго дня, 21 июня, мать с горем пополам отправила Лию в школу на занятия, и Рико остался в палате один. До раковины дошел, уже не шатаясь, как пьяный в стельку, а вполне ровным шагом.       Из зеркала на него смотрел какой-то заросший мужик с резкими скулами и длинными волосами, которые уже закрывали лоб да падали на глаза. Рико так испугался собственного отражения, что отпрянул от зеркала и чуть не рухнул, но, благо, успел ухватиться за края раковины.       — Твою мать. — Выругался он и прижал ладони к колючим щекам.        Осмотрел свое лицо сначала одним, потом — другим боком. Весь в щетине, весь лохматый, он был похож на одного из бродяг, которые обычно шныряли по зассанным помойкам на окраинах Троста.       Ситуацию нужно было срочно исправлять.       Рико взял лезвие.       Потом — ножницы. Непослушные пряди волос падали одна за другой в раковину, пока он безжалостно срезал все то, что застилало ему глаза и мешало нормально видеть. Все то, что, ему казалось, делало его тем, на кого он не хотел смотреть.        И снова дико устал, будто только что грузил целую повозку, а не просто брился и стригся. Пришлось возвращаться к кровати и укладываться спать.       И, конечно же, провалился в сон.                     

21 июня 850 года.

Северный отдел Полиции Троста

      Эмилия, еще раз убедившись, что щенок свернулся клубочком и, сытый, уснул, вышла из своего кабинета и направилась по коридору в сторону крыла с камерами временного заключения. Она хотела надеяться, что животное не проснется в ее отсутствие и не начнет скулить, привлекая лишнее внимание. На всякий случай, еще раз прислушалась: за дверью — тишина.       Рэй не должна была приходить тем утром: два дня отгула, которые дали ее отряду, не принесли ей желанного отдыха, а лишь наоборот похоронили ее в стенах собственного дома, под слоем угрызений совести, чувства вины и неудовлетворенности своей работой.       Это по ее вине погибла Кайра. Это онá настояла на том, чтобы их отряд занялся поисками Мэри и расследованием по ее делу — а значит, именно онá, Эмилия, подвергла собственных людей опасности.       А Кайру повела на верную смерть.       Пять минут назад она перечитала рапорт по десятому кругу. Формулировки были правильными: «оперативно-розыскные мероприятия», «выявление преступной группы», «задержание двадцати подозреваемых». Всё как положено, всё по форме. Начальство поставило гриф «удовлетворительно» и отправило отряд в увольнение.       Эмилия закрывала папку, потом открыла снова. Вглядывалась в сухие строчки, где её решение выглядело единственно верным. Дело было сделано. Двадцать задержанных, преступник ликвидирован, соучастник арестован. Оба пострадавших спасены.       Всё так.        И всё не так.       В реальности все было по-другому: она бросила отряд в пекло, потому что Мэри была там. А что, если бы Мэри была обычным свидетелем, а не той, кого она боялась потерять? Действовала бы Эмилия так же? Кем она была по итогу: профессионалом или использовала служебное положение для личных целей?       Эмилия не знала. Но незнание не снимало с нее вины. Кайра была мертва, и это — факт, который не исправить ни одним рапортом.       Боль в плече не утихала вторые сутки. Казалось, пуля прошла не по касательной, а распорола ее плечо аж до кости. Жгло, ныло и пульсировало при любом неловком движении.       Эмилия слушала свои тихие шаги, которые не отбивались эхом от стен. Даже коридор встретил ее тишиной. Все вокруг словно разочаровалось в ней и отвернулось от нее.       Одна из дверей открылась, и из нее вышел сначала командир конного отряда сопровождения, Эл Нильсон. Он был долговязый и бородатый. И, хотя, самому ему было не более тридцати, Эл из-за бороды выглядел куда старше своих лет. Следом за ним кабинет покинули, друг за другом, восемь человек его подчиненных, на ходу затягивая ремни экипировки. Каждый из них притормаживал перед капитаном Рэй, отдавал честь, хлопком прижимая кулак к груди, а другой — заводя за спину, и бежал дальше.       Эмилия лишь коротко им кивала.       Она будто плыла против потока. Отряд выдвигался быстрым шагом, без промедлений, Эмилия же еле шла, как человек, который накануне мотал круги по тренировочному полигону или же пил, не просыхая, целые сутки, а теперь страдал от дикого похмелья.       Нильсон замыкал свою группу, с ним в напарниках — Дея Уолш. «Женщина-шкаф» — так называла ее Эмилия про себя, ибо более плечистой и плоскогрудой бабищи она в жизни не видывала.       — Ты в порядке? — Поинтересовался Эл, останавливаясь напротив Эмилии.       Дея медленно, сверху вниз, скользнула по Эмилии взглядом, как по человеку, чье звание Капитана до сих пор стояло у нее поперёк ее горла.       — Разве у вас не отгул?       — Я решила окончательно себя добить. — Пробормотала Эмилия, вскидывая голову, чтобы посмотреть на Эла. — Что у вас сегодня?       — Да обеспечиваем конвой выставочного груза до южных подступов к Тросту. Плюс безопасность сопровождающих лиц.       — А что везут-то?       — Говорят, музыкальные инструменты. Мануфактурщик больно требовательный — да как и все столичные, собственно.       Было заметно, как Эл старается придать голосу максимальную легкость и невозмутимость, чтобы не сгущать атмосферу над и без того хмурой и внешне измотанной, Эмилией.       — Ты крепись, Эмилия. И … мои соболезнования.       Рэй отделалась дежурной фразой:       — Спасибо. Удачной вам работы.       — Чего нельзя сказать о твоей. — Вставила Дея ядовитым тоном, который жег, как спирт открытую рану.       — Уже отметила гибель Кайры? Выглядишь, будто бухала всю ночь.       Эмилия даже не повернула головы.       — Да. С твоей мамой. — Буркнула она.       Ей что-то полетело вслед: грубое, оскорбительное. Голос Эла резко осёк напарницу. Но Эмилия уже брела по коридору дальше, позволяя всем колкостям отскакивать от ее спины, как от стенки.       Все эти сопровождения, патрули и конвои казались теперь каким-то легким, почти детским, занятием. Когда дело дошло до серьезной операции, ей в подкрепление дали лишь отряд Тобиаса Уайта — и тот, она была вынуждена оставить у Штаба Разведкорпуса, а на дело отправиться лишь с четырьмя полицейскими ее собственной команды.       Вскоре коридор опять погрузился в тишину.       Домой она вернулась вчера на рассвете. Уже перевязанная, уже после длительного отчета начальству. Уже после передачи задержанных под стражу, а тел — в морг. И дом ее встретил той же пустотой, что и стены отдела сегодня. Все убрано, полы вымыты, собаки — накормлены. Они бросились к двери, прыгали и виляли хвостами, но Эмилия обнаружила, что кроме этих животных, в доме больше никого нет. На столе лежала записка, придавленная тарелкой с ее любимыми сладостями: грушевыми и абрикосовыми цукатами.       «Прости, Эмилия, но я понял, что так больше продолжаться не может. В последнее время работа стала тебе важнее дома, а я устал приходить в пустоту и ждать тебя сутками, не зная, толком, когда ты вернешься. Думаю, что на данный момент у тебя в приоритете служба, а не семья, так что не буду тебе мешать. Собак покормил, ужин оставляю на печи. Если что, ты знаешь, где меня искать. С любовью, Алекс.»       Эмилия положила записку обратно на стол и подсунуда под тарелку, как та изначально и лежала. Будто бы не читала ее, будто даже не трогала. Опустилась на стул, и обе собаки тут же поставили лапы ей на бедра, наперебой подсовывая головы под ее ладони.       — Вот так, друзья мои. — Сказала им Эмилия, прикрывая уставшие, заплаканные глаза. — Все мне и вернулось. Теперь мы с вами остались в гордом одиночестве.       Она взяла один цукат, откусила сладкий, ароматный, кусочек, и откинулась на спинку стула. А после — дала волю слезам.       Вот, почему ночь была бессонной. Вот, почему она предпочла прийти на работу, а не прозебать в стенах дома, который каждым метром напоминали ей об Алексе и том счастливом годе, который они прожили вместе, в гармонии и тепле…       Металлическая дверь издала легкий скрип, когда Эмилия вошла в отдел с камерами временного заключения. Оттуда сразу пахнуло табачным дымом, въевшимся в стены, запахом запревшего постельного белья, не стиранного годами, и масляной копоти от ламп. Офицеры между собой называли это место «Клоповник».       Эмилия поморщилась от душного запаха.       Продолговатое помещение «Клоповника» освещалось несколькими масляными лампами, закреплёнными в железных держателях вдоль стен. По обе стороны тянулись камеры. Небольшое окно под самым потолком пропускало тусклую полоску дневного света. Все это место было пропитано какой-то зябкой безнадегой. Еще не тюрьма, но как будто репетиция перед ней.       Здесь пребывали задержанные до решения следственного отдела, до допроса, до подписания протокола, или до приказа сверху. Чаще всего они спали на узкой, отсыревшей, койке или сидели, тупо уставившись в противоположную стену. Они считали минуты и дни до того момента, когда за ними придут и объявят, виновны они или нет.       Эмилии всегда было некомфортно в этом месте из-за стойкого ощущения, что стоит задержаться дольше положенного, и решётка однажды захлопнется уже за её спиной.       Начальник отдела Матео Сильва, до этого сгорбленный над рапортами в тусклом свете лампы, медленно выпрямился и перевёл взгляд к входу. Сигарета, зажатая в его губах, тлела; тонкая струйка дыма лениво поднималась к потолку и клубилась в тусклом свете масляных ламп.       Эмилия остановилась на пороге и прижала кулак к груди.       — А, капитан Рэй. — Отозвался он низким, прокуренным голосом.       Сильва затянулся еще раз, поглубже, и потушил окурок о стену.       — Проходи.       Он снял очки, потер глаза и тяжело поднялся, отодвигая стул с глухим скрипом по половицам.       Матео Сильва был человеком крупным и основательным. Когда-то он начинал в следственном секторе: сидел на допросах, составлял протоколы, ночами выбивал показания. Он умел молчать так, что задержанный начинал говорить первым. Умел задавать один и тот же вопрос разными словами, пока человек не запутывался в собственной лжи. Умел отличать страх от вины и отчаяние от притворства.       Со временем, он пересел из допросной за письменный стол, но привычка наблюдать осталась. Потому и потолстел: больше бумаг, меньше выездов. Постоянные отчёты, журналы задержаний, рапорты патрулей стали его многочисленными компаньонами.       Даже здесь его стол был беспорядочно завален бумагами. В пепельнице горкой лежали окурки, а рядом остывала чашка чая.       — Не ожидал тебя сегодня увидеть. — Сказал Матео, огибая стол так, чтобы не зацепить его большим животом, пуговицы рубашки на котором тянули петли, и те просвечивали волосины на его коже.       — Где он? — Спросила Эмилия, приближаясь к начальнику.       От мужчины густо пахло табаком и печатной краской, а пухлые пальцы были покрыты сине-черными пятнами от чернил. Матео поправил ремешки экипировки на боках, а после — сунул руку в карман и достал связку длинных тюремных ключей. На одном из колец висела металлическая бирка с цифрой «5».       — В пятой. — Ответил старший офицер, внимательно разглядывая Эмилию.       Взгляд у него был спокойный, изучающий. За годы службы он научился читать людей раньше, чем те открывали рот. По тому, как человек держит плечи или заламывает пальцы. По паузе перед ответом или по тому, как подозреваемый моргает.       И сейчас он ещё ничего не спросил, но уже понимал, зачем пришла капитан Рэй.       Ключи, которые она взяла, тихо звякнули в её пальцах, пока перебирала их как чётки. Правое плечо, где под тканью рубашки проступила светлая полоска повязки, едва заметно дёрнулось.       Сильва прищурился.       — Плечо болит, — констатировал он, не задавая вопроса, — а ты всё равно приперлась на работу.       Рэй никак это не прокомментировала, лишь пару раз куснула нижнюю губу.       — Нервничаешь. Что ж… так даже лучше, что ты пришла. Все равно он ни черта не говорит. — И кивок в сторону камер за его спиной. — Ты задержала — ты и решай, что с ним делать. Сегодня у меня и так завал.       Матео махнул широкой ладонью, взял со стола чашку и шумно сербанул чай.       — Протокол оставишь у меня на столе.       После этого, с чашкой в руке, он тяжёлым, но уверенным шагом, направился к выходу. Однако же, едва только его рука легла на дверную ручку, он остановился и обернулся.       — А сделай-ка мне одолжение, капитан. — Просипел он. — Возьми сегодня Лео, отвезите в комендатуру все эти рапорты, которые в канцелярии. Там херова туча бумаг. Возьмёшь себе за это ещё день увольнения.       — Сегодня? — Уточнила Эмилия. Связка ключей в её руке зазвенела чуть резче.       И взгляд Сильвы тут же уловил это движение.       — Сегодня. Или у тебя планы?       — Немного. Я планировала кое-куда съездить. — Уклончиво ответила она, но взгляда не отвела.       Офицер кивнул.       — Дашь Лео бутылку — он тебя потом хоть к чёрту на край света отвезёт. Ты же знаешь этого забулдыгу.        И начальник удалился, оставляя её в полутени ламп и остатках рассеивающегося под потолком дыма.       Эмилия еще раз перебрала связку в своих руках. Тот ключ, на котором был номерок с цифрой 5, отыскался сразу — словно сам просился ей в руки. Она потянулась к столу, пальцами зацепила наручники за дугу и протащила их по полированной поверхности перед тем как поддеть и сжать в ладони.       Брезгливо вдохнув очередную порцию спертого воздуха, Эмилия решительно направилась к камерам.       Храп доносился из одной, тихое сопение из другой. Из третьей воздух резким рывком сотряс хриплый кашель. Четвертая камера оказалась пуста, а напротив пятой Эмилия остановилась и всмотрелась в полутьму маленькой коморки, общей площадью не превышавшей шесть квадратных метров.       На дощатой лежанке, поверх соломенного тюфяка, на боку лежал заключенный. Он подложил под щеку предплечье, чтобы не касаться лицом грязной, сплошь покрытой пятнами, обивки тюфяка.       Эмилия слегка подбросила наручники в ладони и поймала их обратно. Металл при этом сухо звякнул.       — Миллер.       Ее голос вспугнул унылую тишину отдела с заключенными. Храп в первой камере прервался, а громкое сопение из второй внезапно затихло.       Заключенный из пятой тут же поднял голову, будто и вовсе не спал, а лишь тихо лежал, прикрыв глаза. Он оттолкнулся предплечьем и уселся, свесив ноги, а сам повернул голову к Эмилии, которая уже вставила ключ в замок.       — На выход. — Приказала она, и замок издал легкий металлический щелчок.