Свет, который не погас. Часть 3: Вместе.

      Миллер шел перед ней спокойно. Даже слишком спокойно для человека, которого только что вывели из камеры.       Эмилия всегда обращала внимание на такие вещи. За годы службы она насмотрелась на всяких задержанных и давно усвоила одну простую закономерность: поведение человека в первые часы после ареста почти всегда было красноречивее любых показаний.       Одни суетились: дёргались, оглядывались, сыпали лишними вопросами. Пытались выторговать условия повыгднее. Другие говорили без умолку, забивая тишину словами, лишь бы не дать задать нужный вопрос. Третьи сразу переходили в агрессию — огрызались, давили на жалость, плевались угрозами. Страх у таких почти всегда прятался за злостью.       Но Миллер не походил ни под одну из этих категорий.       Руки в наручниках, он шел ровным, размеренным шагом, будто они направлялись не в полицейский кабинет, а гуляли по обычному коридору какой-нибудь библиотеки. Ни суеты, ни попыток увильнуть, ни раздражения он не выказал.       Как и в Арлтоне, когда его выводили из дома. Он тогда даже не попытался оправдываться.       Просто стоял рядом с телом брата — бледный, с потухшим взглядом — и молча плакал. Когда ему сказали, что он задержан, он лишь кивнул и пошёл с ними. Будто покорно принимал свою участь.       И именно это привело Эмилию в отдел временного заключения с утра пораньше.       Виновные обычно ведут себя иначе. А Миллер был виновен лишь в том, что оказался не в то время, не в том месте. По крайней мере, Эмилия была в этом убеждена, но в любом случае, должна была перепроверить.       К этому времени отдел полиции уже заполнился офицерами. Они приходили на службу и разбирали снаряжение, ознакамливались с нарядами. Милена подмигнула ей из конца коридора, а Дамиан, проходя мимо, по-мужски крепко пожал руку. Когда Эмилия наконец дошла до двери своего кабинета, она окликнула Миллера:       — Нам сюда.       Саймон остановился. Капитан Рэй уже держала дверь открытой, приглашая его внутрь кивком головы.       В кабинете тяжело пахло дегтем. Воздух стоял плотной стеной: окно не открывалось уже сутки, и помещение совсем не проветривалось.       — Проходи и садись. — Сказала Эмилия, указывая Саймону на продолговатый стол у окна, за которым она обычно делала всю бесконечно муторную бумажную работу, а на пяти стульях вокруг обычно сидели члены ее отряда, когда она собирала их на совещание.       Саймон покорно прошёл вглубь кабинета, как ему и велели и сел. Наручники звякнули, когда он положил скованные в запястьях руки на стол.       Вдруг за спиной раздался голос, неожиданно ласковый:       — Ты спал, дружочек?       Саймон обернулся, удивленный неожиданно ласковым тоном Эмилии: фраза явно была адресована не ему. Полицейская присела на корточки сбоку от книжного шкафа и погладила щенка. Тот, вытянув все четыре лапы, сладко потянулся, зевнул и, свернувшись калачиком, приготовился спать дальше. Под ним лежало что-то наподобие старого свитера, чьи нитки уже успели частично распуститься, но вещь сохранилась и сгодилась в качестве места для собаки. А рядом стояло блюдце, наполненное молоком, и в нем плавали остатки размокшего хлеба.       — Не удивляйся, — сказала Эмилия, будто предугадав вопрос, возникший на лице Саймона, который так и глазел на нее не шевелясь. — Трост после битвы еще не оправился, и куча брошенных собак шатается по улицам. Ну а я… — Её ладонь еще раз мягко прошлась по лбу щенка. — Не смогла оставить этого. Бросился под ноги сегодня утром и увязался за мной хвостом. И это при том, что я обещала себе больше никаких беспризорников не подбирать на улицах.       Полицейская еще раз пригладила шерсть животного, как будто убаюкивая его поспать еще немного.       — Искупать-то я его искупала. — Приговаривала она, чувствуя, как мягкая, шелковистая после купания шерсть приятно щекочет ладонь. — Теперь, блин, дегтярным мылом воняет на весь кабинет.       Она чуть поморщилась от неприятного запаха и посмотрела на Миллера. Тот все еще выглядел так, как будто оказался здесь случайно, ошибся дверью, и теперь неловко съежился на стуле.       — Да и клещ у него в ухе. Где ты влез уже, дуралей?       И, потрепав собаку за ухом, Эмилия поднялась.       Прежде чем перейти к сути, Рэй задержалась у рукомойника в углу, чтобы смыть с рук остатки возни с собакой.       — Я знаю, что ты нем. — Сказала она, отодвигая свой стул и опускаясь аккурат напротив Саймона. Локти и предплечья положила на стол, тем самым подаваясь ближе к нему. — Поэтому придется тебе писать.       Подала ему жест, чтобы вытянул руки перед собой. Она вставила ключ в наручники, провернула его и защелка со щелчком отпустила зубья. Дужка свободно отошла в сторону, и Миллер потер левое запястье, где дужка разодрала свежую ссадину.       — Но для начала, можешь умыться.       Дважды ему предлагать не пришлось. Саймон, не теряя ни минуты, оказался у раковины и открыл воду. Он с минуту держал руки под холодной струей, неподвижно глядя, как вода течет, охлаждая кожу, смывая с неё остатки пребывания в камере. Затем умыл лицо, провел влажными пальцами по лбу и коже головы — ото лба к макушке. Взъерошенные и без того черные, как смоль, волосы теперь казались еще более беспорядочными. Саймон закрыл воду, оперся ладонями о края раковины и поднял глаза на свое отражение в зеркале.       Под глазами пролегли тени. На его лице застыла каменной маской та пустота, что остается после тяжелой потери. Боль одиночества, скорбь по тем, кого уже не вернуть, и страх перед тем, что ждет впереди.       Эмилия дотянулась до створки и толкнула её наружу. Свежий утренний воздух тут же хлынул в кабинет, взметнув несколько конвертов и бланков.       Как только Саймон вернулся, из стопки бумаг она достала несколько чистых листов и положила перед ним. После этого придвинула чернильницу и металлическую коробочку с перьевыми ручками — на выбор.       Саймон не моргал глядя на нее и сидел как тень: молчаливый, угрюмый, но при этом не сопротивлялся. Покорность в нём чувствовалась даже в том, как он держал руки — сложенными на коленях, пальцы не двигались, будто замерли в ожидании приказа.       Он напоминал ей ворона.       Черные, как смоль, волосы торчали в разные стороны: взъерошенные, будто птичьи перья, когда ворон нахохливается на холоде. Можно было бы подумать, что это после сна в неудобной позе, но Эмилия помнила его ещё в момент задержания. Тогда он выглядел так же.       Тёмные брови, ресницы — ещё темнее, почти угольные, а глаза тёплого, светло — голубого цвета, смотрели на мир с той настороженностью, с какой птицы следят за людьми: вроде и не мечутся в панике, но на всякий случай держат безопасную дистанцию.       — Мне нужно знать, что произошло в вашем доме, когда Деймон похитил Мэри. — Серьезно сказала Эмилия рабочим тоном, но тут же смягчила его, пояснив: — Это — не показания. Это для меня. Мне нужна правда обо всем, что было в ту ночь. И о том, как Рико оказался у вас с братом.       Она не давила голосом или взглядом, но пальцы ее сцепились в тугой замок на поверхности стола. Она как будто дожимала просьбу до той степени, где отказ принят не будет.       Саймон дотянулся до пера и обмокнул его в чернила.       — Вот и отлично. — Одобрила Эмилия. — Что же касается твоего дела, то…       Эмилия хотела было взять из стопки протокол задержания, который в лотке с документами лежал в самом верху. Но вдруг ее взгляд упал на расческу на подоконнике. Ту самую, что впопыхах бросила Кайра позавчера утром, когда плела косы перед выдвижением на задание. Рука полицейской так и застыла над протоколом, буквально в миллиметрах от уголка листа. Профессиональная собранность Эмилии сменилась настороженной неподвижностью.       На миг ей показалось, что сейчас дверь распахнётся, и Кайра вбежит — запыхавшаяся, улыбающаяся, с этой расчёской в руках, чтобы доплести последнюю прядь перед отправкой на задание.       Но дверь оставалась закрытой.       Эмилия сглотнула.       — То… — Повторила она и опять оборвалась на полуслове.       И ее пальцы задрожали, а взгляд застекленел на расческе. Рука сама собой опустилась и потянулась к выдвижному ящику стола. Оттуда Эмилия извлекла пачку сигарет. Начатую давно — еще тогда когда пал Трост, и сотни людей гибли под атакой титанв, а ее отряд только и успевал эвакуировать детей и матерей через стену. Тогда же она и встретила Мэри на стене, а с ней — Лию и Эмму…       В тот день Ларс отдал ей свой табак, что с его стороны было жестом необычайной щедрости. И лишь одна сигарета была выкурена с тех пор, а пачка так и лежала в ящике, как лекарство, которое держат для экстренных случаев.       Сигарета, спички, подоконник и открытое окно.       Этот маршрут и в тот день был проложен ею, как схема эвакуации при пожаре на плане помещения. Знала, куда, знала, как и знала, зачем.       Саймон так и не написал и строчки. Он поднял на нее глаза и немного нахмурил лоб, внимательно наблюдая за тем, как Эмилия усаживается на подоконник, боком к стеклу, и закуривает, а сигарета в пальцах дрожит. Плечо напомнило о себе пекучей болью, и девушка неуклюже подернула им, словно на него село насекомое, и она хотела стряхнуть его с себя.       Так же она хотела стряхнуть и боль и все ненужные воспоминания. Но память не спрашивала разрешения.       — Скажешь, что даме не пристало курить? — С грустной иронией спросила Эмилия, поймав на себе его взгляд. — И браниться — тоже не пристало, я знаю.       И она вдохнула, а после — выпустила тонкую струйку дыма в окно.       — Да вот только перед тобой не дама.       На ее губах замерла горькая усмешка, а взгляд полицейской ускользнул за окно.       Она затянулась, глядя куда-то вдаль.       Эмилия не следила за временем, не следила ни за чем. Шорох пера звучал монотоно, почти убаюкивающе. Сигаретный дым легкой вуалью застелил воздух и заструился в открытое окно. Рэй прикрыла глаза и откинула затылок назад, упираясь в стену.       Кайра.       Эмилия снова увидела её: косы лежали ровно. Когда её принесли в морг — тоже лежали ровно. И лицо было спокойное, почти счастливое. Всегда, сколько Эмилия помнила напарницу, та хотела, чтобы Леви её заметил. Он и заметил. Но слишком поздно. И ценой этого «слишком поздно» стала её жизнь.       Она должна была быть быстрее. Должна была понять, что происходит. Должна была…       Эмилия оборвала себя. Она знала этот путь: бесконечное «должна», которое никого не воскресит. Алекс ушёл сегодня утром — просто сказал «я не могу больше», и ушёл. В принципе, ожидаемо. Люди уходят, когда становится слишком тяжело. Она ведь тоже так же ушла когда-то….        А у неё на руках теперь ещё одна собака да задержанный, который, она хотела надеяться, прольёт в своём письме хоть немного света на то, что произошло в Арлтоне.       Мэри.       Она так и не увидела её с тех пор, как ту доставили домой. Надо бы заехать. Проверить, как она, как Эмма, как Лия. И к Рико… к Рико тоже надо бы заехать. Эмилия поймала себя на этой мысли и замерла.       Рико.       Он лежал в госпитале. Живой. После всего — живой. И Эмилия думала, что это, наверное, единственный шанс хоть что-то исправить. Расставить точки над «i». Сказать то, что не сказала тогда, когда уходила. Объяснить.       Но стоило ли?       Их пути разошлись давно. У него теперь другая жизнь. Другая женщина. И Эмилия не была уверена, что имеет право соваться в к нему снова, пусть даже как старый друг.       Может, не надо. Может, лучше оставить всё как есть.       Цепочку мыслей прервало нечто, похожее на короткое втягивание носом влаги.       Эмилия открыла глаза и оторвала затылок от стены, выравнивая спину.       Одной рукой Саймон торопливо писал, уже захватив второй лист из стопки, а ладонью другой — лихорадочно провел от бровей по векам, при этом втягивая носом влагу. Глаза его были мокрые. Он поджал губы и упрямо писал дальше, в то время как слезы подступали. Саймон снова прижал ладонь к глазам, и соленые капли отпечатались на коже.       Перед ним возник стакан воды. Миллер оторвал помутнившийся взгляд от письма — на Эмилию. Она стояла напротив, а он даже не заметил, как подошла. Эмилия смотрела на него так внимательно, точно по лицу читала все, что он только что перенес чернилами на бумагу. А потом она опять села напротив.       — Слушай… я знаю, что тебе нелегко все это вспоминать. — Сказала Эмилия, а Саймон поторопился отвернуть голову в сторону. Он часто заморгал, избавляясь от влаги в глазах и еще раз отер веки рукавом.       — Ты потерял брата. — В голосе Рэй звучало то, что он слышал от неё впервые: не приказ, не вердикт, не официальный тон, а солидарность. — И… это был твой единственный родственник. Я понимаю это.       Саймон смотрел в сторону, словно боялся встретиться с ней взглядом. Боялся обнажить ту боль, что сжала сердце в кулаке и не выпускала вот уже два дня.       — Но ты должен понимать, — продолжила Эмилия, — что Деймон был преступником. И я уверена, ты это прекрасно знаешь и сам.       Мужчина кивнул. Ещё раз поджал губы, будто мучаясь от какой-то старой боли, что обостряется на погоду и резко отпускает.       Правда была горькой на вкус, она судорогой сводила лицо, но он не отрицал её. Эмилия видела это. Видела и другое: воспоминания о брате помимо скорби вызвали какую-то неожиданную болезненность в мимике. Он морщился, сжимался, словно отсекал не только горе, но и ту тяжёлую, давящую любовь, которую Деймон называл заботой.       — Он и тебя неплохо тиранил. — Догадалась Рэй. — Думаю, тебе тоже доставалсь и не раз.       Мужчина взял стакан и спешно опустошил его в несколько глотков словно проталкивая в горло все то, что не мог сказать, но так хотел бы.       — Так, ладно. — Решительно заявила Эмилия, дотягиваясь до наполовину исписанного второго листа и вытаскивая его из-под пера Миллера. — С тебя достаточно, давай как есть. Если вдруг мне чего-то не хватит, я спрошу. На, попей ещё.       Рэй налила еще стакан из графина, и, стоило ей поднять правую руку, плечо опять прожгло, будто каленым железом, и она крепко зажмурила глаза и сразу открыла. Саймон сузил взгляд на её рукаве, под которым угадывалась повязка. Он кивнул подбородком на плечо Эмилии, и во взгляде из-под угольно-черных, еще влажных, ресниц, Эмилия прочла вопрос о том, что случилось.       — Да подстрелил меня один. — Хмуро ответила Эмилия на немой вопрос мужчины. — Повезло, что по касательной, конечно, но вдоль мышцы — борозда. Болит — пиздец как, хоть отрезай руку.       Она прижала ладонь к месту ранения. Саймон же взял перо, зацепил еще один лист из стопки, уже третий, и стал что-то писать. Он строчил так быстро, будто боялся, что мысль уйдёт. Быстрее, чем он излагал все происходящее двое суток назад — без долгих раздумий и лишних пауз. Казалось, перо начнет дымиться от той скорости с какой рука мужчины скользила по бумаге.       Как закончил, поставил точку и по столу подвинул лист к Эмилии.       «2 части жира: 1 часть смолы: 0,5 части воска: 1 часть календулы: 1 часть зверобойного масла. Это снимет воспаление и поспособствует заживлению» — Было написано там. Эмилия чуть сощурилась, вчитываясь в его почерк, а после — подняла на него взгляд.       — Так значит, ты действительно умеешь лечить. – Поняла она, весьма удивленная внезапной уверенностью в себе Миллера. Он впервые за все время их общения сидел с ровной спиной, расправив плечи. Будто оказаться в своей стихии позволило ему расправить крылья.       — Спасибо. — И Эмилия совсем легко улыбнулась ему. — Обязательно заберу себе твой рецепт.       Мужчина прикрыл и открыл веки, говоря ей «Хорошо». И вдруг приподнял указательный палец, показывая, что кое-что вспомнил. Он протянул руку ладонью вверх, прося тот самый лист обратно.       — Хочешь дописать? Держи.       Эмилия не могла понять, как так вышло, что она без единого слова прекрасно понимала, что говорит Миллер. Почти как будто между ними все это время шел диалог, пусть и немой, но содержательный.       Рэй понаблюдала за тем, как перо снова выводит, слово за словом, небольшое предложение.       «Клеща у собаки я могу удалить.» — Написал ей Саймон и в ожидании ответа устремил внимаельный взгляд на полицейскую.       — Оу. — Совершенно ошеломленно прокомментировала Эмилия и покосилась на собаку, которая норовила чесать ухо во сне. — А… это точно безопасно и все дела? Обычно это делал ветеринар. Ну… давай.       Саймон, получив ее разрешение, поднялся из-за стола и направился к тому углу, в котором дремало животное. Опустился на корточки рядом со щенком и протянул руку.       Эмилия замерла, с настороженностью следя за каждым его движением.       Саймон не спешил. Он сначала осторожно погладил щенка по голове: тот даже не шелохнулся, только вздохнул во сне. Потом раздвинул шерсть вокруг уха, пригляделся. Клещ сидел глубоко, но Саймон, кажется, уже прикинул, как подступиться.       На этом момете Рэй брезгливо поморщилась и отвернулась.       Судя по тому, как щенок не пискнул, а по полу слегка топнула подошва ботинка, клещ был изъят и раздавлен.       Эмилия выдохнула.       — Ну ни хрена себе. — Только и сказала она.       И, пока Саймон мыл руки, полицейская пробежалась взглядом по его записям, ради которых она и приглашала его к себе, а не отпустила сразу же из камеры.       «…Поставлял форель Лайту…», «… узнал от Тесс, что Мэри в разведкорпусе….», «… хотел оформить брак, чтобы стать совладельцем шахты…», «…. спас Рико в Тросте и привез раненого….»       Эмилия почувствовала, что вспотела насквозь. У нее взмокли спина и шея. Не отрывая взгляда от строк, она подобрала пышные локоны, сбила их в небрежный пучок и вслепую воткнула карандаш вместо шпильки.       «… две недели без сознания», «… кровопотеря…», «… рассказал Мэри правду и предложил сделку», «…. шантаж», «…. выстрелил в Тесс», «… пытался овладеть», «… угрожал застрелить Рико»       У Эмилии стало темнеть в глазах. Каждое прочитанное слово казалось ей опрокинутой стопкой какого-то крепкого напитка, который все больше и больше обжигал ее, ударял в кровь и кружил ей голову. Ладонь сама собой прижалась к губам, когда Эмилия прочла:        «Но я не хотел убивать. Я ведь его спас.»       Эмилия оторвала взгляд от листов.       В комнате было тихо, только щенок посапывал в углу да с улицы доносился далёкий перестук колёс, смешивающийся со звучным, почти лающим, голосом начальника отделения, Анри Уэйна. Саймон стоял у раковины, вытирая руки о ветошь.       Эмилия смотрела на него и видела теперь другое.       Она только что прочла всё. Каждую деталь того, что происходило в его доме двое суток назад. И ведь многое из того, что она предполагала ранее, оказалось правдой.       А Мэри боролась до последнего, пока Деймон, опять — мать его — опять пытался удержать ее насилием! На глазах Саймона. Он творил все это на глазах у этого парня с женщиной, которую Саймон, возможно, считал… кем? Будущей женой брата? Сожительницей из Подземного города? Просто пленницей? Эмилия не знала. Но знала другое: Саймон не участвовал. Саймон лежал у тумбочки, с разбитой головой, и не мог ничего изменить.       А потом он встал и закрыл собой Рико.       Эмилия опять, вслепую, дотянулась до рапорта. Саймон сжался весь, будто пытался занять меньше места, и стал настороженно следить за тем, как она взялась писать. Его взглд из-под черных ресниц потемнел. Он словно готовился к вынесению приговора.       Но перо Эмилии в графе «Приговор» вывело:       «Оснований для дальнейшего содержания Саймона Миллера под стражей не установлено. Причастность к совершённым преступлениям не подтверждена. Подлежит освобождению.»       — Ты свободен, Саймон Миллер.        Голос ее прозвучал ровно и с профессиональной сухостью, будто она докладывала рапорт. Мокрая печать и подпись закрепили решение капитана патрульного отряда.       — А завтра приезжай с документами в морг. Тебе выдадут прах брата.       Саймон не шелохнулся. Он посмотрел в пол, и черные ресницы его один раз дрогнули. После этого он поднял на Эмилию глаза, в которых была усталая, горькая, но благодарность.       — И спасибо за собаку.       Эмилия покосилась на щенка, который всё ещё спал, перевернувшись брюшком вверх, на старом свитере.       — А то знаешь, с клещами и блохами таких не берут. А так, теперь будет проще хозяина найти.       Саймон посмотрел на животное. Потом на Эмилию. И вдруг в его лице что-то неуловимо, почти незаметно, дрогнуло. Он согнул руку и несколько раз похлопал себя пальцами по солнечному сплетению. Эмилия сощурилась, пытаясь прочесть его жест, и слегка наклонила голову набок.       — Ты… хочешь забрать его? — Предположила она.       Саймон закивал — энергично, почти по-детски, и лицо его стало решительным.       — Ты уверен?       Он показал на себя, потом опустил ладонь к полу.       — Когда ты был маленьким… — озвучила Эмилия.       Кивок.       После этого он скрестил запястья, формируя жест запрета.       — …тебе не разрешали…       Снова кивок. Потом Саймон показал на щенка и прижал руку к сердцу.       — Но ты всегда хотел. Я поняла.       Он обвёл рукой пустоту, коснулся кончиками пальцев солнечного сплетения.       — Ты остался один.       Эмилия улыбнулась ему — с грустью, но с тем пониманием в голосе и взгляде, какое бывает только у людей, которые сами знают, что такое потерять близкого и остаться в пустой комнате с расчёской на подоконнике, потерять любимого и остаться в доме одна, в обществе двух четвероногих друзей, которые точно не бросят никогда.       — Я понимаю тебя. Ну что ж… забирай. Я сама держу собак. Они любят просто за то что ты есть. Так что думаю, он будет тебе отличным другом.       Саймон улыбнулся ей и слегка поклонился, с почтением и благодарностью, будто она только что одарила его правом на начало новой жизни.       Медленно, чтобы не разбудить, Саймон наклонился к щенку. Подхватил его вместе со свитером, на котором тот лежал, и прижал к груди. Щенок лениво шевельнулся, ткнулся носом ему в шею и снова засопел.       Эмилия шагнула ближе, расправила края свитера, укутывая собаку плотнее.       — А это — возьми, тебе пригодится.       С этими словами она сунула Саймону в карман сложенный лист бумаги и карандаш.       — От Троста любая почтовая карета или дилижанс — и ты на юге стены Сина. Ну а там…       Саймон показал ей открытую ладонь.       — Не беспокоиться. Ты знаешь, как ехать. — Опять догадалась Эмилия и слегка улыбнулась тому, как способность понимать человека без слов внезапно стала такой же естественной, как дыхание.       Саймон напоследок задержал на ней взгляд — дольше, чем позволяли приличия, дольше, чем требовала ситуация.       А потом развернулся. С щенком на руках, укутанным в старый свитер, он пошёл к двери, а через нее — в коридор.       Дверь за ним закрылась почти беззвучно.       Эмилия осталась одна.       Она постояла минуту, глядя на пустой стул, на недопитый стакан, на исписанные листы и на рапорт. Потом подошла к окну, достала новую сигарету и закурила, глядя на улицу.       Она знала, что эта сигарета будет последней, а пачка полетит в мусор. Да простит ее Ларс, конечно.       Там, за окном, фигура Саймона с собакой на руках сворачивала за угол.       А ей, капитану Рэй, теперь предстояло выполнить просьбу Матео Сильвы, а значит, едва ли не весь день метаться между Тростом и Сантрой, развозя рапорты и протоколы. Но Сильва знал, почему она согласилась: служебный экипаж Лео в качестве благодарности за проделанную ею дополнительную работу, довезет ее и туда, куда она попросит.       А Эмилия уже точно знала, куда хочет поехать.