Свет, который не погас. Часть 3: Вместе.

      — Мне пиздец. — Негодовала Эмилия, нервно оглядываясь по сторонам.       Её пальцы крепко вцепились в ручки каталки, на которой, накрытый белой простынёй, лежал Рико.       — Это была твоя идея — не моя. — Донеслось из-под ткани.       Эмилия проводила настороженным взглядом двоих санитарок, что шли навстречу, и ускорила шаг, пока коридор был пуст. Белый халат Эммы сидел тесновато поверх ее форменного жакета.       Дурацкий, абсурдный план. Она — капитан полиции. У нее ответственная должность. Она, взрослая женщина, которая давно оставила шкодливую девчонку в стенах военного училища, вдруг ведет себя так, будто вернулась на шесть — семь лет назад и деградировала в развитии вместо прогресса.        Но скажи она Эмме или дежурному врачу, что забирает Рико преждевременно и повезёт его за пятьдесят километров, — её бы выпроводили. Возможно, далеко не в вежливой форме. А Рико так и остался бы в четырёх стенах, изнуряемый неизвестностью. Он будет маяться, пока не узнает правду, а утаивать её, чтобы поберечь психику, — несправедливо.       Эмилия пообещала — Эмилия сделает. А как — это уже другой вопрос.       Колесики поскрипывали и с ритмичным стуком проскакивали швы между каменными плитами пола.       — Могла бы вывести меня, якобы я арестован. Ты же полицейская. — Негромко заметил Рико, прервав сеанс ее самокопания.       — Ага. Только лицо твоё — лицо сына доктора Тайлер, — чудом оказавшегося живым, тут уже каждая собака знает.       — Скоро они будут знать, что её сын — ещё и дегенерат.       — Ты помалкивай. Говорящий покойник на каталке привлечёт больше внимания, чем нужно. — Шикнула на него Эмилия и опасливо обернулась через плечо.       Она напряглась: за ними показались трое. Медики из старшего персонала. Взрослые, седовласые. Наверняка знают, что в госпитале нет медсестры с такими светлыми кудрями.       Эмилия срочно свернула за угол. Узкий коридор повёл её к широкой двустворчатой двери.       — Покойник — так покойник. — Смирился голос Рико из-под простыни. Он две недели изображал покойника, уже неплохо натренировался.       Он чувствовал, как Эмилия ускорилась; колесики каталки стали чаще постукивать, наезжая на швы, а простынь на нем начал трепать поток встречного воздуха.       — Сестра! — Вдруг донеслось откуда-то из глубины коридора. Эхо не просто отбило это слово от стен, оно пронзило тело Рико насквозь и сковало ледяной судорогой.       — Морг в другом крыле! Разворачивайтесь!       — Вот черт. — Выругалась Эмилия, судя по голосу, поймавшая ту же судорогу, что и он. — И двух метров не доехали.       И так рванула вперед, что Рико едва успел схватиться руками о края каталки, чтобы не слететь.       — Остановитесь, эй! — Звучало вслед, Эмилия снова выругалась.       Они проехали ещё пару метров, как Эмилия сказала «Держись», и передок каталки стукнулся о двустворчатую дверь. Обе половинки распахнулись, Эмилия протолкнулась вперёд, и Рико под простынёй зажмурился от ярких солнечных лучей, которые резанули по глазам.       — Давай, вставай.       Она сорвала с него простынь, подсунула ладони под лопатки и стала подталкивать, помогая быстрее встать. Не успел Рико опомниться, как оказался на земле. Эмилия без долгих церемоний перебросила его руку через себя, как будто он был ранен, и оба побежали в сторону.       Сквозь слепящее солнце, Рико только и успел рассмотреть, что они на заднем дворе госпиталя. На лавочке сидел одинокий старик с перебинтованной головой, а по дорожке сбоку гуляли двое госпитализированных, вяло перебирающих ногами. Справа здание огибала дорога, которая вела к центральным воротам. Там стоял экипаж, повозчик которого курил, опираясь лопатками о корпус. Лошади пощипывали траву у дорожки и хвостами отмахивали мух.       — Лео! Едем! — Крикнула Эмилия, высоко поднимая руку.       Рука повозчика замерла, не донеся сигарету до рта.       — Капитан Рэй? — Изумился он, видя, как к нему спешат двое: капитан полиции в белом халате не по размеру и, судя по истощенному виду и тому, как с трудом он бежал, один из больных. Повозчик шире раскрыл глаза, срочно бросил недокуренную сигарету на землю и затушил ее носком сапога.       Он раскрыл перед капитаном Рэй дверцу, перехватил Рико под одну руку, Эмилия — под другую, и они буквально втолкнули Рико в экипаж. Эмилия забралась следом, а повозчик вскочил на козлы и тронул.       Эмилия захлопнула дверцу и поскорее отвернулась от окна, чтобы не видеть, кто и как скоро выбежал из госпиталя за ними. Это уже не имело значения.       Рико казалось, что эта короткая пробежка выжала из него все остатки жизни, которая только-только к нему вернулась. Он откинулся затылком о спинку сденья, прикрыл глаза и старался выровнять дыхание, которого не хватало. Под ребра давил корсет из бинтов, сжимая нижнюю треть его грудной клетки, не позволяя легким раскрыться полностью для вдоха. Он впервые в жизни испытывал одышку от бега, словно в нем было килограмм сто веса, и он страдал ожирением — а ведь пробежали они, от силы, метров десять — пятнадцать.       — Эй, ты жив?       Эмилия пощелкала пальцами перед его лицом, и Рико раскрыл глаза. Рука его легла ладонью под ребра — туда, где он стал испытывать болезненное жжение.       — Ага. — Выдохнул Рико. — Я уже и забыл, почему нам с тобой противопоказано общаться.       — И не говори.       Эмилия торопливо избавилась от белого халата и тоже облокотилась о спинку, переводя дыхание. На ее сиденье, перемотанные грубой бечевкой, лежали пачками стопки папок, в которых, скорее всего, были документы. Много документов, учитывая обилие пачек, нагроможденных одна поверх другой. А среди них, подпертые с обеих сторон, торчали горлышки двух бутылок вина. Судя по глухой пробке и чистой этикетке, вина дорогого и элитного.       — Что это? — Спросил Рико, кивая в сторону ее сиденья и горы документов на нем.       — Это — бессонные ночи старших офицеров и желание спиться примерно после третьей страницы.       — Смотрю, ты свое желание спиться зафиксировала понадежнее.       И он приподнял бровь, покосившись на бутылки.       — А, это для Лео. — Ответила Эмилия, махнув рукой. — Он сегодня покатает меня по делам, и это — считай, оплата.       — Теперь в полиции вино — новая монета?       — Не только. Ларс вот платит сигаретами. У него всегда хороший табак.       Рико сощурился, вспоминая.       — Ларс — это который туповатый? Помню, поговорил с ним пять минут и разучился читать.       — Туповатый. — Устало согласилась Эмилия. — Но меткий. Налету бьет монету, с двадцати метров. Если бы не он, ни тебя, ни Мэри здесь бы не было. Да и не только он…       Эмилия вздохнула, прикрывая веки, и отерла взмокший лоб тыльной стороной ладони.       — Мне потом еще перед твоей матерью объясняться. — Проворчала она. — Что толку от той записки, которую мы ей оставили на тумбочке?       — Я — не ребенок. — Сказал Рико, глядя в окно, как стены госпиталя постепенно остаются позади, будто то самое неприятное воспоминание, от которого наконец, удалось избавиться. — Мать поймет.       Эмилия какое-то время сидела и дышала. Рико смотрел на нее, находившуюся напротив.       Смотрел. Вспоминал. Выискивал в глубине себя какие-то чувства к ней кроме простой человеческой теплоты и лоскутов привязанности, оторвавшихся от прежних, сильных. И как назло, все воспоминания о ней пестрили красками — даже те, в которых были непростые, порой горькие моменты. Он видел ту же девчонку из училища. Те же веснушки, то же живое, ясное лицо. Так странно было находиться рядом. Будто не далее как вчера он сидел так же, совсем близко, и вот сейчас возьмёт её руку, пересядет поближе, и у неё пойдут мурашки по коже…       Воспоминания о всех тех редких встречах, когда она сидела в его объятиях, все такая же веселая и дышящая жизнью, заполонили его, прогрели, как теплый очаг. Что-то отозвалось изнутри несколькими частыми ударами сердца — вот и те остатки, которые он искал с минуту назад.       Сейчас же вновь вернулся в черно-белую гамму реальности. Экипаж выехал за пределы стены Роза и двинулся на юг. Рико и хотел бы сделать вид, что спокоен, но кому он лгал? Все эти недомолвки, все эти намёки Эмилии на некую правду только тревожили его. Отца он так и не увидел, а мать старательно избегала разговоров о нём. Так же, как и утром его товарищи съехали с темы про отряд и капитана и все разом «вспомнили» про военный совет — а по факту нашли предлог свалить поскорее из палаты.       «Тут, на самом деле, столько дерьма случилось.» Гелгар сказал именно это. И глупо было бы притворяться, что Рико не расслышал или не поверил. Рико просто боялся думать о худшем.       Сердце само собой ускорило ритм ударов, а домики Сантры за окнами экипажа вдруг стали казаться ему совсем уж серыми и неприметными, как будто он на время перестал различать цвета.       — Ну а ты сама-то как? — Спросил Рико у Эмилии, решив, что разговорами он хоть как-то вытащит сам себя из удушающих объятий подступающей тревоги.       Эмилия оторвалась от окна и посмотрела на него. Она небрежно пожала плечами.       — Кроме того что я теперь — капитан, рассказывать и нечего.       — Капитан? Поздравляю. И как? Как твой отряд?       — Отряд — тот же. Только вот… — Она запнулась, чаще заморгала и на мгновение снова сбежала взглядом в окно. — Только вот Кайра погибла.       — Кайра?       Рико помнил имя, но лицо — нет.       — Это — та, что обожала Леви?       Эмилия кивнула. Из ее груди вырвался тяжелый вздох, и Рико понял: ей больно говорить про эту девушку. Он не знал, что произошло и как, но расспрашивать больше не стал.       — Это я виновата. Упустила ее. — Сказала Эмилия упавшим голосом.       — Мне очень жаль. Ну а ты? Капитан — звучит солидно. Помню, ты хотела собрать команду, стать их лидером. Рад, что ты пришла туда, куда стремилась.       Но на лице Эмилии он увидел лишь слабую улыбку, пропитанную легкой горечью иронии.       — Пришла туда, куда стремилась, а при этом, лишь потеряла, а не обрела. Мужик от меня ушел, член отряда погиб, и вот я, капитан полиции, осталась в обществе собак и отряда, который еще долго будет мне припоминать задание, где их всех едва ли не перебили. Добро пожаловать ко мне на дно.       — Так, стоп. — И Рико приподнял ладонь. — По порядку. Это что это за мужик, который ушел?       — Да так. Был один. Алекс. Хороший, заботливый. Я же падкая на заботливых, даже влюбилась в него. Но… — она стала покусывать нижнюю губу, — я могу его понять: кто захочет женщину, которая приходит к ночи поспать, а с утра уже бежит в отдел, потому что, видишь ли, работа кипит.       — А он не видел, с кем знакомится? — Раздраженно переспросил Рико, видя, как воспоминания об этом Алексе сначала озарили ее лицо чем-то светлым, а после — снова вернули ему тоскливое выражение, а ее жестам — нервозность. Ее идиотская привычка тащить на себе свою вину так никуда и не делась. Как и его — бить по врагу, чтобы защитить своего.       — Или прозрел лишь спустя полгода? Такой: «Вот бля, она из полиции! Куда бежать?»       — Ну, примерно, так и было.       — Сам-то он хоть кем работал?       — Алекс — ну, вообще, он Александр, — был ветеринаром.       — Александр. — Хмыкнул Рико. — Как будто имя лошади. Это как Бухвальд.       — Пошел ты. — Вырвалось у Эмилии, она отвернулась к окну.        Но ее рука прижалась к лицу, а губы сжались в упрямой борьбе со смехом, с отчаяньем, со всем этим абсурдом.       Рико тоже поджало мышцы живота, но попытка усмехнуться тут же вспорола его внутренности болью.       Они какое-то время смотрели друг на друга. В их глазах стояло то, чему они оба не могли дать имя. Что-то, вернувшееся из очень далекого прошлого — та же способность рассмешить друг друга даже на краю пропасти. Они были все теми же Рико и Эмилией, которые могли смеяться над одной и той же глупой херней.       Даже спустя годы.       Эмилия прикрыла глаза.       — Черт, Рико, я не знаю, как рассказать тебе все это. — Тихо призналась она со вздохом.       Улыбка исчезла с ее лица так же резко как и появилась, и снова в ее чертах скользнула тень.       — Да как есть. — Ответил Рико.       Опять это чувство: напряжение, стекающее льдом вдоль позвонков, отдающееся частыми ударами сердца. Страх перед неизвестностью, которая, он знал, не обещала ему ничего хорошего. Этот страх расползался по телу, оккупируя каждую клетку, каждый уцелевший нерв. Как будто ему предстояло нырнуть в озеро со скалы, а он не успел перед этим проверить дно.       Он понял это не сразу. А может, и сразу, но отчаянно старался вытеснить дурные мысли надеждой на лучшее. Его отряд ни на каком не задании. И не на старой базе — иначе они пришли бы. Как Эмилия, нашли бы способ вырваться хоть на час и приехать первыми, чтобы навестить. Да они бы дежурили у его палаты сутками! Он знал Петру: просочилась бы даже сквозь щель под дверью. Олуо — тот и дверь бы снес, если нужно.       Но они не пришли.       И никогда не придут.       Рико посмотрел в окно. Сельский пейзаж сменился голой степью, а экипаж свернул с основного тракта на запад.       На западе находилось кладбище.       — Они погибли, да? — Прямо спросил Рико, и несколько раз моргнул, глядя на пейзаж за окном. Моргнул, потому что глаза стало щипать.       — Прости, Рико… — Донеслось шепотом в ответ.       Он не посмотрел на нее. Уставился в окно — туда, где за стеклом проплывала зеленая, бескрайняя аж до стены, степь. Казалось, если переведет взгляд на что-то еще, то развалится, а пока глядит прямо — держит рану зажатой, и кровь из нее не хлещет.        Больше ничего и не говорил. Спрашивать не было смысла: это ничего не отменит, это никак не поможет. Ему только и оставалось что сцепить зубы и ждать момента, когда его тело и сознание перестанут жить в том измерении, где отряд все еще жив, и переместятся в то, где их уже нет.       Его пока еще не догнало. Он пока не чувствовал острой боли — только тяжёлую, усталую пустоту. Бездумно смотрел на степь за окном, которая стала серой, да чувствовал, как тело его постепенно деревенеет.       — Мэри. — Единственное, что выдавил Рико сквозь сжатое горло.       — Жива. Она жива, Рико. Повезло, что была в отряде Гелгара.       — Я понял.       Рико кивнул — скорее неосознанно. На секунду в голове стало пусто.Потом хлынуло слишком много сразу: вопросы, картины, домыслы. Как она пережила это? Видела ли их? Что было с ней и с капитаном, когда отряда не стало? Почему повезло, что с Гелгаром? Он ее спас? Или она — его?       Чем больше думал, тем сильнее ощущал, как горечь подступает к горлу, как давление в груди усиливается — будто внутри теперь не камень, а булыжник. Ещё минута — и он просто задохнётся под его весом.       — Где… Мэри сейчас? — Негромко спросил Рико.       — В столице.       — Я даже боюсь спрашивать дальше.       — Это долгий рассказ. Честно признаться, я и сама собирала фрагменты этой истории по крупицам. Последние получила сегодня утром от главного свидетеля.       Эмилия полезла во внутренний карман жакета и извлекла сложенный вчетверо лист бумаги. В нем лежал еще один.       — Свидетеля?       — Ага. Очень милого парня, который спас твою жизнь.       У Рико похолодели пальцы, будто от них отхлынула кровь.       — Как…спас? А разве не….       — Нет. Не мать тебя оперировала. И не в госпитале ты лежал две недели.       Эмилия, чувствуя, как и ее пальцы начинают подрагивать, развернула бумагу. Оба листа были исписаны сверху донизу. Она, не колеблясь долго, протянула их Рико, а сама поставила локти на колени, тобы податься корпусом ближе к нему.       — Пожалуй, то, что ты прочтешь здесь, будет лучше моего рассказа. Ну а остальное….остальное — я расскажу после. Только Рико… прошу тебя.       И голубые глаза ее так искренне заглянули в его, точно одним лишь взглядом Эмилия просила его держаться — за неё, за себя, за что угодно, только не срываться в пропасть.       — … обещай, что справишься, ладно?       — Ладно. — Кивнул Рико, принимая из ее рук бумагу, с тем тяжелым, гнетущим предчувствием, будто после чтения всех этих строк он уже больше не будет прежним.       

***

      Тем же утром Мэри проснулась в одной из комнат постоялого двора, что был в сорока километрах от стены Сина, почти на подступах к Эрмиху. С тех пор как экипаж отъехал от ворот поместья Лайтов, прошло пятнадцать часов, включая ночевку.       Дорога была долгой. Привыкшая к скорости лошадей Разведкорпуса, Мэри не могла приноровиться к тому, как быстро устают обычные ездовые, и как остановки через каждые три часа затягивают поездку, на которую, будь у Мэри Белла, ушло бы не более семи часов.       Белла… Мэри даже не знала, где сейчас ее лошадь и кто теперь ее хозяин. Это животное было ее спутником два месяца, но Мэри так свыклась с ее выносливостью и покорством, что без неё — словно лишилась не лошади, а части собственной скорости.       Накануне, в городке Эстен, что находился в пятнадцати километрах от столицы, был торговый квартал. Мэри помнила его еще со времен поездок с отцом. Столичные торговцы держали там лавки, потому что это место было самым проездным из столицы в направлении юга. Там сходились четыре дороги, и в любое время суток, в любой день недели, по этим дорогам ездил транспорт. Поговаривали, что в Эстене можно купить самого дьявола, если хорошенько поискать.       Мэри любила этот квартал. Прилавки пестрили тканями, глиняной посудой с поливой, кожаной сбруей и вязками сушёных грибов. Здесь продавались такие лакомства, которые лишь изредка привозили в провинцию — и то, по праздникам да во время ярмарок. Когда экипаж проезжал мимо, Мэри попросила извозчика остановиться ненадолго.       — Как скажете, госпожа. — Учтиво ответил он и приподнял шляпу.       Мэри поежилась: она не привыкла к такому почтению. Она не привыкла, что к ней обращаются «Госпожа». Это было лишнее, чужое всему ее существу. Поежившись от дискомфорта, Мэри лишь крепче сжала кошелек и вышла на дорогу.       Лавок было не счесть.       — Пряники, кому пряники!       — Кувшины, кружки, миски!       — Холст, сукно, ленты шёлковые!       Зазывали со всех сторон. Пахло карамельными рожками, засахаренными яблоками и ванильными пряниками. Местами в нос бил пряный запах специй, а местами — резковатая смесь эфирных масел, что продавались на разлив.       Но Мэри знала, что ей нужно. Много лет один портной держал маленькую, едва приметную, лавочку. В ней продавались вязаные из толстой шерстяной пряжи рюкзачки на затяжках. Мэри еще совсем юная всегда оборачивалась на витрину этой лавки, потому что все сумочки и рюкзаки были разноцветными, яркими, как будто их окунали по очереди то в одну, то в другую краску.       Один такой Мэри и купила для Лии. Она подумала, что ходить с таким в школу будет в самый раз. Поместятся все ее книжки и даже чернильница.       Мэри делала покупки с какими-то необыкновенными трепетом и любовью. Наконец, она была в том состоянии, когда хочется что-то выбрать, купить, подарить и увидеть улыбку. Рюкзачок был полосатый. Красная, жёлтая, оранжевая и тёмно-синяя полосы огибали его по всей площади. Нить была плотная, толстая, а все завязки — прошиты и закреплены изнутри, чтобы ни одна петля не распустилась.       Но к рюкзаку тут же понадобились и книги. Мэри заглянула в книжную лавку. Толкнула тяжёлую дубовую дверь, и над головой звякнул колокольчик. Внутри царил полумрак, разогнанный лишь светом из двух высоких окон, сквозь которые лениво падала пыль.       Воздух был густым и плотным: пахло старым клеем, сухими чернилами, воском, которым натирали полки, и той особой сладковатой прелью, что появляется у книг, годами впитывающих запах дерева и времени. Где-то в глубине лавки тихо потрескивало каминное полено.       Детские книги нашлись в углу, на низком стеллаже, словно их нарочно поставили туда, чтобы маленькие покупатели могли дотянуться. Здесь не было той строгой чопорности, что царила в рядах с фолиантами в коже и пергаменте. Обложки глядели ярко и пестро: красные, синие, зелёные корешки с золотым тиснением теснились рядом с теми, что были одеты в скромную, но такую же яркую бумагу с узорами.       Она выбрала три, и продавец, молчаливый седой человек с очками на переносице, аккуратно выложил их на прилавок. Корешки и уголки украшало изящное золотое тиснение: вьющиеся стебли с листьями, словно обнимающие книги. Картинки были цветастыми, чуть грубоватыми в печати, но от этого ещё более живыми: эльфы в колпаках, дети, играющие в снежки, принцессы в нарядных платьях и сказочные замки.       Мэри не знала, что любит читать Лия. Она так никогда и не поинтересовалась. Но решила, что возьмёт разные: и сказки, и короткие истории на разный вкус. Возможно, что-то из этого понравится девочке.       Для Эммы тоже подарок нашёлся, буквально в соседней лавке. Там продавались эфирные масла. Мэри разбиралась в их видах и свойствах. Ещё когда ездила на закупки сырья с отцом, она научилась различать подделку и чистый состав по одному лишь оттенку и густоте жидкости. Здесь же, на прилавке, царило изобилие: пузырьки с лавандой для сна, с розмарином для ясности ума, с чабрецом для тёплых компрессов.       Мэри искала то, что смягчает и питает: масло розы. Оно всегда стояло у отца на верхней полке, в отдельном флаконе с узким горлышком — слишком дорогое для повседневной торговли, но незаменимое для тех, кто знал в нём толк. Разлитое в гранёный стеклянный пузырёк, повязанное лентой у крышечки, оно заняло место среди купленных ею подарков.       Для Эмилии приобрела коробочку грушевых цукатов. Покрутившись, Мэри взяла еще одну, из дыни. Почему-то мысли об Эмилии были не столь красочными, как о Лии и Эмме. Ее подруга пришла на выручку, рискуя всем — возможно, даже званием, если операция провалится. А все, что было у Мэри, — это ее любимые сладости. Казалось, никаких подарков не хватит, чтобы сказать Эмилии спасибо. Хотелоь верить, что они смогут увидеться.       Последними Мэри купила пряники. Возможно, для Эммы и Лии это не было каким-то особенным угощением: Эмма и без того пекла вкусные булочки и пироги. Но для Мэри пряники были тем лакомством из детства, которое она ела лишь раз в год: на свой день рождения. И, коль уж в этот раз празднику — быть, то ей хотелось бы, чтобы на столе среди прочих блюд стояли и пряники.       Оставшиеся три часа дороги до стены Сина Мэри отсчитывала едва ли не посекундно. Может, ей так казалось, а может, ей просто так казалось от нетерпения, но лошади как будто скакали быстрее. Они словно чувствовали, как Мэри не терпится оказаться у двери своего дома. Вот и поселок Мирен показался западнее. На востоке, в пятнадцати километрах вглубь леса, находился Арлтон. Это название уже давно вызывало у Мэри только плохие ассоциации, а в свете последних событий — и вовсе болезненные. Пока экипаж не проехал лес, Мэри не смотрела в окно.       Стена Сина росла по мере приближения к её южной границе. Мэри уже не просто не сиделось: она ёрзала, щёлкала костяшки пальцев, съезжала ниже на сиденье, а потом — снова выравнивалась и облокачивалась о спинку. Телом она всё ещё была в экипаже, но мысленно и душой — уже давно в Эрмихе.       Поэтому как только лошади остановились, стихли стук копыт и лёгкое поскрипывание колёс, Мэри, позабыв о боли в ноге, позабыв обо всём, что осталось за её спиной далеко на севере, не просто вышла из экипажа. Она вылетела из него.       Извозчика попросила подождать ее, так как ей предстояла еще одна поездка. Но на сей раз -уже не так далеко.       — Как скажете, госпожа Эмбер. — И снова он приподнял шляпу, улыбаясь ей.       — Мэри. Просто Мэри. — Повторила она в который раз за эту поездку.       — Извините. Мэри. — Тут же поправился он.       Мэри нахмурилась. Уж не потому ли он так учтив с ней, что она — Лайт? Или у них там так принято общаться: снимая шляпу и кланяясь с такой предупредительностью, будто она — особа королевской крови? Мэри это не нравилось. Совершенно не нравилось.       Эмму и Лию Мэри застала только что вернувшимися домой. Лия была в школьном платьице с белым воротничком, косы — заплетены и собраны на затылке. Эмма с озадаченным видом выкладывала на стол пузырьки с лекарствами.       — Мэри? — Оторопела она, и рука, доставшая из сумки упаковку травяного настоя, так и замерла, не донеся покупку до стола. — О боги.       Она бросила всё. В несколько шагов пересекла кухню и увлекла Мэри в те самые тёплые объятия, которые не раз превращали вечно напряжённое тело девушки во что-то расслабившееся при касании её мягких рук, при её сердечном радушии.       И впервые за всё это время Мэри сомкнула руки вокруг спины Эммы и тоже обняла её. Она ехала к ней. Она ехала к ним. Она хотела обнять их просто за то, что они есть.       Эмма взяла в ладони её лицо.       — Как ты? Как твоя нога?       И всё скользила изучающим взглядом по щекам, плечам, телу, наспех осматривая Мэри на предмет ран, повреждений и ушибов или других признаков какого-нибудь недуга.       — Всё хорошо. Вроде.       —Мне нужно будет осмотреть твой сустав. Договорились? Ох, слава богу, что ты цела.       И снова прижала Мэри к себе, теснее, будто бы одного объятия ей было недостаточно.       — Господи, вы когда-нибудь просто усядетесь? Хоть на пять минут дома! — Сетовала Эмма, удерживая Мэри в объятиях. — У меня сил уже нет приходить и видеть на столе записки.       — Я обязательно присяду. И все вам расскажу, обещаю. Вот только немного переведу дыхание с дороги.       Мэри даже нашла в себе силы улыбнуться. Не думала, что мышцы её лица всё ещё способны на это.       — Не «вам», а «тебе». — Торопливо поправила Эмма. — Ладно? Давай на «ты».       — Давайте. Точнее, давай.       Лия стояла, прислонившись боком о дверь в спальню, и улыбалась. Она будто ждала своей очереди, а может, просто наблюдала редкую картину: Мэри далась себя обнять, более того — и сама обняла.       Мэри показалось, что Лия стала выше. Или это она так отвыкла от девочки за это время — но, в любом случае, Лия выглядела взрослее. Потеря отца и почти потеря брата явно не прошли для неё без следа, не оставляя ей шансов побыть тем одиннадцатилетним ребёнком, который рисовал сказочный лес на двери дома.       Да и того дома уже тоже не было.       — У меня есть для тебя кое-что. — Сказала Мэри, доставая разноцветный рюкзачок. Увесистый благодаря содержимому.       Лия вопросительно посмотрела на мать, как будто уточняла, можно ли ей принять подарок. Эмма сразу же кивнула.       Девочка приняла подарок осторожно, не сводя с Мэри глаз. Всё ещё как будто сомневалась, ей ли, и удобно ли.       — Сумка? — И, покрутив рюкзачок то так, то этак, Лия заулыбалась. Она мгновенно оценила яркость красок и практичность вещи. — Красивая. Спасибо.       — Там ещё есть книги. Не знаю, что ты любишь читать, но надеюсь, я угадала.       Лия, не теряя ни минуты, растянула затяжки на рюкзачке, заглянула внутрь. Она всё ещё вела себя чуть скованно — как если бы прощупывала границы дозволенного, боясь показаться слишком жадной или слишком благодарной. После — она вытащила книги, одну за одной, и Мэри показалось, что пока девочка наспех перелистывала страницы, в глазах её вспыхивали яркими красками отражения иллюстраций.       Мэри видела в её чертах брата. В том, как Лия стала сгорать от любопытства раньше, чем подарок оказался в ее руках, в том, как улыбка сама собой озарила её черты и блеснула в глазах, в том, как она наклонила голову немного набок, чтобы посмотреть на Мэри и сказать:       — Спасибо. Уже хочется почитать, если честно. И красивые иллюстрации.       — Сначала помоги мне по дому немного. — Отозвалась Эмма, всё это время с теплотой наблюдавшая за тем, как дочь разглядывает обложки, задерживаясь на каждой картинке чуть дольше, чем требовалось для простого знакомства с книгой. — Ты же помнишь, что мы должны сделать?       Лия тут же спохватилась. Она сложила книги обратно в рюкзак, но на той, в которой были сказки про волшебных существ, её взгляд задержался подольше. И рука нехотя затянула канатики рюкзака. Было понятно: ей бы хотелось усесться за чтение прямо сейчас.       — А это — вам. — И Мэри протянула Эмме пузырёк. Он был плотно закупорен, но Мэри чувствовала аромат розового масла даже на расстоянии.       Эмма слегка склонила голову набок, как и Лия минутами ранее.       — Здесь масло розы. Оно чистое, я проверила. — Пояснила Мэри.       — Спасибо. — Совершенно ошеломлённо ответила Эмма, приняла пузырёк и покрутила его в пальцах.       — Я подумала, что…       И тут Мэри запнулась.       Оказалось, сказать простые тёплые слова было куда сложнее, чем вести переговоры с Лайтом, чем оказаться лицом к лицу с Деймоном. Эмма ещё внимательнее посмотрела на неё — так же, как в самый первый день, когда Мэри появилась на пороге их дома с разодранной спиной. Девушке хотелось верить, что Эмма понимает, почему она заикнулась, и оттого не торопит, а просто стоит и улыбается с той терпеливостью, с какой родитель ждёт от ребёнка первых шагов.       — … что раз уж у вас такие мягкие руки, то нужно их поддерживать. Всмысле, не их, а …. а кожу. — Выпалила Мэри, чувствуя, как начинают гореть щёки от неловкости. Ее способность говорить что-то доброе, хорошее, действительно оказалась никудышной.       — Спасибо. Мне очень приятно. — И Эмма кивнула ей, после чего раскрутила крышечку пузырька и вдохнула густой аромат розовых лепестков.       — Если вы нанесёте и обмотаете руки тёплым полотенцем, то масло лучше подействует. — Быстро добавила Мэри, как бы вдогонку. — Хотя, наверное, вы и так это знаете.       И неловко улыбнулась в ответ на открытую улыбку благодарности от тронутой Эммы.       — Спасибо. Я попробую.       Мэри осмотрелась лишь после того, как убедилась, что подарки доставлены.       В глубине гостиной она сразу же увидела свою гитару — до сих пор раненую; до сих пор с той порванной тем вечером на крыше, струной. Рядом лежали рюкзак, вещмешок и ещё несколько таких же. Мэри узнала их: вещи погибших товарищей.       — Эмма, а… эти вещи?       Старшая Тайлер наполнила чайник водой.       — Это ребята привезли утром. Разведчики. Гелгар и еще двое, но я не знаю, как их зовут. Сказали, приказано.       — Ясно… — Растерянно ответила Мэри и еще раз с тоской посмотрела на гитару. Рюкзаки пока что разглядывать не хотелось. Она разберет их потом, как только немного окрепнет душой и телом.       Диван в гостиной был накрыт белой простынёй — такой белой, что солнечный свет из окна отражался от неё, как от снега, и бил в глаза. Две подушки лежали одна поверх другой, ровные, не смятые — такие, на которых никто ещё не лежал. Круглый столик был пододвинут поближе, и на него Лия раскладывала компрессы, ставила бутылочки.       — Ты проходи. Давай пообедаем, пока все дома. — Позвала Эмма, доставая оставшиеся покупки из сумки. Ещё упаковка травяного настоя, баночка мази. Движения её были торопливые, даже слегка нервозные. Для обычно спокойной Эммы это было чем-то неестественным. Мэри никогда не видела её такой — будто бы немного растерянной и не к месту суетящейся.       — Это для Рико? — Поинтересовалась Мэри. — Кстати, как он? Я хотела бы съездить в госпиталь. Он же там? А как вернусь, пообедаем.       Мэри так стремительно шагнула к двери, что снова даже не заметила, как болит нога. Как трость вдруг оказалась ненужным предметом. Её тело рвалось к Рико, сердце сделало кувырок при мысли, что ещё каких-то полчаса — и она увидит его опять. На этот раз без стресса, без посторонних. Обнимет, прикоснётся, просто посидит рядом.       — В какой он палате, скажете?       — Ага. В палате. — Буркнула Эмма, откупоривая какое-то лекарство и отсчитывая капли, падающие в чашку. — Сейчас придешь и поцелуешь дверь, как и я.       Кап-кап-кап.       Темная жидкость падала на донышко, и по кухне разнесся приятный, немного терпкий, запах.       — Годы идут, а эти двое не меняются.       Мэри обернулась.       Эмма доливала воду пипеткой, чётко отмеряя количество, необходимое, чтобы развести раствор.       — Эти двое? — Переспросила она. — Вы о ком?       — Эмилия приехала и, конечно же, через пять минут его в палате не было. Я же говорю, я с ума с вами сойду.       — Эм-Эмилия?       Мэри показалось, что это имя сорвалось с её губ, словно приговор. Смертный приговор всему, куда она рвалась еще с минуту назад.       — Ну а кто же ещё? И главное, оставили мне записку. — В голосе Эммы отчетливее всего звенело недовольство. — Санитарка чуть сознание не потеряла. Был больной — и нет больного. Уму непостижимо!       Эмма отставила в сторону раствор и принялась за другой. Занятая подготовкой лекарств для сына, она не видела, как лицо Мэри побледнело. Как рука, потянувшаяся к дверной ручке, вдруг застыла, так и не опустив её. Как пальцы медленно сжались в кулак, словно пытались удержать то, что уже ускользнуло.       — Но ты знаешь, так даже лучше. Я… честно говоря, я не смогла сказать ему всё как есть. Наверное, Эмилия сделает это правильнее.       — Так он… не в больнице? — Спросила Мэри едва слышным голосом.       Её веки крепко сомкнулись от внезапно сжавшей всё её тело боли — будто кто-то сдавил рёбра изнутри, не давая вдохнуть.       Не давая сердцу сделать еще удар.       — Я так думаю, она повезла Рико на кладбище. Ты подожди здесь, они приедут сюда.       Когда Эмма подняла голову, кухня оказалась пуста.       — Мэри?       И только дверь слегка покачнулась, не успев закрыться до конца. Сквозняк дёрнул её, и она со стуком захлопнулась. Там, где стояла Мэри, никого уже не было.