Свет, который не погас. Часть 3: Вместе.

      

      Тишина — это не отсутствие звука.

Иногда это самый громкий голос, который мы способны услышать.

      Рико стоял напротив четырёх могил.       Новые надгробия, ещё не тронутые дождевыми потёками, не выбеленные суховеями, что гуляли по степи, — чётко держали выгравированные на поверхности имена:       

Петра Рал, Олуо Бозард, Элд Джин, Гюнтер Шульц.

      Рико прочёл их ещё раз и ещё.       Как будто вбивал в себя осознание, что это явь, а не очередной сон, который он видел в беспамятстве. А может, он просто хотел, чтобы эти имена звучали — так, будто он обращается к ним, зовёт, приглашает выпить чаю или чего покрепче.       — Рико, мне нужно будет отъехать с документами. — Сказала Эмилия.        Она тяжело вздохнула глядя на надгробия. Присела на корточки, чтобы поправить цветы на могиле Петры. Ветер раздул стебли, разбросал их по траве.       Эмилия бережно собрала цветы обратно в букетик и пододвинула ближе к надгробной плите. Потом поднялась.       — Я приеду где-то через полчаса. Тебе хватит?       Рико не ответил. Не шевельнулся. Лишь слабо кивнул, прикрыв веки.       — Когда… когда я приеду, мне нужно будет кое-куда тебя свозить, — добавила она, пытаясь хоть как-то заполнить тишину. Понимала, что так не сработает. Но пыталась.        — Есть одно… важное дело. Оно должно тебя немного переключить. И… в общем, я тебя отвезу. А потом — домой. Ну, в Эрмих. Пока что в Эрмих.       Эмилия снова вздохнула. Посмотрела туда же, куда и он. И всё, что смогла — положить руку ему на плечо да крепко сжать пальцами.       — Держись, Рико.       Развернулась и заспешила к экипажу, который ждал у въезда.       И Рико остался один.       День был солнечным, но каким-то пустым. То ли кладбище в этот час опустело, то ли так случайно совпало, но вокруг — ни души. Ровные ряды надгробий, тянувшиеся с востока на запад, несколько высоких деревьев с пышными кронами, и он.       Единственная живая фигура в этом царстве усопших.       Ветер, гулявший по степи, трепал волосы, одежду, издавая глухой звук — будто хлопали птичьи крылья. А потом стихал.       Мир погружался в тишину. Ту самую, абсолютную, в которой Рико слышал, как кровь стучит в ушах.       Четыре могилы. Четыре товарища, с которыми он жил, с которыми выстоял не одну битву.        Это не укладывалось в голове. Не могло быть реальностью.       На могиле Петры было столько цветов. И почему он не додумался купить букет, пока они были на подъезде? Или хотя бы нарвать? Как будто в гости пришел с пустыми руками, стало даже неудобно. Он хотел бы принести большой букет — такой, чтобы пах и пестрил красками — как Петра искрилась энергией. Хотя, никаких цветов он бы не нарвал. Он и так шатается от ветра — что уже говорить о прогулках вдоль пыльного тракта?       И Рико, теряя те крохи сил, что успел накопить за двое суток в сознании, опустился на траву, скрестил ноги и уставился на имя «Элд Джин».       Мэри видела это. Как видела и Эмилию, которая постояла рядом, с искренней теплотой сжала его плечо и ушла, а далее — уехала. В тени дерева, под которым стояла Мэри, ей казалось, что она не будет никому мешать, не привлечет лишнее внимание.        Потом она видела как Рико сел.       Хромая, Мэри побрела к нему. Трость проваливалась в слегка рыхлую землю, оттого опора получалась слабой, и шаг Мэри был медленнее, чем на твердых поверхностях.       А она хотела побыстрее дойти до него. Просто посмотреть на него, живого, дышащего — того Рико, которого она не ожидала увидеть больше никогда. Услышать его голос и взглянуть в глаза.       После этого уйти.       Дистанция между ними сокращалась до невозможности медленно. Как будто пространство нарочно растягивалось и растягивалось, отдаляя Рико, а с ним — тот долгожданный момент, к которому она так стремилась еще на подъезде к Эрмиху. А сердце застремилось и того раньше.       Минув еще один ряд могил, Мэри, наконец, добрела до участка, где были захоронены военные. Надгробия здесь были невысокими, темно-серыми, и этот участок простирался на сотню метров в сторону запада: за эти пять лет слишком много солдат пало в бою, и кладбище лишь разросталось.       — Рико. — Позвала она негромким голосом, словно боясь потревожить покой усопших.       Он вздрогнул.       Обернулся.       Они встретились взглядами через метры, через долгие две с половиной недели разлуки навсегда. Через мучительные восемнадцать дней скорби.       — Мэри.       Он задышал чаще, уперся ладонью о землю, и с трудом поднялся на ноги. Не разрывая взгляда, оба замерли, и никто не смог сделать первый шаг: как будто движение могло разрушить иллюзию, развеять мираж, и они снова окажутся по разные стороны жизни и смерти.       Мэри рассматривала его; хотела увидеть каждый миллиметр его тела, услышать каждый вдох, дышать с ним одним воздухом — как в доказательство его жизни.       Его всегда живые, лучащиеся дерзостью глаза казались потухшими, словно в нем полностью истлело все то живое пламя, которым он горел. Остался только пепел. В них стояла глубокая, знакомая ей, боль. Тоска, пронзительная и бездонная, как пропасть.       Рико задышал еще чаще. Его взгляд так же жадно, как и ее, скользнул по ее чертам, по ее телу. Опустился ей на ногу, на трость, и в чертах его что-то дрогнуло, будто он сам почувствовал ту боль, которую она терпела, сцепив зубы.       — Я… — Сказал он, но голос оборвался и стих. Рико подался вперед, стремясь сделать к ней шаг, но тут же пошатнулся и грузно осел обратно на землю.       — Прости, я … немного не в себе. — Проговорил Рико, отворачиваясь к могилам.       Его силуэт скукожился и сжался под гнетом потери и обрушившейся на его мир правды. Мэри не нужно было просить его объясняться, она и без слов это понимала. Сидел такой непривычный, сломленный он — тот Рико, который всем обычно давал опору и находил слова поддержки. А теперь, исхудавший и истощенный, едва способный стоять на ногах, он лишь отдаленно напоминал Рико, которого она потеряла из виду у ворот Троста и так и не догнала.       Мэри подошла ближе, выпустила трость из пальцев и присела на траву рядом с ним.       Вот они, перед ними: могилы товарищей. Так странно, что вот так, вчетвером, они встречали ее в первый день на малой базе. Стояли вряд, несли ее вещи да изучали пусть и настороженно, но с живым интересом новенькую.       И сейчас, они тоже стояли перед ней вряд. Только уже не товарищи, а их могилы.       — Не знала, что их похоронили. — Сказала Мэри, рассматривая свежие цветы на могиле Петры. — Но… так даже лучше. Можно к ним приходить.       Она видела, как профиль Рико едва заметно кивнул.       Подул ветер. Он засвистел в щелях между надгробьями, всколыхнул траву и зашуршал в кроне ближайшего дерева.       И опять стало совсем тихо.       — Получается, последнее, что я сделал для них — это сдох. — Сказал Рико.       — Они так не считали. Олуо вообще поехал со мной помочь собрать вещи в твоем доме. — Припомнила Мэри. — Сцепился с Эмилией, правда. Сказал, что она — это ты в стадии обострения.       Невольный смешок слабой волной прошел сквозь ее тело. Рико отреагировал той самой, знакомой ей улыбкой, которая всегда начиналась с уголка рта. Но улыбка дрогнула, и он прижал основания ладоней к глазам.       — Элд звал нас на свадьбу. Даже капитана. Интересно, как выглядел бы капитан в костюме.       Мэри заметила, как глаза Рико стали мокрыми. Он улыбался, при этом, то и дело прижимал основания ладоней к векам, стирая слезы.       — Видела, как Гюнтер целуется с Нифой. Прямо в военной комендатуре. А Петра просила меня поехать с ней, выбрать платье. Говорила, что никогда и не покупала.       Надпись «Олуо Бозард» стала плыть перед ее глазами. По щеке скатилась слеза, а Рико сбоку вдохнул, и дыхание его, зажатое спазмом, задрожало.       Они сидели рядом, не касаясь, и смотрели на четыре могилы. Ветер трепал траву, солнце скользило по камню, и время, казалось, остановилось.       — Они…очень горевали за тобой. — Тихо сказала Мэри, кончиками пальцев собрав слезы в уголках глаз.       — Не говори мне это. — Прошептал он.       — Да, прости.       — Я должен был… быть с ними. Быть там.       — Нет, Рико. Ты бы погиб.       Он замотал головой, отказываясь соглашаться.       — Вместе мы бы справились, а я…       — С Женской Особью не справилось даже Орудие крупного сдерживания. Это был очень умный и сильный титан. Который быстро регенерировал.       — … а я в это время просто лежал.       Рико сжал кулак. Вены налились кровью, а голос его пропитался презрением.       — … просто лежал, когда они…когда ты…       — Еще раз говорю: ты бы погиб, Рико.       Мэри старалась донести ему эту истину как можно доходчивее, впечатать ее ему в подкорку, чтобы и мысли не допускал о том, что виноват. Но разве она сама, еще лежа в лазарете, не думала что должна была быть с отрядом? Что должна была драться среди своих? Только вот потом, когда эмоции утихли, она смогла поразмыслить трезво. Не поставь ее руководство в другой отряд, Мэри была бы мертва.       Рико пока отказывался слушать и слышать.       — Я поддался эмоциям. — Сказал он с ненавистью к себе. — Что я за солдат такой, который не… который не защитил собственную семью?       Мэри нахмурилась.       — Это не так. Ты… наговариваешь на себя.       Рико горько усмехнулся на эти слова.       — Ты опять пытаешься меня успокоить.       — Нет. Когда я… когда я скакала за тобой, я видела мертвых титанов. — Тут же вспомнила она. — На пути к своему дому ты уничтожил около пяти особей. Не сделай ты этого, все они добрались бы до твоей улицы. До твоего дома. Да, ты не дошел, но не дошли и они. Может, Эмма и Лия поэтому… поэтому и выжили. Понимаешь?       — Ты спасла мою семью.       Мэри видела, как дрожат его руки, когда он опустил их на колени.       — Ты все тащила одна, за меня. За двоих.       — Рико…       — … тебе пришлось жертвовать собой ради меня. Этого не должно было происходить. Только не так. Только не с тобой.       Их глаза встретились лишь на миг. Но этот миг растянулся, выпадая из привычного хода времени.       Мэри хотела обнять его. Сильно, до хруста, до боли. Просто потому что она уже пережила ту же потерю, она знала, что он чувствует. Хотелось коснуться, просто почувствовать тепло его тела кожей, и поделиться с ним своим. У нее хватило бы на двоих.       Но не стала. Боялась, что если обнимет — не сможет отпустить.       А ей нельзя. Рико теперь с другой женщиной, и Мэри не имеет права касаться его, обнимать. Все, что она может, — это посидеть рядом.       — Я…могу чем-то помочь тебе? — Осторожно спросила Мэри, стараясь удержать его глаза еще хоть пару секунд. Ей так не хотелось, чтобы он отводил взгляд.       Но Рико отвернулся.       Он еще раз протер глаза и немного поморщился. Его ладонь легла под ребра.       — Я… хотел бы побыть один. Ладно?       В его голосе не было приказа. Было что-то другое — может быть, просьба подождать, может быть, признание, что он не справляется. Но Мэри не сумела прочесть между строк, потому что ее уже кольнуло. Он уже говорил так однажды, когда она всей душой хотела помочь и побыть рядом. Снова это ощущение, будто он прогоняет ее, как что-то лишнее, мешающее ему. Хотя, что ее удивляло? Почему она должна быть ему нужной, если есть другая женщина?       — Прости. — Как будто услышав ее мысли, добавил Рико. — Просто… мне сейчас так нужно.       — Да, конечно.        Мэри сказала это слишком быстро, слишком покорно, и сама не узнала свой голос. Она попыталась найти еще слова, но не находила. Просто молча кивнула и неуклюже поднялась на ноги, параллельно подбирая трость. Движения ее были неловкими, но торопливыми: боялась, что если задержится ещё на секунду, не сможет уйти.       Она не обернулась.       Хотя нога болела, а трость то и дело проваливалась в рыхлую землю, Мэри шла быстро. Почти бежала. С каждым шагом ей казалось, что она оставляет позади не его, а последнюю надежду, что всё может быть иначе.              Рико опять остался один.       То, за что он держался все эти годы, рассыпалось не постепенно, а разом, без предупреждения, как если бы под ним вдруг провалился пол. Он всё ещё сидел, дышал, смотрел на камень перед собой, но внутри не осталось опоры, к которой можно было бы вернуться, чтобы устоять.       Мысль возвращалась, накатывала снова и снова, с одинаковой тяжестью, и не уставала бить в одно и то же место.       Он должен был быть там.        Должен был идти впереди, первым увидеть опасность, первым среагировать, собрать их, удержать строй, вытянуть. Он всегда это делал. Всегда засекал опасность на периферии, всегда находил решение — не лучшее, не идеальное, но достаточное, чтобы выжить.       А в этот раз его не было.       Отряд остался без него. Мэри осталась без него.       Тишина давила, заполняла пространство, лезла в уши, в лёгкие, в голову. Он сжал челюсти. Перед глазами всё ещё стояли имена, выгравированные на камне.       

Олуо.

Гюнтер.

Элд.

Петра.

      Он произнёс их про себя, пытался удержать, не дать им раствориться в этом ветре, в этом пустом, слишком спокойном дне. Они были не просто именами. Они были его жизнью, его рутиной, его смехом, его ответственностью. Тем, ради чего он вообще продолжал идти вперёд, когда всё остальное давно перестало иметь смысл.       Теперь этого не было.       И вместе с ними что-то оборвалось и в нём самом.       Он вдруг ясно понял, что не может больше назвать себя тем, кем был. Командиром. Разведчиком. Тем, кто ведёт и принимает решения. Всё это осталось там, под этим камнем, вместе с ними.       Если бы на кладбище ставили надгробия не только умершим, его могила стояла бы здесь же, рядом, без даты смерти. И надпись на ней была бы такова:       

Командир разведотряда.

             Рико медленно вдохнул, и тёплый воздух застрял где-то в груди, словно лёгкие больше не знали, как работать наполную.       — Простите меня. — Прошептал он пустоте.       Пустота не ответила.       Его единственным собеседником в этом месте была лишь удушающая тишина, как и минутами раньше. Ничего не изменилось. Ветер всё так же лениво проходил между надгробиями, трава шевелилась, солнце светило так, будто мир не заметил, что для него всё закончилось.       Из-за него Мэри осталась без поддержки. Похищение, шантаж, угрозы, Деймон — со всем этим одна. А он жив, потому что её мучитель решил его спасти.       К гравировке на его могиле должна непремено быть добавлена еще строка:       

Никчемный защитник.

      Вот тут он себя и похоронил. Рико Тайлера, которым он был раньше. И теперь ему нужно было подойти ещё к одной могиле.       Он упрямо отодвигал мысль о том, что придётся увидеть имя отца, как будто это могло отсрочить неизбежное. Сейчас, когда он попытался заставить себя встать и пойти, внутри не нашлось ничего, что могло бы сдвинуть его с места.       Он закрыл глаза на секунду, но это не помогло. Тело ныло, словно его избили: руки, плечи, спина, ноги отзывались тупой, вязкой болью. Но это было терпимо. Это была хорошая боль. Чистая. Понятная. Не та, что внутри, от которой не спрятаться и не залечить. Которую не берет ничего, не унимает.       _______________       Рико медленно открыл глаза. Провёл ладонью по лицу, вытер остатки влаги у глаз и посмотрел вперёд. Поднялся не сразу, а с таким усилием, как будто тело сопротивлялось каждому движению.       Сначала ноги держали его относительно стабильно, словно он и не лежал две недели пластом. Но чем ближе была могила отца, тем тяжелее становился каждый шаг. Ноги наливались свинцом; он словно брёл через трясину, которая с каждым движением затягивала его всё глубже, и на каждый следующий шаг приходилось тратить всё больше сил.       И всё же дошёл. С одышкой; с ощущением, что сейчас просто не выдержит и рухнет, но дошёл.       

Генрих Тайлер

(803 — 850 гг)

             Рико опустился на землю перед надгробием.       И только тогда реальность обрушилась на него по-настоящему: отец мёртв. Отца больше нет.       А он так и не успел заехать к нему, как обещал в тот день, когда у них было увольнение… Как всегда, рвался на волю так, что напрочь забыл обо всем на свете. Все думал, что у него еще есть время, десятки вечеров увольнения впереди, когда он снова придет домой.       Не пришел. Не думал. Не слышал.       Отец говорил ему сотню раз. Тысячу. Что силы невечны. Что за спиной у любого человека должен быть тыл: дом, семья, заработок. Что должно быть место, куда он всегда сможет вернуться, когда закончится служба. Но еще лучше — чтобы она не начиналась.       Что родители заводят детей не для того, чтобы хоронить их павшими в бою, а чтобы те жили и строили свое будущее. Рико отшучивался, спорил, доказывал, что дело важнее, что долг важнее, что сейчас не до планов на будущее, когда каждый день может стать последним.       А отец просто смотрел на него — и, наверное, уже тогда знал, что однажды этот разговор аукнется. Что придёт день, когда сын останется ни с чем, и тогда слова отца донесут до него тот смысл, от которого он всегда отмахивался что в пятнадцать лет, что в двадцать.       — Ничего этого не будет, если ты останешься без ноги или руки. — Говорил Генрих. — Это в лучшем случае. И куда ты вернешься? Что ты умеешь кроме того, как сражаться?       Рико тогда смеялся. Или злился. Или просто отворачивался и делал вид, что не слышит. Что ранение — это не про него, а титаны сожрут кого-то другого, а он не дастся.       Сейчас его ноги и руки целы, но организм — больше нет. И в груди тяжелеет так, что невозможно дышать. Потому что отец оказался прав.       Рико действительно ничего не построил и в один короткий миг потерял все.       А теперь он сидит перед могилой отца, которого не уберег. Если бы он не поддался эмоциям, а подумал хоть минуту — то сообразил бы позвать на помощь. Свои бы не бросили; они ринулись бы в гущу следом за ним — может, тогда он не потратил бы столь драгоценные секунды на зачистку пути от титанов. Отряд прикрыл бы, и он бы подоспел к дому до того, как тот рухнул; до того, как отцу пришлось броситься и закрыть собой Лию.       Но дом разрушен. Отряд погиб. Его тело больше не способно сражаться, он превратися в абсолютно бесполезный набор конечностей и органов, который даже «ветераном» назвать нельзя.       И ему вдруг стало горько от того, как много времени он потратил на споры, когда мог просто сказать: «Я слышу тебя, отец».       Но он не сказал. Он вообще ничего не сказал.       И хлынули слезы. Горькие, беспощадные, неудержимые. Он обхватил голову руками и остался сидеть перед надгробием, на котором было написано самое страшное, что он видел в своей жизни: имя его отца.       Минута.       Две.       Пять.       Вся вселенная молчала, наблюдая за тем, как его мир рухнул.       «Ты рос в семье, где принято друг друга беречь.»       Из звенящей тишины вокруг Рико вдруг услышал этот голос так отчётливо, будто Генрих стоял рядом.       Рико отнял руки от головы и открыл глаза.       Совсем чокнулся, — подумалось ему. Уже мерещится, что надгробный камень ведет с ним беседы.       «Принято друг друга беречь»       Рико вслушался в эти слова и затаил вдох.       А ведь они остались. Мать. Лия. Мэри.       Он остался.       Да и дом, пусть и частично разрушен, но стоит.       Пока он тут сидит, горюет, его дом никто не отстроит; мать будет из кожи вон лезть, чтобы вырастить Лию. Она будет браться за любую работу, за любого больного, даже самого безнадежного, потому что никто за нее не заработает денег и не накормит дочь бесплатно.       Рико вытер лицо рукавом. Грубо, небрежно, не стесняясь того, что слёзы ещё не высохли, что лицо горит, что в груди всё ещё жмет.       Он поднял голову. Посмотрел на имя отца. На даты, которые говорили о том, что Генрих прожил слишком мало, ничтожно мало. Но успел сделать главное — вырастить сына, который теперь должен стать опорой для тех, кто остался.       Собрать себя в кулак и встать.       Держать строй.       И силы как-то сами по себе вернулись в его тело; тепло прильнуло к рукам и ногам, и Рико поднялся. Уверенно, с привычной его прежнему телу ловкостью.       Он не пошатнулся и не согнулся от боли, когда оказался на ногах, а грудь сделала полный вдох — будто легкие, наконец, раскрылись и заставили его дышать.       Кладбище все еще пустовало, оставаясь единственным свидетелем его горя. Но со стороны тракта подъехал служебный экипаж военной полиции. Дверь открылась, и на дорогу спрыгнула Эмилия.       Рико положил ладонь на надгробие отца перед тем как отвернуться. После этого твердым, решительным шагом, с расправленными плечами, словно он и не был ранен, и не пролежал две недели пластом, Рико направился прочь с кладбища.       Первое, куда он сейчас поедет — это в банк. Дом в Тросте, может, и разрушен, но устоял.        И он его восстановит.