Бункер

Никто не может быть признан виновным.

Даже когда вера в это почти рушится.

Сначала пришёл звук. Низкий, вязкий, давящий на перепонки — будто чьи-то зубы стучали рядом с её ухом. Потом — дыхание. Тёплое, влажное, чужое. Лес вокруг был чёрным, как разлитая тушь, а снег на земле блестел, словно стекло, и хрустел под ногами так громко, будто он кричал за неё, выдавая каждое движение. Арья пробиралась сквозь еловые ветви, которые хлестали по щекам, царапали кожу, оставляли ледяные полосы. Холод пропитывал ноги, руки, грудь — будто воздух сам был жидким морозом. Сначала она просто шла, но затем услышала позади мягкие, неторопливые шаги — слишком размеренные, чтобы принадлежать испуганному человеку. Шаг. Пауза. Шаг. Щелчок языком. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ровный ритм, похожий на тиканье бомбы. — Я в предвкушении… от твоего выбора… — хриплый голос разорвал тишину так резко, что у неё в груди что-то оборвалось. Она рванула вперёд. Ветки царапали сильнее, снег сбивался в ботинках, ноги начинало сводить на каждом втором шаге от холода. Дыхание сбивалось, превращаясь в рваные, болезненные всхлипы. Но шаги за спиной не ускорялись — он будто играл с ней. Смаковал. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Беги-и-и… Её ноги начали заплетаться. Мир стал белым пятном в снежной круговерти. Её шатало, как пьяную, и каждый вдох давался с усилием. В какой-то момент носок ботинка зацепился за корень, спрятанный под слоем снега, и Арья полетела вперёд, ударившись грудью о снег, который оказался твёрже бетона. Воздух вышибло. Она попыталась вскочить, но мышцы не слушались — обморожение цеплялось за неё, как живое, тащило вниз. Тени перед глазами сдвинулись. Он стоял над ней. Вытянутая фигура, маска, чёрный силуэт. Чужой… или… родной. Слишком знакомый рост, слишком узнаваемый разворот плеч. Слишком близкий. — Поверила, глупышка? — голос почти ласковый. — Я всегда выберу тебя. Холодный, острый, как лезвие стекла, удар между позвонков прорезал её тело. Арья дёрнулась и поняла, что кричит — но крик утонул в звуке. Громкий рингтон разорвал тьму. Она рывком села, сердце колотилось так, будто пыталось пробить ребра. Комната была наполнена ледяным воздухом — окно было широко распахнуто, и морозный ветер заливал спальню белёсым холодом. Одеяло валялось на полу, будто кто-то сорвал его с неё. Несколько секунд ушло на то, чтобы понять: она проснулась. Но спина… она машинально провела рукой между лопаток. Ожидала крови. Ожидала боли. Нашла только холодную кожу и липкий пот. — Дерьмо… — прошептала она и, дрожа, поднялась с кровати. Пол был ледяным, ступни тут же свело. Закрыв окно и пытаясь вернуть дыхание в норму, Арья всё ещё слышала то эхом звучащее «Я в предвкушении». Голос будто застрял под черепом, как осколок стекла, который нельзя вытащить. Она уткнулась лбом в раму, считая вдохи. Раз. Два. Три. Это сон. Ещё вдох. Ещё. Это был сон. Страшный, реалистичный — но всего лишь сон. Она не выбирала Лестера. Не выбирала Винса. Не выбирала Джуди. И уж точно не выбирала Джека, которого почти убили у неё на глазах. Ей просто… показывали результат. А теперь ещё и мозг тщательно прокручивал это всё ночью в версии «режиссёрская». Накинув халат и выйдя на кухню, Арья не сразу заметила Кита. Он сидел, согнувшись над её ноутбуком, как коршун над добычей, лицо синеватое от недосыпа, волосы растрёпаны. У локтя остыла чашка кофе — судя по коричневому кольцу на стенке, он так и не допил. — Доброе утро, — произнесла она осторожно. — Ну… — Кит медленно поднял глаза, провёл пальцами по переносицы, — с добрым ты поторопилась. Арья включила кофемашину и только тогда заметила, что он читает что-то в диалоге с Мелиссой. Пальцы Кита нервно постукивали по столу, отбивая невидимый ритм, словно он тоже щёлкал языком, как убийца в её сне. Это сравнение ей совсем не понравилось. Она подошла ближе и взглянула на экран — Ага, — мрачно прокомментировал он. — Весёленькие новости. В бункере нет ни одного тела. Зато есть склад запрещёнки. И теперь мы с тобой, сестрёнка, официально можем стать фигурантами дела о распространении наркотиков. Следственный изолятор, тюрьма — полный набор. Как перспектива? На секунду ей показалось, что челюсть действительно вот-вот стукнется о кафель. Вместо этого Арья медленно, очень медленно опустилась на ближайший стул. Дерево под ней неприятно скрипнуло. — Чего?.. — голос предательски сорвался. — Они совсем ёбнулись? Какой изолятор? Я несовершеннолетняя! Кит фыркнул без особого юмора. — Уголовная ответственность начинается задолго до того, как ты решила, что ещё «маленькая». И, между прочим, среди нас была куча совершеннолетних — и один сотрудник полиции не при исполнении, — он коротко кивнул сам себе. — Значит, по документам мы вполне могли быть «организованной группой». Если не хотим, чтобы нас сделали крайними, нужно будет сдать анализы как можно скорее, чтобы доказать, что мы не распространяли, а были подвергнуты насильственному действию Желание возмутиться, что лично она никакому насилию не подвергалась, вспыхнуло, но тут же захлебнулось. Мозг, наконец, начал просыпаться и, кажется, окончательно включился, когда Арья додумалась до разницы между «насилием» и «изнасилованием». Лишний скандал ей был не нужен. — Хорошо… но что, если они решат, что мы сами приняли эту айяску? — Айяуаску, — автоматически поправил он. — И не вздумай говорить это при допросе первой. Они сами спросят. Не добавляй им поводов думать, что мы идиоты. — Да-да-да, — закатила глаза Арья. — «Любое ваше слово может быть использовано против вас». Знаю. — Поверю… с трудом, — пробормотал Кит. Кофемашина издала победный писк. Она взяла кружку, чтобы сделать глоток, но телефон завибрировал на столе, чуть не выпав из её пальцев. Имя на экране — Люк. Арья разблокировала экран — и дыхание сбилось, как будто ей снова ударили по солнечному сплетению. Фото. Они четверо. Последний день учебы. Лукас, она, Мия и Винс. Маленький пухлый Винни, прячущий взгляд, будто не любит камеры, хотя просто стесняется. Он тогда нервно жевал губу, и Мия пыталась обнять его, чтобы успокоить. Они смеялись. На фото всё было лёгким, ясным, солнечным. И всё это было всего два года назад. Но теперь — пропасть. Они выросли, изменились и с каждым годом будут все меньше похожи на этих четверых молодых людей на фотографии, все они, кроме Винса. Он замер во времени. На горле у Арьи всё сдавилось. Слёзы хлынули, но она упрямо моргала, чтобы прогнать их. Она начала печатать: «Его не нашли, есть шанс, что нас накачали наркотой и всё, что мы видели, было галлюцинацией». Потом перечитала. И стерла. Лукас и так держится на честном слове. Его добьёт такое. Она напечатала новое: «Его не нашли. Встретимся в участке». Отправила. И только теперь заметила, как Кит смотрит на неё — внимательно, слишком внимательно, оценивая. Он переводил взгляд с окна на входную дверь, потом на телефон, потом снова на окно. Будто искал угрозу в каждом углу квартиры. Арья впервые поймала себя на мысли: он тоже боится. И боится сильнее, чем показывает. И от этого становилось только страшнее. — Что? — спросила она, пытаясь выровнять голос. — Почему ты так… смотришь? Кит опустил взгляд на свои ладони. Погладил заусенец на большом пальце, словно в этом было что-то важное. Долго молчал, будто взвешивал каждое слово. Он никогда не подбирал формулировки — обычно говорил резко, честно, иногда до боли неприятно. Сейчас всё было иначе. — Я пытаюсь понять, — сказал он тихо, — насколько ты в порядке. Слова прозвучали странно. Как будто он сомневался. Как будто… проверял её. — Со мной всё… нормально, — соврала она без паузы, слишком быстро. Кит чуть-чуть кивнул, но по нему было видно: не верит. Или боится поверить, потому что тогда придётся признать, что всё ещё хуже. Он захлопнул ноутбук и отодвинул его подальше, словно сам факт, что он держал в руках технику, через которую ему писали «весёлые новости», был неприятен. — Понимаешь, Арья… — он потер шею. — Сейчас никто не знает, что было правдой, а что — нет. Ни мы, ни Мелисса, ни те, кто поехал в бункер. У них нет тел. Нет следов борьбы. Нет ни одной объективной улики. Он поднял на неё глаза: — А значит… никто не может быть признан виновным. И никто — невиновным. Фраза ударила неожиданно сильно. Как будто её аккуратно, но больно ткнули туда, где уже было больно. — Ты пытаешься сказать… что мы можем ошибаться? — спросила Арья, чувствуя, как ладони снова вспотели. — Все могут, — сказал он. — И мы тоже. Особенно мы. С нашим коктейлем из наркотика, паники и фильмов ужасов в голове. В его голосе прозвучало что-то тяжёлое, невысказанное, но Арья не стала переспрашивать. Она опустилась на стул. Казалось, воздух в квартире стал плотнее, тяжелее. — Кит… если всех накачали этим… чёртовым веществом… значит, убийца мог и не нападать на Джуди? Мы могли… видеть то, чего не было? Ей было неприятно даже произносить это вслух. Сцена с Джуди была настолько яркой, настолько… настоящей, что мозг бунтовал против мысли, что это может быть иллюзией. — Я не знаю, — честно признался он. — Вот именно в этом проблема. Он раздражённо провёл ладонью по столу, сдвигая крошки и какой-то бумажный чек, будто они мешали ему думать. Снова тишина. Но уже не пустая — густая, тревожная, как предгрозовой воздух. — Знаешь, что сказала Мелисса? — продолжил он. — «Пока нет доказательств — каждый остаётся невиновным. Даже Гейсли». Имя отделилось от фразы, как ледяной кусок, и с глухим звуком упало внутрь неё. Уорнон Гейсли. Ноксвиллский душитель. Легенда местных страшилок, обещанный монстр под кроватью. — Но, если не он… значит… — она не договорила. Слишком страшно было закончить фразу. Значит, кто-то другой. Значит, кто-то свой. Значит… Кит покачал головой, будто хотел остановить эту ассоциацию на полпути. — Просто помни: сейчас любой вывод может оказаться ошибочным. Любыми словами можно манипулировать. Любой из нас мог видеть не то, что было. Арья задумалась. Он не пытался успокоить её. И это даже немного радовало — ложного успокоения она сейчас вынести бы не смогла. Он пытался удержать её от паники. И от того, чтобы она первым делом нашла «удобного виноватого» и вцепилась в него. Презумпция невиновности. Не только юридический термин, а какая-то извращённая часть игры убийцы. Как будто кто-то специально вытер все следы, чтобы они топтались в этой серой зоне — никто не виновен, никто не чист. Невозможно обвинить никого. И подозревать — всех сразу. Арья обхватила кружку с кофе, притягивая тепло к пальцам, как будто та могла защитить от этой липкой неопределённости. — Кит… а ты… ты сам чему веришь? — спросила она тихо. Он поднял голову. Посмотрел прямо в глаза. Долго. Тяжело. Как будто искал в её лице что-то очень важное, ориентир, за который можно зацепиться. И впервые она увидела на его лице не просто усталость — растерянность. Для человека, который всегда «знает, как правильно», это было почти страшнее любых угроз. — Я верю… — начал он медленно, осторожно. — …что кто-то очень хочет, чтобы мы сами дошли до неверных выводов. Чтобы мы сами начали подозревать друг друга. Чтобы мы запутались. Арья почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Он продолжил: — Я верю, что мы — в чьей-то игре. И что пока мы сохраняем сомнение… — он чуть улыбнулся краешком губ, но вышло мрачно. — …мы защищены. Хоть как-то. Он вздохнул. — Но если кто-то из нас решит заранее, кто виноват… — Тогда? — выдохнула она, уже почти зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух. Кит отвёл взгляд. — Тогда мы сделаем именно то, что он от нас хочет. Эти слова прозвучали как предостережение. Как намёк. Как будто он боялся сейчас не убийцу — а их собственных ошибок, их готовности глотать простые объяснения. Арья прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. — Значит… пока никто не виновен? — она сама удивилась, насколько хрипло прозвучал вопрос. — Пока никто, — подтвердил он. — Даже те, на кого страшно подумать. Она почувствовала, как сердце болезненно сжалось. «Даже те, на кого страшно подумать». Это мог быть кто угодно — отец Мии, шериф, кто-то из их класса… кто-то из них самих. Кит вдруг заметил её выражение лица, склонился чуть ближе и тихо добавил: — Эй. Я не про тебя. Но её тревога от этих слов только усилилась. Потому что впервые за всё время она честно подумала: а если и правда никто из них не понимает, что происходит? А если убийца — не тот, кого все ожидают? А если опасность — не снаружи, а совсем рядом, ближе, чем они готовы допустить? Кит, словно почувствовав, как её начало трясти, выпрямился и более практичным тоном сказал: — Всё. Мы поедем в участок. Там будет безопаснее. Вместе с другими. Пока мы держимся вместе — всё нормально. Он говорил спокойно, мягко. И в этой мягкости чувствовались усталость, сомнения и страх, который он отчаянно пытался спрятать за правильными словами. Арья поднялась, допила остатки кофе одним глотком — он уже успел остыть, горечь легла на язык. Она постаралась выдохнуть глубже. Но страх, поселившийся где-то под рёбрами, никуда не уходил. Мысль о том, что никто не виновен, была не утешением. А новой, ещё более страшной формой неизвестности. Собирались они молча — слишком молча даже для их обычных утренних ритуалов. Кит не отводил взгляд от двери, будто ожидал, что она вот-вот распахнётся сама по себе. Арья пыталась не думать о сне, но его голос — «я всегда выберу тебя» — всё ещё стоял у неё в ушах, отзываясь мерзким холодом под рёбрами. Она накинула куртку, шапку, шарф — всё автоматически, как по чек-листу. Проверила карман с телефоном, ключом от дома. Лямка сумки неприятно врезалась в плечо. — Пошли, — сказал Кит, глядя на экран часов и проверяя карман с ключами и удостоверением. — Мелисса хочет, чтобы мы приехали раньше остальных. — Ладно, — только и ответила она. Подъезд оказался тише обычного. Ни соседских шагов, ни запаха жареного лука, ни приглушённого гула телевизора из квартиры напротив. Тишина была настолько плотной, что Арья поймала себя на том, что затаила дыхание, пока они спускались по лестнице. Это паранойя. Просто паранойя. Обычное утро. Обычный дом. Просто ей теперь любой коридор кажется тоннелем. На улице воздух был колючим, снег скрипел под ногами, машины редкими островками стояли вдоль дороги. Они сели в такси — водитель бросил короткое «Доброе утро», посмотрел в зеркало заднего вида на их помятые лица, но благоразумно промолчал. Навигатор вёл маршрут к участку, но казалось, будто машина едет медленнее обычного, как в плохих снах, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места. Морозный воздух за окном сжимал пространство, дорожные знаки проплывали мимо слишком медленно. Пока они ехали, телефон Арьи снова завибрировал. Пальцы сами сжались. Она вздрогнула — слишком резко, будто её ударили током. Лукас: «Мы уже на месте. Мия в норме. Итан злится. Джек что-то скрывает». Она набрала: «Скрывает что?» Пока сообщение отправлялось, она почувствовала, как Кит чуть напрягся рядом — краем глаза он заметил свет экрана, но не стал тянуться. Ответ пришёл быстро: «Не знаю. Но похоже, он боится, что его обвинят». Арья: «Почему?» Пауза. Лукас: «Скажешь, когда приедешь. Это странно». Кит мельком глянул на экран, когда телефон снова погас у неё в ладони, но ничего не сказал. Только напряг линию челюсти, глаза сузились. Его лицо будто говорило: чёрт, начинается. Такси плавно остановилось возле участка. Серое здание казалось ещё более мрачным на фоне белого снега. Над входом тускло горела вывеска, у дверей валялся окурок. Кто-то уже успел выкурить свою тревогу до них. Возле входа стояли трое. Лукас — руки в карманах, куртка не застёгнута до конца, воротник поднят. Волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, словно он не спал вовсе или спал по пятнадцать минут. Он выглядел как человек, который держится на упрямстве и никотине. Мия — бледная, будто после долгого сна или обморока. Шарф обмотан слишком туго, пальцы вцепились в его край. Она казалась хрупкой, но держалась прямо, как будто силой воли не позволяла себе согнуться. И Итан — весь из углов и нервных жестов. Вечно злой по умолчанию, но сейчас эта злость явно была щитом от паники. Он то сжимал, то разжимал кулаки, взгляд бегал по парковке, по окнам участка, по ним. Чуть поодаль — Джек. Он сидел на металлическом стуле, придвинутом к стене участка, уткнувшись локтями в колени и ладонями в лицо. Будто пытался стать невидимым. На фоне остальных он выглядел… опустошённым. Как будто у него забрали не только сон, но и опору. Плечи сгорблены, куртка застёгнута, но рукава закатаны до локтей, повязка под ними едва видна. — Наконец-то, — выдохнул Лукас, первым подойдя к Арье. В голосе — облегчение, смешанное с нервной дрожью. — Думал, вы застряли. Арья перевела взгляд на Мию. Та попыталась улыбнуться, но улыбка вышла тусклой, растянутой, будто нарисованной на лице маркером. — Всё нормально? — тихо спросила Арья, делая шаг ближе. Мия вздрогнула, как от оклика, но кивнула. — Да… — она сглотнула. — Я просто… устала. И этот допрос… Они считают, что я могла… — она осеклась, будто сама испугалась продолжить и произнести вслух «подсыпать», «участвовать», «соврать». Кит нахмурился, голос его стал официальным, почти служебным: — Никто здесь не обвиняемый. Вы — потерпевшие. Пока доказательств нет — никто не виноват. Итан хмыкнул, коротко и зло: — Звучит красиво, Батлер, — он слегка передразнил ударение, — но я видел, как на меня смотрела та баба-офицер. Если бы могла, уже запихнула бы меня в камеру для профилактики. — Потому что ты ведёшь себя как псих, — тихо, но жёстко рявкнул Лукас. — И стоишь, как будто вот-вот кому-то врежешь. — Как? Мне нельзя злиться, что мы чуть не сдохли? — огрызнулся Итан, шагнув ближе, но остановился. — Можно, — вмешалась Арья, прежде чем они снова сцепятся. — Просто не на всех подряд. Лукас в ответ бросил на неё благодарный взгляд. Итан отвернулся, будто не хотел, чтобы кто-то видел, как у него дрожит подбородок. Можно было поклясться, что его трясёт — не от злости, а от страха, который он тщательно прятал за матами и агрессией. Отстранившись от этой мини-стычки, Арья осторожно подошла к Джеку. — Джек? — позвала она негромко. Парень медленно поднял голову. Глаза были красными, но не от слёз — от бессонницы. Взгляд мутноватый, тяжёлый. Он посмотрел на неё так, будто оценивает, реальна ли она. — Ты в порядке? — спросила она, не найдя умнее вопроса. — Нет, — честно ответил он, даже не пытаясь смягчить. — И, кажется, никто из нас — тоже. Кит скосил на него взгляд: — Мелисса сказала, ты что-то вспомнил? — в его голосе явно читалось: «И это может аукнуться всем». Джек сжал губы до тонкой линии. Мия чуть напряглась, Итан выпрямился, как хищник, почуявший движение, Лукас застыл, вцепившись руками в ремень рюкзака. — Я… — он замялся, глядя куда-то мимо их плеч. — Я не знаю, что вспомнил, а что… приснилось. Понимаете? — он посмотрел на них по очереди. — Я не знаю, что там было реальностью. Слова прозвучали как удар. Не обвинение — признание собственной беспомощности. — Я видел… — он сглотнул, пальцы непроизвольно сжались на коленях. — …что человек в маске стоял ближе, чем я думал. Очень близко. Но я не видел его лицо. Я не уверен, что он вообще был там. Арья почувствовала, как по коже пробежали мурашки, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника. — Ты думаешь… это галлюцинация? — спросила она. — Всё? — Я думаю, — тяжело выдохнул Джек, — что, когда нет тел, нет записей, нет чётких следов, нет даже нормальных порезов на моей грёбаной куртке… — он дёрнул молнию, показывая почти аккуратную повязку на плече, — …может быть, всё, что я помню, — не настоящее. Врачи уже успели сказать, что я мог удариться, мог порезаться о какой-то металлолом. Им так проще. Итан сжал кулаки так, что костяшки побелели: — Ты шутишь? Мы видели, как тебя… как он… — голос сорвался. — Видели? — тихо повторил Джек, глядя на него. — Или думали, что видели? Фраза ударила по всем сразу. По Арье — особенно. Перед глазами вспыхнуло: стекло, её кулаки, кровь, нож, маска. Всё сразу. Но если это было не так? Если там и правда не было никого, кроме них? — Джек… — начала Арья, чувствуя, как в горле становится сухо, — что именно ты пытаешься сказать? Он поднял на неё взгляд. Глаза — тёмные, усталые, но в глубине пульсировало что-то ещё: страх перед собственными мыслями. — Я пытаюсь сказать, — произнёс он медленно, выделяя каждое слово, — что если наши воспоминания ненадёжны… то мы не можем быть уверены ни в одном факте. Ни в убийце. Ни в событиях. Ни… — он сделал паузу, — друг в друге. Мия тихо пискнула, будто её ударили по нерву, и прижала руки к груди, сжимая шарф. Лукас побледнел ещё сильнее. Итан шагнул ближе к Джеку, как будто хотел заткнуть ему рот, но Кит опередил его взглядом. Арья почувствовала, как земля уходит из-под ног. Потому что прозвучало то, о чём все думали — но никто не решался сказать вслух. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на каждого — на Лукаса, на Мию, на Итана, на Джека, на Кита — и в каждом на секунду видит «Маску». И от этого стало мерзко. Кит, стоящий рядом, тихо выдохнул: — Именно это и опасно. Все повернулись к нему. Кит говорил спокойным, ровным голосом, чуть тише, чем обычно: — Когда нет доказательств, пустота начинает заполняться догадками. Подозрениями. И люди начинают видеть угрозу там, где её нет. И пропускают — там, где она есть. Он провёл рукой по волосам, словно пытался отогнать навязчивые мысли. — И именно так рушатся группы, — спокойно продолжил он. — Друзья, семьи, команды. Именно так убийца выигрывает, — он задержал взгляд на каждом: на Мие, на Лукасе, на Итане, даже на Джеке, который опустил глаза обратно в ладони. Лукас сглотнул, кадык нервно дёрнулся: — Значит… что нам делать? — спросил он, и в голосе было больше растерянности, чем привычного юношеского бравада. Кит ответил быстро, уверенно — слишком уверенно, как будто вслух говорил не только им, но и себе: — Мы держимся вместе. Мы никого не обвиняем. Ни одного из нас. Пока нет фактов — никто не виновен, — он выделил последнее, глядя на Итана, который уже успел косо посмотреть на Джека, и на Мию, которая смотрела на всех сразу огромными глазами. На мгновение в воздухе действительно повисло ощущение, будто они — группа, команда, что-то цельное. Как будто если они сейчас возьмутся за руки, то выстроят живой круг обороны против идиота в маске. Но только на миг. Потому что дверь отдела громко распахнулась, ударившись о стену. На пороге появилась Мелисса Хоуп. Бледная, с помятым бейджем и измятым воротником рубашки, волосы собраны в небрежный хвост. У неё был вид человека, который не спал как минимум сутки. В руках — папка, сжатая так, будто она могла выскользнуть. Она оглядела их быстро, цепко, задержавшись на каждом лице на долю секунды дольше, чем нужно, и жестом позвала всех: — Все в конференц-зал, — голос был хриплым, но безапелляционным. — Срочно. Нашли… кое-что. И по тому, как она сказала «кое-что», как дернулась мышца на щеке, стало ясно: это «кое-что» может либо очистить всех… либо разрушить их окончательно.