Под маской

Ад пахнет дешевым сигаретным дымом, потом и дезинфицирующим средством. Или, по крайней мере, так пахла «Студия В», один из цехов империи Валентино. Воздух был вязким, густым, им было тяжело дышать. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу, и никакой, даже самый сильный парфюм, не мог перебить этот запах фальши и отчаяния. Энжел Даст стоял под софитами, которые жгли кожу, словно микроскопические солнца. Его тело, залитое лосьоном и потом, блестело под их безжалостным светом. Музыка - тупой, механический бит - глушила мысли, но не могла заглушить внутренний голос, который сегодня был особенно настойчив. Целый день. Весь его чёртов день. И всё ради этого. — Кат! Энжел, милый, куда ты смотришь? Во вторую камеру! Не в потолок, блять! Голос ассистента режиссера, хриплый от крика и сигарет, прорезал гул. Энжел моргнул, заставил себя улыбнуться. Ослепительно, по-идиотски радостно. Он обвил руками шею партнера - крупного, туповатого демона с бычьей шеей по имени Дюк - и притянул его к себе, изображая страсть. Дюк, по сценарию, должен был подхватить его на руки с животным рыком. Но он, как и большинство его мозговых клеток, сегодня явно отсутствовал. Дук тупил с самого утра. Путал позы. Не туда смотрел. Его реакция была медленной, деревянной. Каждый дубль превращался в пытку. Валентино, сидевший в дальнем углу съемочной площадки в темноте, курил свою длинную сигарету в мундштуке. Он не произносил ни слова. Просто наблюдал. И это молчание было страшнее любой истерики. — И… действие! — крикнул этот сраный Ассистент режиссер, устало потирая переносицу. Энжел выполнил свою часть - изобразил идеальный томный взгляд, облизал губы, издал стон, который должен был звучать как предвкушение. Подошла кульминационная сцена. Дюк должен был рывком поднять его. Но вместо резкого, динамичного движения, он неуклюже взмахнул руками, схватил Энжела под мышки, как мелкого сонного кота, и с пыхтением попытался оторвать от дивана. Получилось жалко, несексуально и смешно. Это была ошибка. — Кат! Блять, Дюк! Ты что, не читал сценария? Или из за того что работаешь сегодня со звездой, мозги нахуй вышибло?! — завопил ассистент. Но это была последняя капля. Из темноты, плавно, как акула, вышел Валентино. Сигарета в его руке была длинным красным углем в полумраке. Его яркие красные глаза светились холодным, нечеловеческим терпением, которое только что лопнуло. — Всё. Хватит, — его голос был тихим, но он прорезал всю площадку, заставив музыку тут же выключить. — Все на перекур. Кроме этого мозгоёба. Ты у меня сейчас родную мать забудешь. Команда, не глядя на Дюка, стала быстро расходиться, словно от эпидемии. Энжел поспешно схватил халат, накинул его на плечи, чувствуя ледяной ком в животе. Он знал, что будет. Дюк, тупо улыбаясь, стоял посреди площадки, потирая затылок. — Босс, я просто.. — Заткнись, — Валентино подошел вплотную. Он был выше, тоньше, и от него исходила волна такого абсолютного, концентрированного презрения, что Энжелу стало даже жалко этого бедолагу. — Ты, уёбище бестолковое, сегодня с самого утра тратишь моё время. Мои деньги. Мои нервы. Ты думаешь, я сюда благотворительность пришёл устраивать? — Нет, босс, я просто… — Дюк попытался отвести взгляд, но что то не давало ему отвернуться. — Просто что? Череп слишком толстый, что к мозгу кислород не доходит чтобы даже запомнить, куда срать сходить? Руки не из того места растут? Я тебя нанял за одно - за твоё тело и за умение им пользоваться. А ты, паскуда, даже с этим не справляешься. Валентино сделал затяжку, выпустил дым прямо в лицо Дюку. — Знаешь, что происходит с бракованным товаром? Дюк попятился, и в его тупых глазах наконец-то мелькнул страх. —Босс, я исправлюсь, я… Но было поздно. Движение Валентино было столь быстрым, что Энжел едва его уловил. Длинная, изящная рука метнулась вперед. Не кулак. В ладони сияло золотое сияние. Револьвер из ангельской стали. Пуля вошла в грудь Дюка с громким, влажным звуком, похожим на разрывание мокрой ткани. Дюк ахнул, глаза его округлились от непонимания. Он посмотрел вниз, на грудь, на кровь вытекающая из его грудной клетки, будто пытаясь осознать, что сейчас произошло. Кровь, густая и темная, хлынула, заливая блестящий накачанный торс, капая на глянцевый пол студии. А так же, и заляпав руку Валентино. Валентино, не меняя выражения лица, вонзил дуло револьвера прямо тому в грудь. Хруст костей был отвратительным. Глаза Дюка закатились. Валентино выдернул руку. Тело рухнуло на пол с глухим стуком, окончательно и бесповоротно. Тишина. Только тихий шипящий звук от софитов да щелчок зажигалки - Валентино закурил новую сигарету, спокойно глядя на труп. — Уберите эту хуйню, — бросил он в пространство. — И наведите порядок. Съемки заканчиваем. Завтра, в десять утра, новый актёр и новый дубль. Я не потерплю непрофессионализма. Энжел стоял, вжавшись в стену. Он видел смерть на этих съемках и не раз. Но эта… эта холодная, будничная жестокость, как отмахивание от надоедливой мухи, всегда выбивала почву из-под ног. Его тошнило. От страха. От ненависти. От беспомощности. И от того, что таким сильным оружием Валентино раскидываться на обычных бедолаг. Ему совсем крышу снесло. И это плохо. Но следом за ужасом пришла волна облегчения. Конец. На сегодня конец. Он сможет уехать. И уедет он в отель. В тишину бара. К Хаску. К тому поцелую, который теперь висел между ними невысказанным вопросом. Энжел торопливо завязал пояс халата, и направился в сторону гримерки где остались его вещи. Да, Хаск был трезв тогда. Он не оттолкнул. Он… промолчал?.. Что это значило? Надо будет разобраться. Надо будет что-то сказать. Собраться с духом и сказать хотя бы «привет» или «как дела» без этого идиотского дрожания в голосе. Он уже почти вышел из павильона, мысленно прокручивая возможные варианты разговора, когда голос остановил его ледяным прикосом. — Энжел, дорогой. Зайди-ка в мой кабинет. Сейчас. Валентино не смотрел на него. Он вытирал окровавленную руку шелковым платком, уже двигаясь к выходу. Приказ не обсуждался. Блять. Да что ему нужно.. Кабинет Валентино был полной противоположностью студии: тихий, прохладный, оформленный в стиле арт-деко с дорогой мебелью и баром. Здесь пахло дорогим табаком, кожей и властью. Энжел сдесь бывал, но редко. В основном лишь в гостевой комнате с диваном, и то особо ничего не рассматривал. Валентино опустился за массивный черный письменный стол и указал на кресло напротив. Энжел сел, стараясь не сутулиться. — Выпьешь со мной? — Валентино уже наливал себе что-то янтарное. — Нет, спасибо. Валентино нахмурился, пожал плечом и сделал глоток. Долго молчал, изучая Энжела своим многосоставным взглядом. Потом спокойно, почти задумчиво начал. — Ты знаешь, я много в тебя вложил, паучок. Много. Я сделал из тебя звезду. Ты был… огоньком. Ярким, жадным, ненасытным. Зрители тебя обожали. Ты приносил деньги. Много денег. Он поставил бокал. — Но что-то сломалось. В последнее время… твои работы залетают хуже. Цифры падают. Отзывы уже не те. Ты стал каким-то вялым. Механическим. Как будто тебя там, внутри, нет. Осталась только оболочка, которая делает заученные движения. Энжел почувствовал, как холодеют пальцы. Он пытался найти оправдание, но язык не слушался. — Я стараюсь, Вал. Просто.. — Я не продаю «стараюсь», — голос Валентино стал острее, как лезвие. — Я продаю результат. Эмоции. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь в пустоту между дублями? Как твоя улыбка стала… резиновой? Зритель это чувствует, детка. Он чувствует фальшь. И он уходит. К другим, более голодным, более… жаждущим славы. Он встал, прошелся за креслом, положил руки Энжелу на плечи. Прикосновение было холодным, тяжелым, как кандалы. — Ты был дорогой игрушкой, которая перестала ебать так, как надо. Которая больше никому не приносит удовольствия. И это проблема. Моя проблема. Потому что ты - мой актив. И актив должен приносить прибыль, а не убытки. Его пальцы впились в мышцы плеч, почти болезненно. — Мы запускаем новую линейку фильмов. Жестче. Экстремальнее. Зритель требует крови. Настоящих эмоций. Страха. Настоящей боли. Ты понял, о чем я? Энжел понял. Понял слишком хорошо. Ледяная волна страха накрыла его с головой. — Вал, я не уверен, что.. — Я не спрашиваю, уверен ты или нет, — Валентино наклонился, его губы почти касались уха Энжела. Его шепот был сладким, как яд. — Я сообщаю тебе, как будут идти дела если так и продолжиться. Так что либо собираешь свою разваливающуюся хуеву тушку в кучу и начинаешь работать так, как надо, либо… Он отпустил его плечи, снова сел за стол, сделал еще один глоток. — Либо ты становишься тем, чем стал Дюк. Расходным материалом. Только в отличие от него, тебя выбросят не на свалку студии, а на настоящую. В ту канаву, из которой я тебя когда-то подобрал. Ты помнишь ту канаву, Энжел? Запах гнили? Крыс? Как тебе было холодно и страшно? И как я, великодушно спас тебя? Энжел помнил. Каждый кошмарный момент. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Лучше бы не находил.. — Отлично. Значит, мы понимаем друг друга, — Валентино улыбнулся, показав острые зубы. — Завтра в десять. Новый партнер. Новый сценарий. И я хочу увидеть в тебе ту искру, что была раньше. Любой ценой. Свободен. Энжел встал. Ноги его едва слушались. Он вышел из кабинета, прошел по длинному коридору, мимо равнодушных охранников, и заскочив в гримёрку переодевшись, вышел на задний двор студии, где обычно ждал его лимузин. Но сегодня машины не было. Не удивительно. Охранник у ворот пожал плечами. «Босс сказал, тебе полезно пройтись. Освежить голову». Так оно и было. Валентино давил, ломал, отбирал последние опоры. Даже эту мелкую привилегию. Энжел закутался в плащ поверх костюма и пошел. Куда? В отель. Это был единственный маяк. Но теперь и этот путь казался отравленным. Что он скажет Хаску? Как сможет смотреть на него, зная, что завтра ему снова придется лезть в грязь, еще глубже, еще грязнее, чтобы не оказаться в канаве? Как он может прийти после того, что видел и что слышал, и попытаться говорить о каком-то трепетном, пьяном, нелепом во всех смыслах поцелуе? Бред. Он шел по темным, вонючим улицам Пентаграммсити, и каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Валентино вырезал из него сегодня всё: остатки самоуважения, призрачную надежду на передышку, даже эту глупую радость от мысли, что его где-то ждут. Ведь он всегда сам всё и портит. Хотя Дюк сам сегодня тупонул. Не его вина. Что ему теперь делать с Хаском? Не было ответа. Только холод, сжимавший горло, и тяжелый, сладковатый запах порока, из которого, казалось, уже не было выхода.